Текст книги "Харза из рода куниц (СИ)"

Автор книги: Михаил Рагимов

Соавторы: Виктор Гвор
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)

– Кунаширцы, – подтвердил шофер. – Их форма.

Буханка, рыкнув движком, развернулась на пятачке и выскочила на трассу, нарушив с десяток правил за раз.

– Вот звери, – с неприкрытой завистью вздохнул притормозивший водитель. – Всегда так ездят. Привыкли у себя через джунгли ломиться!

– На Кунашире джунгли? – удивилась девушка. – Настоящие?

– Ну не джунгли, скорее – жунгли. Похоже, но не совсем. Бамбучник, гречиха, лабазник, борщевик с иприткой. А они по всему этому рассекают, как по асфальту. Сволочи!

Портной встретил гостью с распростертыми объятьями. В отличие от гостиницы, в «лавке» всё было чинно, красиво и, наверное, даже благолепно. Пахло благовониями, финикийскими сладостями и чаем, льющимся в пиалу.

– Будет ли мне позволено называть Вас по имени, прекраснейшая! Старый Ганнибал ожидал Вас раньше. Надеюсь, задержку вызвали не неприятности?

– Ах, оставьте, – поддержала игру девушка. – Зовите меня Наденькой. А почему Вы изволили меня ожидать?

– А что Вы хотите? Если в «Засохший веник» одна и в рваных джинсах, заезжает нимфа, прекрасная настолько, что этот сарай начинает соответствовать своему формальному названию, значит, у старого Ганнибала будет очень интересный заказ. Вас уже пригласили на приём к наместнику?

– Пока нет, – улыбнулась Надя.

– Обязательно пригласят. Вам нужно платье для приёма, некоторое количество повседневной одежды, и…

– Скажите, от Вас сейчас вышли люди, – спросила девушка, – в очень интересной форме. Можно ли сделать такую и мне? Конечно, без их герба. Я планирую посетить Курилы…

– У Вас отличный вкус, Наденька, – воскликнул мастер. – Но у старого Ганнибала есть интересная идея. Я хочу предложить моим предыдущим гостям немного улучшить эту модель. Как Вы посмотрите на то, чтобы именно Ваш комплект стал образцом моего предложения?

– Как Вам будет угодно! – рассмеялась Надя.

Игру собеседника она понимала прекрасно. Мастер хочет изготовить пробный образец своей продукции за её счёт – святое дело! Затраты окупятся в тщательном исполнении её заказа. А старый Ганнибала профессионал такого уровня, каких уже не существует в текущий суматошный век. Главное, не лезть с полезными советами дилетанта и женскими хотелками, объяснить которые сама не можешь. А чувствуя себя должным, маэстро соорудит такой шедевр, каких не увидишь в самом счастливом сне.

– Давайте, я сниму с Вас мерку, и в полдень седьмого всё будет готово. Прошу на подиум. Фима, бездельник, записывай! Наденька, ещё один вопрос. У Вас есть сопровождающий на приём у наместника?

Надя покачала головой. Ганнибал понимающе улыбнулся:

– Как Вы смотрите, чтобы составить компанию Главе одного нашего клана? У него как раз встречная проблема.

– Какого клана? – насторожилась Наденька. Не первый раз её сватают. Конечно, бояться нечего, но…

– Того самого, чья форма Вам так понравилось. Ваш потенциальный спутник – невероятный человек! Говорят, он в одиночку перебил четыре роты отборных бойцов и захватил два японских линкора. А с виду, да и в общении – очень приятный человек!

Надя рассмеялась:

– И как зовут Вашего приятного человека, который захватывает японские линкоры?

– Тимофей Матвеевич Куницын-Ашир. Да вы только что видели его с сестрами.

Сахалинская пальма. На самом деле, разумеется, пихта. Именно эта растет на тихоокеанском побережье Кунашира, в районе мыса Плоскогорный

[1] Наследницей рода считается сестра наследника. То есть, сестра, дочь, внучка, племянница и т.д. главы рода, в зависимости от того, кто первый в очереди наследования. Если у наследника несколько сестер, все они являются наследницами. Хотя ни одна из них ничего не наследует. Истории неизвестны случаи, когда женщины становились главой рода. Даже Ярослава Великая – не глава рода. Хотя императрица, да.

[2] Извозчик – не водитель кобылы, а самый обычный таксист.

Глава 16

Шутки про полосатость жизни Тимофей всерьез не воспринимал. Но в последнее время вспоминал всё чаще. Под конец прошлой жизни черное шло сплошной массой. Бурным потоком, словно горная речка с истоком в привокзальном сортире. И, как и любая жизнь, раскрашенная под зебру, каурая или серо-буро-малиновая в мелкую крапинку, закончилась жопой. Сиречь, летальным исходом.

Но ведь потом события пошли лучше. Ожил, да еще и удачно, супостатов перебил, обзавелся сестрёнкой и немалым хозяйством, в котором дела в гору поперли. Войну выиграл. Магию в себе обнаружил с парой не задокументированных функций. Чем не белая полоса?

И Харза, вслух говоря о своем неверии в подобные суеверия, ждал начала чёрной полосы, на шаг приближающей к зебриной заднице.

В четвертак с утра к причалам завода подгребло судно, которое и лоханкой-то назвать опасно – честное хозяйственное изделие оскорбится. Ржавое корыто с полумертвым дрыгателем. Подгребло честь по чести, с остановкой на подходе и вежливым испрашиванием разрешения по рации, настолько хриплой, что пришлось перекрикиваться через мятый жестяной матюгальник. Экипаж древней, но немаленькой бандуры состоял из двух десятков мужиков. А пассажиров насчитывалось мало что не втрое. Женщины, дети, старики.

Само собой, приняли. И отправили, для начала, в заводскую столовую. А куда ещё? Тепло, светло, и покормить чем найдется. Завтрак на такую ораву никто не готовил, понятное дело, но кашу сварить недолго. Да и тушняка с иной консервой запас есть. Сначала явных некомбатантов обработали, потом дело дошло и до мужиков. С ними тоже быстро разобрались. С одной заминкой.

Здоровая такая заминка, черная, обросшая, только глаза посверкивают между лохмами и бородищей. Леший лешим. Или цыган. Переговорил наскоро с Патраковым, и направился прямо к Куницыну, вышедшему глянуть на табор.

– Вот, Тимофей Матвеевич, – представил гостя Патраков. – Это Савелий Крабов. Старший артели. Предложение у них к Вам имеется. Или просьба. Вы уж выслушайте, окажите милость.

Харза хмыкнул. Предложение, ага! Случилось что-то, теперь бегут, защиту ищут. Но послушать-то можно. Кивнул гостю.

– Мы в Ходже[1] жили, – начал Савелий и сам себя оборвал. – Ваше благородие, может, я сразу клятву дам, что ни одного слова против правды не скажу? Чтобы потом по второму разу не повторять?

– Круто начал, – усмехнулся Тимофей. – И не боишься?

– Так я врать и не собираюсь, – пожал плечами Крабов. – Мишка, вон, клятву давал, а живой, хоть и трепло треплом. Чтобы сомнениев у вас не было.

Тимофей пожал плечами, хочешь – клянись. Заодно, пока бегали за артефактом, столик с табуретками установили и миску каши с мясом гостю принесли.

– На Ходже мы жили, – по второму разу начал «приведённый к присяге» Крабов. – Понемногу всем занимались. И лесом, хоть и не очень он у нас, и рыбкой. И тюленей добывали, браконьерство это, но было, не скрываю. К николаевским, – он махнул шевелюрой в сторону Мишки, – нанимались. К япошкам ходили, разок к Американским берегам догребли. Да и золотишко мыли, есть у нас пара ручейков. Повыбрали головы, но хвосты еще добрые. В общем, на жизнь хватало. По этой весне хмырь один нарисовался. Сказал, что оне не просто хмырь, а князь Самохватов. Заявил, что мы на его земле живём, и должны ему с каждого промысла долю платить. И с того, что раньше добыли, тоже отдать.

– Что ж ты целого князя хмырём называешь?

– Князья-то настоящие в нашу глушь лично не поедут. А этот, – Крабов махнул рукой. – И дружина у него… Бандиты бандитами. Хуже нас. Но много. Мы поначалу хотели их прикопать. У нас ведь как? Закон тайга, медведь – хозяин. Стоят ботинки на берегу моря, значит, хозяин купаться ушел. Мы бы их «ушли», но не знаем, где их главное логово искать, чтоб под корень выжечь. А они-то наш дом нашли. Баб с детьми не спрячешь. А тут из Николаевска малява пришла. Мишка, мол, подался к барину служить, который большую силу взял. И что тебе люди толковые нужны. Вот мы посовещались, да вчера по утречку загрузились всем табором и двинулись. Татарку[2] проскочили, а дальше со свистом.

Не зря к Тимофею ассоциация с цыганами пришла. Крабов и сам свой личный состав табором называет.

– В общем, просим мы баб наших с детишками прикрыть, чтобы Самохват не добрался. Не даром, найдётся, чем заплатить. А ежели подойдёт кто из мужиков наших на службу по клятве, то любой готов. Хоть все. Все толковые, бестолковых медведи в детстве съели.

Тимофей задумался. Люди нужны. И поддельные князья не пугают совершенно, места на воротах на всех хватит. Но что за люди? Клятва штука хорошая, но и ее обойти можно.

– Так! Слушай сюда. Детей на расправу не выдам, тут без вопросов. А вот что вы делать собрались, если я вас на службу не возьму? Да ты ешь, Савелий, ешь!

– Дык мы того, – замялся Савелий. – Стволов подкупим, патронов. И обратно. Мы в своей тайге каждую тропку ведаем. Ни один супостат до зимы не доживёт.

– Ты их знаешь? – спросил Тимофей у Патракова.

– Кто со мной ходил – нормальные парни, – вытянулся Патраков. – Да и вообще, про ходжавских плохого ни разу не слышал. А под клятвой – можно на сторожевики взять, всяко лучше, чем те, кто сейчас.

– Коль, а ты, что думаешь?

– Согласен, – кивнул Перун. – У меня на сторожевиках сухопутные дружинники да рыбаки, их лучше по местам вернуть. Если мужики толковые, я бы взял.

Тимофей кивнул:

– Тогда так. Савва, ты пиши подробный список, кто что может, чем занимался и так далее. Посмотрим, прикинем. Коль, патрули подтяни. И пусть оружие проверят. Сегодня вряд ли, а вот послезавтра князёк и нагрянуть может. Чтобы даже, если на переговоры пойдет, из мешка ни один не вылез, – нажал тангенту. – Машка – Харзе.

– Здесь Машка, – ответила Петрова без рации, вынырнув из-за спины. Вот когда успела нехорошими диверсантскими привычками обзавестись? Или половым путем передаются?

– Пробей по Реестру. Князья Самохватовы. Есть такие? И, если действительно есть, то кто такие, чем занимаются. Прав Леший, не по чину князьям по таким дырам шляться.

– Вашбродь, а откуда Вы моё погоняло знаете? – удививился Крабов.

– В зеркало глянь! – расхохотался Тимофей. – И не погоняло, а позывной. «Погоняло»! Из кандальников, что ли?

– Мы – нет! – кивнул Савелий. – Деды наши – был такой грешок. И через одного, беглые. С Ходжи выдачи нет.

– И от нас не будет, – усмехнулся Тимофей. – Если что не так, сами разберёмся. Погоняла тоже в список впиши.

– Мишка, – шепнул Леший. – А чем позывной от погоняла отличается?

– Позывным можно по рации разговаривать, – так же тихо ответил Патраков. – Я ежели к Тимофею Матвеевичу по рации говорю, называю его по позывному: Харза. Коротко и понятно. И сквозь помехи слышно.

– Харза, – с уважением кивнул Крабов. – Солидный человек. Душевный.

Тимофей хотел было закатать коротенькую, на пару часов, лекцию, о том, чем на самом деле позывной отличается от прозвища[3], и как они правильно применяются в боевой обстановке. Но решил, что пока не стоит – личный состав только запутается напрочь. Да и вряд ли кто-то из нынешних вражин будет заниматься радио-электронной разведкой, и вычислять точное местонахождение абонентов. Да и тактическими ракетами тут не балуются. Дикие люди, дети наивного мира…

Раздав указания, Куницын хотел подняться к себе, но взгляд упал на грустную фигурку сестры.

– А ведь обещал, – пробормотал он себе под нос. И махнул девочке. – Наташ, поехали!

Радостная сестрёнка помчалась к буханке, заливаясь свистом.

Тимофей влез за руль, убедился, что все на месте, и рванул к банку Милкули.

Припарковался у скверика в квартале от нужного здания. Из приоткрытой двери степенно вышел Филя, перешагнув через порог. Под густыми перьями скрывались длинные ноги. С другой-то стороны, и не удивительно – рыблины охотятся, гуляя по мелководью. Пройдет много тысяч лет, и эволюционируют в подобие журавлей. Или нет.

Лисята выскочили из переноски и скрылись из виду. Наташа надела на глаза черную маску из плотной ткани. Такую в старом мире использовала одна из пассий Харзы. Не могла спать при свете.

Общую схему связи Тимофею объяснили. Зверьки передают информацию филину, устроившемуся в ветвях здоровенного ильма[4] у самого дома. А птица держит связь с девочкой. Напрямую у Наташи сил не хватает. Далеко. Передатчики – ретранслятор – приёмник. Первые два звена передвижные и очень мобильные.

Тимофей старательно пытался заметить лисят на подходе к зданию. Пока Наташа не произнесла:

– В подвале. Лезут в вентиляцию.

– А что хранилища там нет? – удивился Куницын.

– Нет, – отмахнулась девочка.

Дальше комментарий пошел почти постоянно:

– Фух вылез на первом этаже. Нет ничего похожего. Фых на втором. Тоже пусто. Вошли на третий. Разделились. Тут комната отдыха. С другой стороны решётка. В холодильнике сыр. За решёткой пусто. Выходят на четвёртый этаж. Зал для собраний. Пусто. Приёмная. Пусто. Кабинет главного.

– Блин, – не удержался Тимофей. – Как они это делают⁈ Ладно, двери закрыты! Но там же людей полно!

Говорил почти по себя, но Наташа услышала:

– Люди на двух первых этажах! Ой, какая гадость! Фух, брось это!

– Что случилось?

Девочка отмахнулась. Зато ответил Филя: в голову ворвался образ довольной рыжей морды, сжимающей в зубах фаллоимитатор. Держал его Фух как змею, у основания головы. Зачем вообще мужику эта фигня? Права Наташа, гадость!

– Есть сейф! – девочка замолчала, настроженно вглядывалась – даже уши напряглись. Наконец, ожила. – Не открывается. Ключ слишком тяжелый. Ой, молодцы! Сейчас они взорвут эту дрянь!

– Чем взорвут? – вскинулся Тимофей.

– Тротилом!

– Откуда у них тротил?

– В подвале два ящика. Принесут пару шашек…

– А подпалят как?

– Они же маги! Слабенькие, но подпалить шнур хватит!

Харза представил, как складывается здание в центре города из-за того, что лисята неправильно рассчитали заряд.

– Стоп! Не надо ничего взрывать! Я лучше придумал. Пусть положат взрывчатку, где взяли, и валят оттуда. Свою работу твои лисята сделали. Молодцы!

Выбирались рыжие куда дольше, чем заходили. Зато притащили здоровенную головку сыра, размером с колесо-докатку. Вес находки раза в полтора превосходил общий вес похитителей.

– Всё, можно ехать, – скомандовала Наташа, когда диверсанты, совершенно по-дельфиньи переговариваясь и хихикая, забрались в переноску, а филин устроился сбоку от хозяйки. – Что ты придумал?

– Сдам этих уродов жандармам. За два ящика тротила служилые землю рыть будут. И ваучеры эти, то есть вексели, зароют до полного сгорания.

– Что такое «ваучер»? – ожила Хотене.

– Оговорился. Но вообще-то, что-то вроде этих векселей. Вроде ценная бумага, и стоимость написана, а на поверку ломаного гроша не стоит.

В офисе схватился за телефон, в очередной раз пожалев об отсутствии сотовых.

– Жандармерия слушает! – ледяной женский голос

– Здравствуйте, барышня, – Тимофей был сама любезность. – Мне бы с полковником Шпилевским пообщаться.

– Кто спрашивает? – льда ощутимо прибавилось.

– Куницын-Ашир.

Голос стал нежным и воркующим. Прямо ангельский голосок:

– Одну секундочку, Тимофей Матвеевич!

В секунду барышня не уложилась. Но кто ж от женщин ждёт точности? Но и три минуты – прекрасное время.

– Тимофей Матвеевич? Только не говорите, что повесили ещё одного банкира!

– Не повесил, Борис Владимирович. Возможно, сегодня-завтра, князька пристрелю.

– Это кого? – голос Шпилевского построжел.

– Некто Самохватов. Не знаете такого?

– А, – произнёс полковник. – Этого можно. Уже и князем представляется, бандюган охамевший! Хабаровское отделение за ним пять лет гоняется, у него на руках крови…

– Так его ловить или сразу того?

– Можно и сразу, – Тимофей даже по телефону видел, как жандарм пожал плечами. – Хоть со всей бандой. Хабаровчане пять лет с ними ничего сделать не могут, а мы с первого налёта уничтожим! Сделаете?

– Не смею Вам отказать! Лишь бы наш смертничек на свою казнь явился.

– Там, кстати, за него награда объявлена хабаровским наместником. Если память не изменяет, десять тысяч за самого, по три за ближников, и за остальных по сотне рубликов. За обычных-то не так много, но лишними не будут.

– Ничего, ничего. Курочка по зёрнышку клюёт, а весь двор в говне. Десять старушек – рубль, сто бандитов – десяток тысяч.

Куницын подумал, что в этом мире Достоевский мог и не выстрадать своё гениальное произведение, за что местные школьники сказали бы ему большое спасибо. Но нет, у Шпилевского цитата даже не из Федора Михайловича, а из анекдота по мотивам, диссонанса не вызвала.

– Ещё что-нибудь, Тимофей Матвеевич?

– Борис Владимирович, а вы обыск в банке Милкули делали?

– Да, а что?

– У них в подвале, в дальнем от входа левом углу за кучей тряпок лежат два ящика с армейской маркировкой. Внутри тротил.

– Что⁈ Это точно?

– Двадцать минут назад лежали. Можно сказать, своими глазами видел. Источники информации не просите, не сдам.

– Если подтвердится, я Ваш должник!

– Ни к чему, Борис Владимирович, какие долги между приличными людьми? Впрочем, если несложно, там, в сейфе, что в личной комнате отдыха, векселя Алачевские. Сожгите их, на хрен. Я обещал одной юной барышне, что Вы это сделаете.

– И сделаю! – рассмеялся полковник. – Для Натальи Матвеевны не жалко!

Тимофей положил трубку. До чего душевные люди жандармы, когда за твоих врагов им плюшки от начальства прилетают! Ещё и транспорт пришлют, трупы забрать.

Списки вновь прибывших, конечно, давно составили. И доставили. И напротив каждой фамилии стояли галочки. Красным карандашом – Машкины, синим – Перуна. У большинства фамилий – по две. Начальники служб обнаружились там, где и ожидал Тимофей. Сидели в комнате отдыха и с пеной у рта корпели над теми же списками. Людей делили.

– Товарищи офицеры, – обратил на себя внимание Куницын. В первую очередь, необычным обращением. – Подойдите к вопросу с другой стороны. Нам нужны люди в обе службы. Потому прикиньте, без кого вы можете обойтись. Каждый для себя. А потом вернитесь к разговору. Где Леший?

– В казарме, – отозвался Перун. – Их там разместили. Я ему рацию выдал, чтобы не бегать каждый раз.

Тимофей достал передатчик:

– Леший – Харзе.

– Здесь Леший, – ответ последовал с заминкой, и с проглоченным окончанием – поспешил палец с тангенты убрать. Втянется. Хотя, многие на пенсию успевали выйти, а так и не привыкали.

– Савва, готовь ребят к клятве. Всех беру. Понял?

– Так точно, – радостно пробасил Крабов. – Только…

– А Самохватов теперь моя забота. Подойду скоро.

Убрал передатчик:

– Маш, надо слушок пустить, что народ с Ходжи к нам перебрался. Так, чтобы до их обидчиков дошло. Будем на живца ловить. Пойду, приму наскоро клятву у этой банды, и тренироваться.

Сегодня убежал один.

Поработал со щитами. Время постановки уменьшалось медленно. Зато прослеживались определённые закономерности. Поставить на себя – доля мгновения. Расширить до пяти метров в диаметре или до десятки по фронту – не сильно дольше. Можно и дальше расширять, но время начинает расти. Однако, находясь на сторожевике, Тимофей мог прикрыть судно за пару секунд. В морском бою всё происходит медленно, так что времени с огромным запасом. А вот накинуть на другой объект – уже от трёх секунд. И чем дальше и больше, тем дольше. Форма роли не играла.

Тимофей решил поработать с огнем. Закрепил в камушках на краю мыса лучинку, отошёл метров на двадцать и попробовал зажечь.

В мире что-то вздрогнуло, сдвинулось, завертелось, проскочило через средоточие Куницына, и огромных размеров огненный шар, болидом промчавшись над волнами, врезался в торчащую метрах в двадцати от берега скалу и взорвался, ослепив Тимофея. Возникшая в результате катаклизма волна окатила незадачливого мага с ног до головы. А когда Куницын вновь взглянул в море, скалы не было. Зато было твердое ощущение, что камень не сломался и даже не рассыпался, а испарился к чёртовой матери. А лучинка осталась там, где стояла. Покосилась немного.

– Огонь, вода, – пробормотал Тимофей, глядя на палочку. – Осталось тебе дифирамбы попеть, стойкий деревянный солдатик!

Средоточие было пусто. Все силы ушли на расправу со скалой. Самое интересное, что заклинание зрения, наложенное в начале тренировки, работало. Толку, правда, было мало. Тимофей даже встал не сразу. Ноги дрожали, перед глазами всё плыло. Домой не бежал, как обычно, а шёл. С трудом. Размышляя, что вот с этого выстрела по воробьям и начинается черная полоса. Впрочем, к хренам размышления! Если он таким шаром долбанёт по японскому эсминцу, на воде даже масляных пятен не останется. А если желтопузые макаки обзаведутся линкором, то Тимофей им устроит похотать. Хотя бы для тренировки.

Лоханка. У Лешего немного побольше была

[1] В нашем мире на этом месте Советская Гавань. Город. А там не сложилось.

[2] Татарский пролив

[3] На самом деле, «Харза», «Леший» и т.д., это именно что «погоняло», сиречь – прозвище или оперативный псевдоним. Позывные же, это как раз классические «Первый, Первый, я – Второй!». При нормальной организации связи, они регулярно меняются и к конкретной личности не привязаны. Но для понимания широких народных масс проще так, как описано непосредственно в тексте

[4] Ильм – это второе название вязов. На Кунашире растет два вида, японский и лопастной

Глава 17

На бумаге наследие Алачевых выглядело хорошим активом. В реальности же… Новые проблемы вылезали чуть ли не каждый час.

Меньше всего неприятностей доставляли земельные владения и относящиеся к ним куски шельфа. Но из-за трудностей со сбытом продукции Игнат Арсеньевич держал половину флотилии на берегу. А те, что все же выскакивали в море, далеко не ходили, окучивая ближние делянки. Чуть ли не в виду Корсакова. К тем, что располагались подальше, ходили редко. А до дальних алачевские «рысаки» уже и дорогу забыли

Свято место пусто не бывает, а уж рыбное-то, тем более, и на опустевших участках принялись резвиться все, кому не лень. И если японские шхуны гоняли (а то и топили) имперские патрули, то соседям никто не мешал. Выход оформлен? Иди, лови! Дошло до того, что на Шикотане Морачев швартовал суда к Алачевским причалам в Крабозаводском, а Осколки, сиречь россыпь островов под названием Малые Курилы, и вовсе считал своей фактической собственностью, из-за чего постоянно ругался с Матвеем Куницыным.

Но проблему шлейфов решить нетрудно. Уже к вечеру третьего сентября сторожевики Перуна бороздили океанские границы владений Куницына, безжалостно карая нарушителей. Пока что карали мягко, на первый раз изымая добытое и орудия лова и предупреждая о недопустимости воровства в отдельно взятом кармане. Пойманные вторично лишались лодок, моторов и прочего ценного имущества, а кто попадался в третий раз – и судов.

Столь мягко океанский патруль вел себя с соседями. Для японцев любой раз становился третьим. Очередь под нос, досмотровая группа, экипаж в спассредства, и гребите, куда хотите. Снежные верхушки хоккайдских гор видны где-то там. Доплывете, если повезет.

Заснеженные вершины полуострова Сиретоко на Хоккайдо. Вот туда пусть и плывут.

Желтолицые мигом поняли, что к чему, и после потери первой же шхуны, ни одно их судно на глаза патрульных не попадалось. А ведь при Алачевых не протолкнуться было! Местные же, по врожденному браконьерскому хамству, лишились трех сейнеров, один их которых с отпиленным очередью из скорострельной пушки носом стал шикарной гостиницей для осьминогов. Гашетка залипла. Бывает.

Однако мало защитить владения от чужих. Необходимо использовать их самому, чтобы зря не простаивали. А все трофейные алачевские вымпелы нуждались в немедленном ремонте и профилактике. Пришлось поднимать весь резерв, перераспределять людей, районы и доукомплектовывать экипажи. Заодно из новичков выбивали характерную для всех алачевских подразделений расхлябанность.

В вопросе разгильдяйства впереди планеты всей по штормовым волнам странной местной экономики несся под полными парусами флагман алачевской индустрии, краса и гордость рода: завод по производству агар-агара. Дед Ресак проинспектировал предприятие и ни малейших оснований для гордости не обнаружил. Да, единственный на Сахалине. Но в Хабаровском крае таких три. А ещё на Черном море, на Балтике, в Белом море…

Завод неторопливо, но уверено катился под откос. За годы после смерти отца Игната объемы производства упали вдвое. И продолжали уменьшаться. Причина проста – все видели, что владельцу плевать что на людей, что на завод. Не говоря уже про то, что попытки экономии начинались с зарплат работников, а не руководства, и тотального «забивания» на насущные требования производства. Рыба гинет с головы, и отношение верхов быстро дошло и до низов.

Бороться с подобным, когда оно прочно вошло в повседневность, тяжело, да в общем, почти нереально. Потому дед решил сразу ударить по площадям и просил Тимофея выступить тяжёлой артиллерией. Мол, шандарахнем по мозгам проникновенной речью с призывами за все хорошее, а потом контролёры пройдут и каждому настучат прямо на рабочем месте. Для доходчивости.

Харзе, конечно, не хотелось быть пугалом для своих же людей, но ничего лучше он предложить не смог. Не устраивать же показательные репрессии администрации завода у кирпичной стены заброшенного пакгауза с провалившейся крышей. Хотя, может быть, и не самый плохой вариант. Многие бы поддержали, а то и вызвались в расстрельную команду.

Вечером, когда очередная попытка зажечь лучину вновь закончилась армагеддоном местного значения, Тимофей понял, что «долгожданная» черная полоса, всё-таки явилась в его новую жизнь.

Ближе к ночи пришли Наташа с неизменной Хотене, принесли гитару. Оказывается, Барчук играл на семиструнке. Хорошо, кстати, играл, должен же был он хоть что-то делать хорошо! Харза в той жизни держал в руках классическую шестиструнку. Инструменты разные, но перенастроить несложно. А про лишнюю струну забыть.

Тимофей сидел и перебирал струны. Петь не хотелось. Если только что-то лирическое, нежное, без малейшего намёка на стрельбу, взрывы, смерти… Но Харза не помнил этих песен, точнее не помнил Тимошка Куницын, счастливо живший в любящей семье, чемпион региона по практической стрельбе, никогда не направлявший ствол в сторону человека. А Харза этих песен не знал. Ни на русском, ни на английском, испанском, португальском и остальных языках, которыми владел. В голове крутилось только про трупы, повисшие на сосне, и могилу, занесенную песком. Петь это девчонкам не стоило. Последнюю декаду всёго этого в жизни чересчур.

Вспомнился перепуганный мужичок на кроне «пальмы», как молитву повторяющий: «Она сделала мне ручкой». Вот этой загадочной «оне» можно спеть про трупы, могилы и пыль из-под сапог. А может, и нельзя. Может, там тоже маленькая девочка, натворившая с перепугу черт знает что.

Сидел, молчал и перебирал струны.

Пришла Машка, глянула на Тимофея, выгнала сестрёнок и налила всклень стакан ядрёного местного самогона, настоянного на вездесущей клоповке и местных травах, и протянула Харзе:

– Пей!

Они долго сидели вдвоем. Два наемника, две изуродованные жизни, получившие по второму шансу. Пили. Пели. Снова пили. И ещё пели. Про трупы на сосне, про могилу, про пылающие мосты и сожженные желания. И опять пили. Пели. Про непрочную, как нить, жизнь; поющий похоронный гимн колокол, ликующее вороньё и костры на тронах. Пили ещё. Играли, за неимением карт, в камень-ножницы-бумага на щелбаны. Кончилась Машкина фляга, кончились запасы водки и рома в баре, откуда-то возник Ван Ю с бутылью какой-то китайской гадости и парой копченых рыбин. И исчез. Правильно исчез, нечего секретчику под ногами путаться, когда наёмники надираются в хлам. А наёмники надирались. Пили. Пели. Орали. И снова пили! И ещё пили! И опять!

А утром проснулись в одной постели. Полностью одетыми и абсолютно трезвыми, с болящими изнутри и снаружи головами, шишками на лбу и мерзостным привкусом во рту. Тимофей глянул на себя в зеркало, повернулся к Машке и швырнул в неё общеукрепляющим плетением. Вспомнил, что от похмелья плетений не существует, тут же придумал его и тоже швырнул в Машку. Сообразил, что ещё не изучал лечебную магию, махнул рукой и долбанул обоими плетениями по себе.

И опять академики обосрались! Помогло! От пяток до макушки пробежала теплая волна, вымывая ломоту, тошноту и слабость, а из головы ещё и муть с туманом. А Машка села на кровати и вопросила:

– Трахались?

– Не знаю, – честно ответил Тимофей. – Вроде, нет.

– Ну и ладушки, – кивнула Машка. – Но всё равно, командир, надо тебе какую-нибудь бабу завести. Не с сестрёнками же надираться! А я в одиночку твоих масштабов не выдержу, сопьюсь.

– Надо, – согласился Тимофей. – Заведу бабу и буду с ней регулярно спать. А пока за неимением бабы пойду трахать работников агарового завода.

На собрание он пришёл оклемавшимся, но хмурым, как грозовая туча. Для того и отрываются перебравшие жизни наёмники, чтобы утром быть готовыми к бою, из которого можно не вернуться. То есть, трезвыми, собранными, сильными. И злыми, а значит, хмурыми. Селява, как говорят в далёкой Галлии.

Собрание ещё не началось, но уже переросло в стихийный митинг. Работяги, размахивая руками и стуча себя кулаками в грудь, наседали на немногочисленных защитников 'правящего режима.

– Я что, плохо работаю? – орал кудлатый маленький мужичонка в облезлой меховой шапке, наскакивая на степенного пожилого мастера. – Плохо, да?

– Да ты, Пивень, только вчера из восьми рабочих часов два в курилке провёл, – усмехнулся мастер.

– Так что, и покурить нельзя? – взвыл Пивень под шумное одобрение десятка товарищей. – И мне что делать, если конвейер стоит⁈ Могу раскладушку в цех поставить!

И похожих диалогов уши Куницына за считанные минуты выхватили с десяток.

– Харза – Дублю, – пискнула рация.

– Здесь Харза!

– К нам гости. Штук пятнадцать моторок. Битком набиты, – доложил Патраков.

– Принял. Пускаете их в гавань, отрезаете выход, и никого не выпускать. СК.

– Принял. СК.

– Зубочистки – Харзе! По позициям. Огонь по моему выстрелу.

– Принял.

– Принял.

– Принял.

– Принял.

Всё по плану. Только передовиков труда успокоить. Тимофей повернулся к шумящей толпе, заскочил на какую-то бочку, чтобы видели издалека, вытащил пистолет и пальнул в воздух. В наступившей тишине произнёс:

– Я вижу, здесь многие не понимают, зачем нужна трудовая дисциплина. Уговаривать не буду. Сейчас к причалам привалят люди, которые дисциплину вообще не признают. Кто хочет посмотреть, чем это кончается, лезьте на крыши цехов, оттуда будет видно. Ближе не подходите, чревато. А потом поговорим. Суть проблем я понял, будем решать.

Прошел в порт, остановившись в двадцати метрах от пирсов. Разномастная толпа, выпрыгивала из моторок и бежала к началу причала, ощетиниваясь стволами. Там бандиты сосредотачивались, ожидая отставших, и разглядывая одного-единственного человека, стоящего у них на пути.