Текст книги "Дневники 1930-1931"

Автор книги: Михаил Пришвин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 39 страниц)

В Новосиб. спарились на сапоге.

– Мозги отпадают (измученные, кормились кониной и вдруг спарились). Значит, мозги отпадают? Питание отпадает.

Возбуждение всех: четыре самки погибло, а ни одного спаривания.

Злобность – это видовой признак, как напр., пение птиц тоже вовсе не связано с половой деятельностью. Тоже и злоба не обязательно сопровождает половую деятельность. Искусственная злоба, как ценное собаки. Надо чтобы они были вместе… и тогда определяющим моментом при спаривании будет спермогенез самца и овуляция самки.

– Позвольте, – Ченцова – самка Муська и Мус. Он ожирел. У нее явные признаки течки: клейкие выделения, опухоль, куньи запахи, половую щель повертывает к его носу. Ее пускают к Хромому и он ее с ненавистью гонит, хотя тут же вскоре покрывает самку Кривой Зуб.

– Индивидуальность самца, вот если бы самка…

– И тоже с самками постоянно…

…Шаляпин и Собинов.

Соболь-исследователь, если видит дырку, влезет, если покажется закоулок – зайдет.

Основание: небоязнь человека, если соболь встретится в лесу, то не убежит.

Подбор лучших индивидуальностей.

Где солнечное пятно – там соболь.

27 Июля. На днях приходил Якут, говорил, что в эти дни чуть-чуть не лег под поезд. «Мне что, – говорил он, – ведь я в Бога совершенно не верую. – Семинарист, – ответил я, – семинария поставляла кадры безбожников. – А разве вы-то веруете? – спросил он. – Верую или не верую? – сказал я, – к сожалению, не могу ответить на постоянное: то верую, то не верую; в прежнее время, когда все носились с богоискательством, я сказал бы «пожалуй, не верую», а теперь во время гонений отвечу: «верую, Господи, помоги моему неверию» ^{124} .

28 Июля. Завтра в Москве:

1) Федерация: а) местком, б) бумага

2) Сдача рукописи

3) Поиски бумаги

4) Патроны 38, щетка 38.

5) Фото: гипос, арист<атипная> б<умага>.

6) Бальзак и проч. литература.

Сегодня:

1) Телеграмма Фадееву и о бекасах в союзе. Письмо Разумнику.

2) Подготовка материалов для книги «Очерк».

3) Снаряжение, патроны.

Беседовал с Б<остремом>. Главное: мы, как писатели, поэты и художники не являемся, как раньше думали, «избранниками», будто бы мы живем, а внизу где-то прозябают (обыватели). Нет! мы ничем не отличаемся от других, если их дело является творчеством жизни… Так мы говорили, а между тем нового в этом для меня нет ничего: я так и писал…

Хитрость есть низшее свойство ума и высшее свойство глупости.

Хитрость находится сзади ума: это зад. А у глупости хитрость это мощь.

Назовите хотя бы один роман нашего времени, начиная читать который, не приходилось бы преодолевать некоторой неловкости, а часто и стыда за автора: «Зачем он заводит, думаешь, свою игрушку в то время, когда нам всем не до игры и вообще не дети мы, чтобы обманывать нас какой-то «фабулой» или попросту сказкой».

Романов таких, если только в них с самого начала не вплетено что-нибудь философское вроде как у Белого, такого, для чего собственно движется, скрипит и визжит избитая телега, нет таких романов. Расчитаешься – ничего. И есть читатели, и долго, долго они будут рождаться и жить такие невзыскательные и наивные; они берут в руки роман не для того, чтобы творить возможные пути жизни или образцы вслед за автором, а только чтобы отдохнуть, забыться и потом бросить «книжонку». Читателю просто, но как писателю делать роман, если необходимая наивность для этого дела кончилась. Возьмешь Мериме, Бальзака, Диккенса, Толстого, Достоевского – их читаешь без неловкости, но берешь современного романиста, который строит роман во всех отношениях лучше классиков, и как-то с трудом и неохотой расчитываешься. Это не в дудку тем старикам-читателям, которые могут признавать только памятники своей эпохи. Нет, я больше думаю о самом писании, чем чтении, читать-то можно, а вот как писать роман, если форма его для нас теперь как гнездо, из которого птицы улетели и не вернулись. Отчего бы не поцеловать руку милой даме? Но если никогда не целовал и, только глядя на других воспитанных джентльменов, почувствовал надобность тоже не ударить в грязь лицом, то, как ни старайся, выйдет смешно и ненужно. Нет, если не воспитан в условности, то и не надо воспитываться, тем более, что и время этой формы жизни прошло.

Так прошло время романа, и молодежь прямая, нелживая, теперь свою поэзию передает нам стихами, а прозу (тоже поэзию), очерками. Я смотрю на современный роман, как на дань прошлому времени. Взять самых читаемых и даровитых современных романистов <зачеркнуто:Пильняк и Лидин>, – как хорошо они пишут! Когда тот же самый <зачеркнуто:Лидин и Пильняк> изредка напечатают свои фельетоны в «Известиях», то это читаешь по-настоящему, не расчитываясь, без неловкости, напротив, с восхищением и радостью, и чувствуешь Париж вместе <зачеркнуто:с Лидиным> и Японию <зачеркнуто:с Пильняком>, это все у них взаправду, а роман их – это талантливая дань прошлому в лице невзыскательных читателей-мещан всего мира, которые жаждут жизни…

30 Июля. Вчера в Москве старо-революционная еврейка рассказывала, какая ненависть в Украине к русским. «Нет, – говорила она, – нам эта власть лучше всех: я видела в Киеве много разных властей, все приходят, чтобы грабить». После того она рассказывала, что в отношении продовольствия Москва на последнем месте. «Чем же это кончится? – Подвезут, – ответила она, – лет пятнадцать еще так будет, а дети теперь уже туберкулезные».

В вагоне старуха из благородных в старомодной шляпке отодвинула мешки и села к окну. Пришел рабочий, хозяин места, и принялся ее ругать, да как! вступилась одна женщина: «Ну, раз сказал, не ругаться же час!» – так на эту женщину весь вагон накинулся за то, что она до сих пор находится в «их» услужении. Вот! конечно, каждый из них ругает современную голодную жизнь, а когда основного коснется, социального самолюбия, все за революцию. Этим и держится власть: массы не идут против, чтобы не упустить революцию.

Смешно было перед отходом поезда из Москвы, народу собралось множество, и за решетку не пускали, потому что состава не было. Непонимающая, нетерпеливая публика стала ворчать и набрасываться на человека, придерживающего дверцу. Это было простое обыкновенное ворчание. Придерживающий даже не удостаивал ответом. А мужик с мешком за плечами, заросший волосами, грубый, подумал, надо всерьез бунтовать и крикнул придерживающему:

– Отворяй, еб твою мать, в голодные годы не было Вас, еб вашу мать, а теперь чем не голод, еб вашу мать!

Тогда все, оскорбленные ругательствами, невозможными в столице среди дам, набросились на мужика и забыли человека придерживающего.

Так будет с каждым, кто пойдет против власти: ход революции держит эту власть, а революцию все делали. И пусть рождаются дети туберкулезными, и еще будет хуже – выхода нет!

В Савое подали мне чашку консоме, а хлеб черный. Я сказал человеку: «Надо пирожки, гренки, или хотя бы хлеб белый. – Будет! – ответил человек. И ушел. Я ждал, ждал, суп остывал, я постучал человека. – Что угодно? – говорит. – Да гренки. – Какие гренки? – Да вы же сказали, что «будут». – Он засмеялся. – Так я же, – говорит, – сказал, что через три года будут. Вам надо тут три года сидеть». И с хохотом удалился.

Савой. Кто в Савое? англичане, вероятно, какие-нибудь у себя на родине монтеры, это видно по их слишком правильным проборам на голове и не очень ловко сшитым костюмам и деревянным манерам. Еще японцы-студенты, как сядут, так и замрут, как изваяния. Чрезвычайно удивишься, когда появляется русский, вполне как раньше, сытый, отлично одетый буржуа, подумаешь: «этот наверно за границей живет по русским делам». А то войдут двое в широчайших галифе и парусиновых куртках, лица авантюрные, глаза задымленные – не то командармы, не то наблюдатели из Г. П. У. Всегда на свое место садится старик-сатир, думаю, что это советский д-р В., балетный бог: у него есть Лейка и он снимает голых балерин, все балерины непременно бывают у него и снимаются.

Из окон Савой видны только камень и небо, ни одного дерева, так что не знаешь времени года и только догадываешься по синему небу, светлым камням и особенно, что окна открыты и в них цветы. Лучше всего цветок… желтый, он в солнечных лучах светит золотым жучком и чудится… какая-то чудесная уютная жизнь. На самом деле – нет! там людей, как клопов и вечные ссоры женщин в кухне, где вечно шипит несколько примусов.

Давно в буржуазное, богатое время, я помню, любовался из какого-то бедного кабачка богатой квартирой с открытым окном – как прекрасно было это… белое открытое окно! в аквариуме светилась зеленая водоросль, и золотились рыбки. Показалась женская рука… Я страдал, я завидовал. Я презирал свою бедность и думал про себя, что там внутри этой квартиры так хорошо! Прошло столько лет. В Москве во всех столовых едят вонючую выдвиженку – воблу и это не просто: долго стоят в очереди, чтобы заплатить, потом долго стоят за спинами сидящих, чтобы дождаться места, и потом долго дожидаются, когда измученный человек принесет им вонючий хвост соленой рыбы. Только один ресторан для иностранцев – Савой вполне как в прежнее время: осетрина в томате, вино, в окне белый камень, синее небо, открытое окно и светится желтый цветок. Нет, я теперь больше не вспоминаю о дорогой квартире, где аквариум и белая женская рука с длинными музыкальными пальцами. Разве что-нибудь особенно изменилось? Нет, и теперь, наверно, есть юноша и много их, больше, чем у нас было, кто смотрит на окно с цветами и думает, что там внутри квартиры хорошо и завидует. Ничего по существу не изменилось, это у меня прошел обман…, я теперь знаю, что за цветами шипят примусы теперь, а раньше барыня с прислугой шипели. И право же лучше теперь, жизнь без обмана, зато <1 нрзб.>. В Савое тем хорошо, что из действующего лица при помощи белуги, рюмки водки, желтого цветка делаешься созерцателем, не действуешь, а читаешь историю: и так это интересно ее читать! Счастливые будут наши наследники, которые будут только читать наше время.

Закусив осетриной в томате, я спросил консоме, а когда мне подали чашку бульона и черный хлеб, я сказал: «к бульону надо пирожки, гренки или хотя бы белый хлеб».

– Будет, – сказал служитель.

И чему-то улыбнулся.

За мой стол попросился юноша, очень бедно одетый, в синей косоворотке, сверх нее совсем дешевый пиджак, лицо незначительное, хотя восточное. Я догадался: это татарин, наверно студент восточного факультета и на положении иностранца ходит в Савой. Он робко спросил себе борщ, человек посмотрел на него свысока и, по-моему, нарочно из-за презрения к ничтожеству тут же забыл.

Мы очень долго ждали, я гренки к бульону, юноша борщ. Опять я вспомнил свое время и видел в татарском юноше себя. Я, в сущности, не дожидался, а медленно по ложечке глотал бульон и больше глядел в окно на залитый солнцем цветок и вспоминал музыкальные пальцы. Служитель мелькал иногда близко от нас, я просто забывал о гренках, а татарин робел, понимаю: недалеко возле <4 нрзб.>как изваяние, сидели во всем английском японские студенты, татарин их стеснялся, меня <3 нрзб.>, зеркальный потолок отражал его синюю косоворотку. Ему было обидно, больно, что человек не обращал на него внимания, сердце его сжалось, он тоже стал смотреть в окно на белый камень, синее небо, квартиру с цветами <4 строки нрзб.>

– Да, конечно, – думал я, – ничего не изменилось: юноша этот – я в прошлом, он завидует японским студентам, думает очень хорошо в Японии, завидует квартире с цветами, – думает, живет в ней женщина-ангел.

Человек, наконец, подошел.

– Я просил борщ, – сказал солидно юноша.

– Хорошо, – ответил человек.

– Гренки, – сказал я.

– Нет гренков.

– А вы мне сказали: будут.

Человек стал смеяться.

– Я, – сказал он, – говорил Вам, что были, дня три тому назад еще были, а будут, я сказал, что через три года, когда кончится пятилетка, будут. Вам надо три года ждать…

31 Июля. Завтра мы уезжаем на Журавлиную родину.

Из последней нашей беседы согласно выходило, что современные исторические деятели, конечно, не сознают, что они делают, им, возможно, менее видно, чем нам.

Можно отметить, что теперь, когда мучительство жизни достигло очень большой степени, почему-то как будто вовсе почти исчезла в широком обществе (интеллигенции) сладость, сопровождавшая чувство ожидания близкого конца. Возможно, это признак большой внутренней победы революции. Во всяком случае, представители старого гуманизма и либерализма в настоящее время совершенно пусты, точно так же простой мещанский воп очень слабо действует на нервы. А так как тирания сменяет гуманизм не только у нас – везде в Европе намечается фашизм, то начинает быть понятным, почему теперь исчезает «сладость конца»: ведь «конец» жил в сознании потому, что сознание питалось основной неправдой коммунизма, и против либерализма и социализма; казалось, что это случайное проявление дикости, что это судороги самодержавия; теперь же начинает проглядывать в длительность и как бы универсальность и необходимость этого «коммунизма»…

Окончательная победа должна быть такой, чтобы сам враг положил оружие и признал, что он ошибался и теперь видит правду общую на стороне победителя. К сожалению, «враг» до того изолгался, признавая это в различных анкетах, и чистках и т. п., что нет возможности поверить ему, если он по-настоящему увидит правду в руках врага и раскается.

Бумага от Пендрие.

32 листа 50 х 60 – à 2р. 50 – 80р.

24 листа русской 50×60

34 Royal Кодак 18×24 à 35к. – 11р. 90к.

36 глянц. Кодак 18×24 à 25 – 9

115 – 24×30 à 60 – 69

_______________________

169р. 90к.

Отдано 50

_________

119р. 90к.

До 1-го Августа в моем распоряжении имеется денег:

На руках – 43 р.

На почте – 207 р.

В банке – 1476 р.

________________

(1726 руб.)

Налог 512 руб.

Налог на стр. 14 руб.

____________________

526 руб.

 Остается на 7 мая 1200 руб.

За огород Тимофею – 15 руб.

8 Мая. Костюм Павловне 23 руб. 16/V Взято 550 р.

10 Мая. Страховка коровы 5 руб. Уплачен налог 512 р.

Ночному сторожу за 2 м. 5 руб. 16/V оплата пайка – 4 р.

Пакет заграницу 90к. 19/V В Дорогобуж на корову в счет поросят – 30 р.

11 Мая.

Мясо 12 р. 60 к. 21/V Взято 25 руб. из них:

В аптеке – 2 р.

Конфеты – 2 р. 50 26/V взято 50 руб. из них:

Рис – 3 р.

Взято 50 руб. 29/V 100 руб. уплачено Пендрие за долг

Сухари ржаные

30 Мая. – 10 руб.

4/VI за бумагу Пендрие 50 руб.

9/VI Прислано от Октября 100 р. из них: 50 р. послано Пете.

Оборвалось…

Ревизия оборванного 2-го Июля

На почте – 207 руб.

В банке – 301

_____________

Всего 508 руб.

5 + 11 взято 200 руб.

13 Июля остается 308 руб.

1 Августа. Дождь. Приехали на Журавлиную родину. Везде бедно. Надо выбирать ту деревню, где могут давать молоко. Остановились в Переславище. В Заболотье прошло 13 автомобилей. Перед деревней яма, в которую садятся все автомобили. Ребята их за деньги выкатывают. Говорят, будто в одном авто был Сталин с Ворошиловым.

2 Августа.Ильин день.

Сильная гроза. Нашел большой выводок и принес порядочного тетеревенка. Хозяин рассказывал, какая беда вышла в Москве в очереди за орехами (почему же за орехами? – крикнули: «орехи дают!» – и все бросились и стали). Хвост был очень длинный, а орехи кончились. Оставалось кило. Право ближайшего к орехам стала оспаривать женщина с ребенком. Явился муж этой женщины, спор перешел в драку, очередь бросилась грабить магазин, но в нем совсем ничего не было. Один из тех, кто дрался, высадил окно. Другого потянули к ответу: 30 рублей!

– А кому же достались орехи?

3 Августа – воскресенье, 4-е Понедельник – были дожди. Рожь переспела, чуть ведро – жать скорей, враз побежит.

Фабрика в Москве 3000 рабочих, из них 300 партийных, и среди этих трехсот хорошо, если найдется 30 убежденно согласных. Все остальные молчат («Что значит «молчат? – Ничего нет в них, как прикажут, так и делают»). Тысячи беспартийных все идут против. Их основание к протесту единственно то, что очень голодно. Идей никаких. Вот у крестьян, когда они ворчат, жалуются на недостатки, выходит как-то естественно, как будто отсутствие ситца (дегтя, даже колес…) есть идея сама по себе. Но безыдейный протест московских рабочих – темный протест, просто разложение (ведь у них все-таки в день остается фунт хлеба).

Думаю я вот о чем: когда массы рабочие аргументируют недовольство свое недостатком в продуктах, и если среди них найдется идейный и скажет: «Я готов голодать, сколько могу, лишь бы сохранить идею социализма», – то наши товарищи такого идейного, независимого от экономики рабочего очень одобрят. Но если интеллигент скажет, что его убеждения и поступки не зависят от экономики (или «политики»), то на него набросятся.

Откуда в марксистской этике явилось это настойчивое требование проводить экономическую необходимость вплоть до зависимости от нее самих истоков личности? Это явилось по всей вероятности исторически еще от фр. буржуазии, бунтующей против феодальной праздности. Социализм это углубляет: всякий труд – есть творческий труд, нет ничего «сверх». Вот откуда… И с этим можно согласиться и даже этому обрадоваться. Но вот возьмем практически. Эти массы рабочего мещанства, идущие против большевиков вследствие недостатка в продуктах, нам, интеллигенции, чужды, мы бы сочли для себя унизительным в своем протесте ссылаться на недостатки, и мы так же чужды этим массам, как если бы совершенно другие существа были. Стало быть, надо же провести черту?.. Нет, тут должно быть какое-то очень важное молчание и только действие. Так Ленин об этом молчал.

Из рассказов рабочих:

Перебегающая молодежь: сегодня здесь, завтра там, безответственность.

6 Августа. Вчера день прошел без дождя и сегодня очень жарко и сухо.

Все принялись жать. Хорошо бы недели на две жары, чтобы можно было пойму косить (ее теперь залило, и косить – значит только макушки хватать). Вот если бы скосили, то бекасы бы высыпали из леса, а то теперь их совсем нет. Вчера убил двух глухарей дуплетом, эти глухари появились возле церкви, потому что, во-первых, их основное место залило, во-вторых, ягоды нет; из-за этого выбрали они черный ручей возле поймы, закрытый наглухо ольхой, там в глухой черноте, вероятно, много есть для питания насекомых, а гулять они выходят на луг сухой, где теперь пасут скот, тут я их и прихватил.

Сегодня в Сеславине собирал боровики.

Прошла моя жестокая молодость, теперь я ружье беру только, чтобы добыть себе пищу. Вот убил вчера двух глухарей, теперь хватит нам дня на три, и я иду без ружья за грибами стариком, будто иду в свой настоящий дом, где такой мир, такая радость, такая слава жизни в росе. Грибы такие глазастые смотрят на меня со всех сторон. Кто не обрадуется этому всему? Вот по-своему, вероятно, какой-то мальчишка тоже обрадовался и оставил на тропе, прямо на ходу ему не нужное. Конечно, по молодости он анархист, ему только до себя дело. Но пусть! Природа исправляет все, и всякую дрянь пускает в дело: вот уже подошла собачка и очистила все оставленное на тропе анархистом.

Красильщик Ник. Вас. Сафонов такой удивительный грибник, что в Москве, будучи теперь рабочим на фабрике в свой выходной день достал себе грибов и малины: выезжает в Лосинку, там идет часа два и приходит к грибам. Если бы совсем оборвалась связь с деревней, и в Лосиноостровской под Москвой перевелись бы малина и грибы, непременно бы он так устроился, что стал бы разводить в Москве в каком-нибудь садике малину, быть может, шампиньоны, и тем бы удовлетворялся. Так «заграница» вышла из дикости – тоже ведь как у нас было – и теперь вся оделась садами и неприятными загородками. Если бы на смену дикой природе стал бы вольный сад! Нет, нам потому там тоскливо, что в дикой природе, как у нас, вольно… Надо думать, что все индивидуальное должно быть очень интимным и до крайности, как явление пола, секретным. В особенности огороженный сад – pars quo totum – подчеркивает обнажение индивидуальности. Вот это, вероятно, и противно нам, дикарям, за границей.

Итак, друг мой, все Ваше личное должно быть вашим секретом, этим отличается культурный человек от варвара, а среди варваров тем же отличается мудрый человек: простотой он отличается от обыкновенных людей, почему-то неудержимо стремящихся к усложнению и вместе с тем, к глупому самообнажению.

Хитрость есть низшая степень ума, и самая высшая степень глупости. (Сказал Михаил Пришвин.)

7 Августа. Воробьиная ночь ^{125} : сверкало на горизонте, а в избе духота. За час до рассвета пролил сильный дождь. Народ повалил за грибами на восходе. Часа через два обдует, и снова примутся жать. Туча тяжелая, синяя пошла от нас куда-то дальше. На десять минут я вошел в дом и, когда вышел, все изменилось: откуда-то нанесло серые тучи, которые все закрыли. Но через некоторое время снова появились просветы, явилась надежда на солнце. Я взял аппарат и стал снимать жизнь неба. Много сделал интереснейших снимков неба, а когда солнце окончательно определилось, занялся землей, снимал водоросли в пруду, цветы, мох, детей, труд крестьян…

Мой разговор с Николаем Васильевичем в присутствии Сережи и Домны Ивановны с внешней стороны носил характер очень осторожной защиты сов. власти, потому что от Ник. Вас., квалифицированного рабочего из Москвы, мне хотелось извлечь более идейного понимания современности, чем мужицкое. Мне думается даже, что нападки Домны Ивановны на власть, исключительно от недостатка в пропитании, справедливы и совершенно убедительны, потому что Домна Ивановна действительно всю себя с утра до ночи отдала на добывание средств пропитания семьи (у нее от работы голова постоянно болит, без всякого перерыва). Но высший рабочий из Москвы, у которого остается ежедневно фунт хлеба, который он променивает на ландрин ^{126} , а ландрин на масло, должен, конечно, критиковать с какой-нибудь «точки зрения». Вот почему я очень осторожно вставлял свои замечания в том смысле, что при достижении высокой цели приходится терпеть, тем более, что есть слово главы правительства об улучшении продовольствия в ближайшие месяцы. Комсомолец Сережа понял мои слова, как защиту сов. власти и об этом он сказал Дом. Ив., ненавистнице власти.

– Мих. Мих. нельзя не защищать, – ответила Д. И., – он охотник, как же он бы охотился…

8 Августа.Темы:«Старик-чучело». «Самогон и книга».

Мой «рабочий» паек при охоте наверно смущает крестьян. Потому я сегодня шуткой сказал Сереже, показывая убитых птиц: «Вот видишь и заработок к "рабочему" пайку охотничий. – Сережа ответил: – Как же мы бы без книг-то жили, конечно, Вы тоже рабочий, советская власть вся на книге стоит. – Это верно, – сказал Ник. Вас., – а мужицкая на самогонке, оттого у нас нет ничего, кроме книг и вина». Мы продолжили этот разговор о вине в связи с тем, что вино исчезло. Никто об этом не говорит даже, потому что хлеб жнут, через неделю можно будет начинать самогонку. В этом русский народ покорил власть совершенно, тут какой-то предел, через который никакое правительство перейти не может. Вот так и во всем бы можно, если бы нечто было в народе общее. Значит, нет… Впрочем, может быть тут обход, конечно, бессознательный, борьба органическая. Обвиняют кулаков. Но вот сейчас привезли в кооператив мясорубки, – на что они крестьянину?! а вмиг расхватали. И так все расхватали, как только уничтожили частную торговлю: каждый стал запасаться, чтобы сохранить свою жизнь. Вот где первые истоки капитализма…

…а социализм (истинный?) имеет совсем другие истоки. До сих пор наш социализм еще ничего не творил, он прозябает, как паразит на остатках капитализма: «кулак» никогда не может быть раскулачен, потому что капитал не в вещах, а в душе.

<На полях:>Каждая жизнь что-нибудь разрешает, и человек продолжает жить и не хочет умирать, пока не придет срок. Тем и объясняется долговечность (Фет). Но бывает, человек и так живет – в равновесии и проводит время.

Счастливая старость. Наш сосед создал себе счастливую старость, в 75 лет он перестал работать в поле: дочь присылала ему из Москвы подмогу. Он ходил в лес за грибами и клюквой, продавал, посылал дочери и сам пользовался. Так он жил ровно, счастливо до 100 лет, после чего ноги у него ослабели, и он занялся огородом, выгонял отличные подсолнухи. Он был в свои 100 лет очень свеж, всегда весел и, по-видимому, совершенно счастлив. Пожалуй, он бы и еще прожил лет 50 на удивление всем. Но однажды какой-то полоумный охотник, выпивши, возвращаясь с неудачной утиной охоты, принял старика на огороде за чучело и разрядил в него ружье…

Вчера вечером после заката солнца выкатилась из лесов луна, такая огромная и красная. И там ведь луна, эта самая показывается, во Франции, в Париже и в деревнях французских крестьян, и в Америке, и в тайге. Луна универсальна, везде одинаковая… и так это значительно, так прекрасно, что есть луна для всех и солнце для всех, и звезды для всех…

9 Августа. Вчера и сегодня ветер, ясно, прохладно. «В полном разгаре страда деревенская» ^{127} (половина ржи сжато). Гриб лезет и лезет.

Деревня повторяет точно годы военного коммунизма: деньги не берут, подавай сахар. Из Москвы едут за маслом с конфетами. Солью, керосином запаслись надолго. Кооперация занимается променом махорки на яйцо. Все уверены, что должна быть перемена.

Художник, чтобы существовать, пишет черта ^{128} , кажется, теперь уже гонит третью тысячу, возможно ему за эту работу скоро дадут пенсию, и очень может случиться самое худшее: он сам увидит, что все свое дарование отдал на изображение черта… Да, в сердце имел чувство нового срока мировой жизни людей в Духе Святом и сорадовании всеобщему творчеству жизни и в уме держал новый творческий путь в обществе невидимых Покровителей, а в повседневной жизни ежедневно получал все больше и больше заказов на изображение черта. И вот пришел день вроде как бы Страшного Суда, когда обличительный голос совести спросил: – Покажи, что ты делал в эти годы? – и в ответ показать можно было только 3000 портретов главного черта…

Вот тогда в последнем унижении художник вдруг стал на сторону черта и принялся на Страшном Суде доказывать и прямо даже указывать, что в рабстве у черта он научился во всем сомневаться, до такой степени ясно видеть обманы религиозные, что все прошлое отверг, и религию Сына Человеческого увидел как прошлое невозвратное, неповторимое, и в своем последнем отчаянии увидел грядущий свет Духа Святого…

А что, правда, остается в положении раба? Бунтовать – бесполезно, обманывать, лукавить – унизительно. Нет, остается единственное: раз не умер и не хочешь умирать, остается служить честно господину, и если нужно – умереть за него (за черта?)

Как я решил для себя? Мне было так, будто черт по своему незнанию черт, а если ему раскрыть истинное творчество, то он им тоже заинтересуется. И вместо того, чтобы угождать ему или обманывать и лукавить в ожидании момента возможности изменить и предать его, своего господина, я раскрывал ему поразительный мир творчества, не говоря прямо, что он происходит от Бога. «Дело вовсе не в причинах и мотивах, не все ли равно вам, чем я руководствовался, – смотрите, я сделал хорошо!» Черт смотрел, улыбался и говорил: «Эта манера писать, во всяком случае, годится, как образец, для обучения нашей молодежи».

<На полях:>Точно таким же образом входили в жизнь и влияли наши классики – Пушкин, Толстой, даже Тургенев. Словом, занималась такая позиция творчества, откуда…

Занималась такая позиция, с которой было видно, что черт и всякое зло, сами не зная того, принимают участие в творчестве…

Очерк.Почти все писатели-беллетристы, между прочим, немного писали и в форме очерка, притом писатели не только газетные, так называемые «полубеллетристы», но и самые изысканные эстеты, как например П. Мериме, назвавший, впрочем (не совсем верно), свои испанские очерки «письмами». Некоторые думают, что очерк отличается от рассказа отсутствием сюжета. Это неправда, мы можем назвать много очерков сюжетных, если понимать сюжет в смысле ритмической связи всего произведения. Нет, нам думается, что очерк отличается от рассказа близостью к «жизни».

М. Пришвин в своей книге «Журавлиная родина» эту близость к жизни художника сравнивает с полетом ласточки над водой: ей интересно оставить кружок на воде, но не упасть самой, интересно так близко пролететь возле кур, чтобы они испугались.

После Великой войны очерк сделался господствующей литературной формой не только у нас, но и в значительной степени заграницей.

Да, у всех писателей, когда они хотят определиться во времени и пространстве, является попытка написать очерк путевой, исследовательский или производственный. Конечно, огромное большинство этих попыток со стороны художественной кончалось неудачей, получалась «полубеллетристика», имеющая прикладное значение. Но это происходит исключительно от неумения, отсутствия таланта, от старого предрассудка больших мастеров, коснеющих в общепринятых формах. Вот почему пионерами этой формы являются обыкновенно не писатели по профессии или писатели, которые еще не определились, как профессионалы. Так в недавнее время создалась книга Арсеньева «В дебрях Уссурийского края», – огромный очерк, вполне удовлетворяющий во всех отношениях требованиям высокохудожественной литературы. Точно так же этнографический очерк «Колобок» ^{129} Михаила Пришвина, много раз отмеченный критикой как замечательное художественное произведение, был создан им в то время, когда он был агрономом, пытающимся сделаться этнографом, и самый «Колобок» этот писал для детей для заработка; когда лишился агроном места. После Великой войны очерк сделался господствующей литературной формой не только у нас, но и заграницей, у нас, впрочем, много больше: у нас поток очерков в редакции принял прямо лавинный характер. И если принять в определении очерка вышеназванный признак, попытки автора приблизиться к жизни, то появление господства очерка в наше время становится очень понятным. Сейчас каждый может проверить на себе, взяв в руки любой талантливый роман прошлого и такой же талантливый роман современный: «Капитанскую дочку» или «Анну Каренину» начинаешь читать с первой строки с интересом; в современном романе, самом талантливом, надо расчитываться, потому что теперь не веришь, что роман может быть «взаправду». Жизнь совсем переменилась с тех пор, как писались настоящие, правдивые романы, теперь читать их некогда: нетерпение, фабула не обманывает, ухищрения авторов разгадываются и надоедают. А старые читаются, потому что писались они безобманно, кроме того, конечно, про старое нам так много напето.

Все эти догадки об очерке, как доступной и гибкой для всех форме письма о современной быстро бегущей жизни, мы высказывали, имея в виду Михаила Пришвина, применялись именно к его пониманию очерка. Есть основание придавать его словам значительный удельный вес, потому что нам нетрудно доказать, что вся литературная деятельность его была над культивированием формы очерка. Мы постараемся сделать здесь обзор всех написанных Пришвиным за 25 лет от первого его очерка ^{130} в 1905 году «Манифест 17 октября в деревне» («Русские ведомости»), кончая единственным романом ^{131} , который можно считать огромным очерком собственной жизни. Чрезвычайно интересно, что в последней своей книге «Журавлиная родина» сам Пришвин сознательно берет форму романа, ломает ее и делает очерк.