Текст книги "Крымский цугцванг 1 (СИ)"

Автор книги: Михаил Леккор

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 22 страниц)

Глава 6

Загудевший фон заставил его пошевелиться и почесать в раздумье лоб. Кто еще может позвонить и, главное, с какой гадостью? Селезнев, директор, или тот же Щукин. Остальных к нему в эти дни не пропускали. А может, и сами помалкивали.

Он перекрестился, включил фон, не глядя на номер. Какая разница. Опять будут приставать к без вины виноватому. Ничего, он не сдастся. Господь да укрепит его веру!

И, как оказалось, совершенно зря он не посмотрел номер. Голос был почти не знакомый. Самую чуточку «почти не знакомый», словно слышал однажды и уже почти забыл.

– Здравствуйте, Дмитрий Сергеевич, – мягко сказал голос.

Романов, в голове которого молнией пронеслись догадки – ФСБ, журналисты, представители морга? – вгляделся в монитор фона и узнал – это же один из заместителей президента Российской академии наук! Дистанция между ними была велика, чтобы они встречались накоротке, хотя оба были докторами наук. Тот, правда, социологических, а он исторических. Они виделись только один раз, когда заместитель приезжал к ним по какому-то поводу. Романов напрягся и вспомнил – столетия со дня победы в Великой Отечественной войне. И все.

Предупреждать надо. Дмитрий Сергеевич был в халате. В роскошном полупарадном, но все-таки халате, а не в официальном костюме. Что прикажете, дома теперь ходить при галстуке?

Но что ему надо, хочет еще раз сообщить об увольнении? Не слишком ли жирно для простого старшего сотрудника? Пардон, просто сотрудника. Может, еще министр образования ему позвонит, обрадует о бессрочном увольнении с педагогической службы. Так, кажется, с Семевским было в XIX веке, когда царский министр лично лишил его права преподавать? Но тогда хоть докторов было совсем чуть-чуть.

– В последнее время я был совершенно занят, – посетовал заместитель, – и потому никак не мог с вами связаться. Но как только появилась возможность, то сразу же позвонил. Простите за промедление.

Дмитрий Сергеевич не сразу понял, что перед ним извиняются. А когда понял, сжал зубы, чтобы не ляпнуть чего непотребного. Бог с ним, он все простит, лишь бы кара институту была мягче. Он даже про себя не будет говорить.

Про «некогда было» он не поверил сразу. Не мальчик уже. И совсем не юноша.

– Ваше выступление в «Дискуссионном клубе» показало, каковы кадры в наших академических институтах, – между тем продолжал заместитель, – какова логика, каково красноречие! Да вы просто оказались на уровень выше всех присутствующих. Молодец! Рад, очень рад этому. Надеюсь, что и в дальнейшем вы порадуете нас своими новыми трудами, в первую очередь, конечно, монографиями.

Дмитрий Сергеевич вежливо кивал в паузах, придерживая челюсть, которая так и норовила отвиснуть от удивления. Черт возьми! Тут без данного лукавого с рожками никак не обошлось. Так и хотелось перекрестить академика и провести обряд изгнания нечистого.

Ведь в последние дни вокруг и него самого, да и института сжимался круг государственного возмездия. Будь сталинская эпоха, их бы уже всех похватали. Но даже в их интелелюшное время всем вот-вот достанется по шапке и не только. Кого-то снимут, кого-то уволят, кому-то «порекомендуют» переехать в небольшой городок «по состоянию здоровья».

И тут вдруг заместитель президента наук. Словно он спал, лежнем лежал пусть и не тридцать лет и три года, то хотя бы неделю. А теперь поднялся, посмотрел телевизор и бумаги на столе, удивился и позвонил, чтобы навести порядок. Пусть, зам. дядька не плохой. И слова его как бальзам на душу. Но когда же он дойдет до резюме?

Сталин в такой ситуации был более краток, деловито раздавая пряники и работая ремнем уже после небольшой речи.

– К-хм, – заместитель президента выговорился и замялся, не чувствуя энтузиазма Романова и подходя к наиболее скользкой теме. – Я тут случайно узнал, что в отделении общественных наук немного перестарались. Разумеется, некоторые решения будут пересмотрены уже сегодня, а некоторые я просто не утвержу, я все-таки курирую отделение. И они канут в лета. Так что относительно своей судьбы не беспокойтесь.

Понимаете, – он посмотрел куда-то вдаль, погружаясь в историю бюрократических отношений. – В жизни все бывает. Я сам когда-то оказался виноватым из-за пустяковой клеветы. Так что вы на нас не обижайтесь.

Заместитель президента РАН мягко провел рукою, ободряюще посмотрел на Романова и, убедившись, что к нему ничего нет, а его собеседник выглядит вполне прилично, отключился.

У Дмитрия Сергеевича вообще-то было чего спросить, например, на языке вертелось узнать о судьбе института, но он подумал, что об этом узнает позже, у того же Николая хотя бы. Уровень был слишком высок, к тому же, похоже, заместитель президента Российской академии наук был только исполнителем. Поэтому не будем его дергать.

Дмитрий Сергеевич посмотрел на часы и позвонил в сектор, надеясь, что заведующий окажется на месте. Щукин его не подвел.

– А, вот он! – заорал он таким голосом, которым обычно кричат: – Держи вора, ату его!

– Что такое? – на всякий случай снисходительно спросил Дмитрий Сергеевич. По телефону его избить невозможно. Хотя при случае набить морду он и сам сможет. И тем более наорать.

– Голуба ты моя, ты где прячешься. Я тебе три раза звонил, но у тебя фон занят.

– Мы разговаривали, – гордо сказал Дмитрий Сергеевич, – с заместителем президента академии наук.

– Хм, старая перечница, – не слишком прилично отозвался Щукин. – А министр образования не звонил? Нет? Позвонит, хоть это и не его епархия, но уж очень много он наследил. Грехи будет замаливать.

– Скажет мне хоть кто-нибудь, что случилось? – мрачно спросил Дмитрий Сергеевич. – Все загадками отделываются.

– А вот нетушеньки, – обрадовался Николай Аркадьевич возможности отомстить старому товарищу. – Сам узнавай.

Дмитрий Сергеевич пригляделся и удивленно воскликнул:

– Да ведь ты пьян. Ах ты, алкоголик! Волдырь на честном лице российской бюрократии. Где же дирекция? Где директор с пачкой приказов?

– А мы сейчас с ним и выпили. Ты как думал? Была еще вся дирекция, так что нас всех надо. А что там. Мы сейчас хоть дебош устроим перед зданием. Костер разведем, стрельбу учиним. Ни-че-го не будет!

– Ладно, – снисходительно сказал Дмитрий Сергеевич, – у вас-то что произошло.

Щукин притащил стул, поставил его спинкой к фону, сел на него задом наперед, как старый кавалерист в возрасте пяти лет, и объявил:

– Представь картину: комиссия во главе с академиком Максимовым, который только не подпрыгивает от радости, готовясь разгромить институт во веки веков. Трагедия из пяти актов. Акт заключительный – комиссия проделала работу и подводит итоги. Выступают члены комиссии, соревнуясь в количестве грязи, накиданной на здание института. Все плохо, все жутко нехорошо. Осталось сделать оргвывод.

В качестве статистов сидят дирекция, заведующие секторами, ждут, когда объявят о похоронах.

И вот концовка. Выступает Максимов, рвет и мечет, патетически вздыхает и чуть не плачет крокодиловыми слезами по поводу уровня института.

Потом вынимает проект постановления, который после сегодняшнего утверждения отправит в президиум РАН.

Короче, все понятно, я уж думаю, куда устраиваться работать. С такой характеристикой, что дадут при увольнении, и дворником не пустят. И вдруг… – Щукин встал со стула, не в силах сдержаться. На Дмитрия Сергеевича смотрела теперь грудь заведующего, украшенная красивым, но легкомысленным галстуком. – Максимов только начинает речь, произносит слово проект, как ему звонят по мобильному фону.

Академик очень недоволен, сам понимаешь, какое счастье срывается. Но звонок видимо важный, он извиняется, дает слово своему заместителю, выходит, предупреждая, что сейчас продолжит. И… через минут десять входит с зеленым лицом, словно его там неимоверно лупили. Прямо-таки жизнь выпили. Немного сидит, приходит в себя, пока его заместитель продолжает тянуть лабуду о нецелевом расходовании средств. Что-то черкает на листочке бумаги и объявляет, сажая заместителя, что пора формулировать итог работы комиссии. Словно он это уже не говорил, готовясь зачитать проект. И он его ЗАЧИТЫВАЕТ!

Хочешь, я тебе прочитаю? У меня напечатанная копия есть.

Щукин сходил к столу, взял несколько листов, нашел нужный.

– Читаю: комиссия единодушно пришла к выводу о высоком научном и административном уровне работы Института Российской Истории и рекомендует президиуму академии наук усилить финансирование, особенно сектора истории XXI века, ученые которого достигли больших успехов.

Щукин швырнул листки и победно глянул на Романова:

– Представляешь, что стало с членами комиссии, когда они услышали это от Максимова. Они решили, что тот сошел с ума, зашуршали, заворчали. Но когда услышали от него ссылку на президиум академии наук и на правительство страны, стали кое-что понимать, примолкли и тоже послушно проголосовали.

Ты представляешь? Нас помиловали у края могилы. Вместо расстрела объявили благодарность. А мне директор сегодня объявил, что выпишет премию за хорошую работу и на молочишко. Его я точно заслужил с такими работниками, как ты.

Он нахмурился.

– Теперь о тебе. Я недоволен вами, старший научный сотрудник Романов. Вчера был присутственный день, а вы отсутствовали. Как это прикажете понимать, нарываетесь на очередной выговор? Смотрите, разжалует начальство в научные сотрудники.

– Восстановили, – догадался Дмитрий Сергеевич.

– Нет, – разочаровал его Николай Аркадьевич. Рухнул на стул, пояснил: – было указано считать, что этих приказов о понижении, о строгом выговоре и об увольнении просто не было. Из отдела кадров сегодня все прислали обратно. А раз не было, соответственно, восстановить не можно. О кей?

– Что же произошло? – еще раз поинтересовался Дмитрий Сергеевич, обращаясь уже не к Щукину, а в пространство.

– Да я сам не знаю, – признался заведующий. – Все что во мне сидело, я тебе выложил. Остальное узнавай. Новости посмотри, может они в них что-нибудь расскажут. Тебя явно прикрыл кто-то очень высокий. Очень. А я туда не ходок. Так целее будешь. На твоем примере видно. Тише воды и ниже травы и, глядишь, до пенсии доживешь.

Он помахал рукой и отключился.

В последние дни Дмитрий Сергеевич обходился чаем и кофе с бутербродами. Не елось. Только после того, как сходил в церковь и помолился, посвятив душу Богу, сварил макароны и слопал их без остатка.

Теперь же, после сногсшибательных новостей, прорезался зверский аппетит, а на полках, как у блокадных ленинградцев – кусочек хлеба и клейстерный клей. Он не выдержал, вышел из квартиры. Заскочил в ближайший магазинчик, купил сразу два килограмма пельменей, представив такую картину обжорства, что даже самому стало стыдно.

Съем только полкилограмма, – клятвенно пообещал он себе.

Четыре полукилограммовых пачки нести в руках было неудобно, а сумку взять он, разумеется, забыл. В итоге он уронил сначала одну пачку, потом другую, потом пачки падать перестали, зато Дмитрий Сергеевич упал сам. Ох, как больно падать, пусть и на снежную, но дорожку, пусть и в пальто, но на свой бок. Если бы не уверовал в Бога, то обязательно бы выматерился.

А сейчас лишь застонал от боли и стыда. Подумают еще люди, что пьяный.

Полежав немного, Дмитрий Сергеевич принялся подниматься. Один из прохожих бросился к нему, помогая встать.

Дмитрий Сергеевич с благодарностью подумал, что в российском обществе есть еще честные, благородные люди, которые готовы помочь совершенно чужому человеку.

Поторопился немного.

Когда он стал благодарить, прохожий застеснялся, скромно сказал, что оберегать граждан России его обязанность.

– Пойдемте, Дмитрий Сергеевич, я вам помогу донести.

Дмитрий Сергеевич пригляделся к этому «случайному прохожему».

– Подполковник Селезнев? – неуверенно спросил он. У него была хорошая зрительная память, но одно дело увидеть лицо на экране фона, и совсем другое – на улице, в зимнем головном уборе.

Подполковник был явно польщен.

– Совершенно верно. Помог вам, так сказать, по служебным обязанностям. Ну, пойдемте, совсем ни к чему привлекать внимание прохожих, среди которых, может быть, половина журналистов.

Селезнев буквально отобрал два пакета.

Услышав о журналистах, Дмитрий Сергеевич поспешил в сторону своего дома. Общаться с ними ему сегодня как-то не хотелось.

– Надеюсь, вы понимаете, тишина вокруг вас и вашей квартиры неестественна. Я вам об этом уже говорил, кажется. ФСБ категорически запретило показываться около вас и тем более брать интервью любому отечественному и иностранному журналисту. Иностранному мы пообещали пожизненную высылку из страны, а отечественному… своим мы ничего не пообещали. Они и так понимают, не на Марсе живут.

Они свернули на узкую тропинку, ведущую напрямую к дому через небольшой пустырь.

– Однако теперь все меняется, дражайший Дмитрий Сергеевич. Поскольку ваше положение повернулось, будем говорить прямо, к лучшему, ФСБ снимает колпак.

– Да, – кивнул Дмитрий Сергеевич, не желая выглядеть дураком, – президент академии наук заступился.

– Ну, – неопределенно сказал Селезнев, – скажем так, почти.

– Послушайте, – не удержался Дмитрий Сергеевич, – скажите, что же случилось? А то я толком ничего не знаю. Все только извиняются или поздравляют. Намекните, как мне хоть себя вести.

– Хгм.

Чувствовалось по спине, – Дмитрий Сергеевич шел вторым по тропинке, – подполковник пребывает в жутком колебании.

– А то ведь встретится случайный журналист, я наплету чего-нибудь жуткого, сам того не понимая.

– Ладно, эта информация не секретная, все равно пол-Москвы говорит, – махнул рукой Селезнев, явно мысленно снимая с чего-то гриф «строго секретно». – В вашу судьбу вмешалась внешняя политика. Все-все, больше ничего от меня не услышите. Надо будет, вам сообщат.

Он остановился.

– На этом мы с вами расстаемся, хотя не думаю, что надолго. С вашим характером вы опять во что-нибудь вляпаетесь.

Селезнев положил на подставленные руки пакеты с пельменями.

– Я, собственно, встретился с вами с одной целью – предупредить о снятии колпака и необходимости быть готовым к любой неожиданности в виде толпы журналистов. Домой пускать не рекомендую, устроят разгром.

И, разумеется, поднести пельмени. Пользуйтесь авоськами – и экономично, и экологично. На этом позвольте откланяться.

Подполковник сделал замысловатое движение рукой, напоминающее на нечто похожее на отдание чести, и поспешил уйти.

Романов задумчиво посмотрел ему в след. Интересно девки пляшут по четыре пары в ряд. Все всё знают о нем, а он о себе ничего.

Дмитрий Сергеевич поклялся, что любой журналист в обмен на его информацию должен будет изложить все о происходящем.

А пока поспешил вернуться домой, тщательно закрыться и переодеться в полупарадное.

Время шло. Несмотря на обещание (угрозу) Селезнева, никто к нему не рвался.

Он успел посмотреть последние новости (о нем ничего не говорили – ни плохое, ни хорошее), кинуть пельмени в кипящую воду, помучаться в ожидании, когда фон, наконец, загудел. Долго же раскачиваются господа журналисты. Если они так работают постоянно, то понятно, почему такие прыщавые новости идут по телевизору. Ух, он им сейчас!

Глава 7

Романов включил фон. Официально-постное и одновременно твердое лицо, появившееся на экране, заставили Дмитрия Сергеевича усомниться в принадлежности оного лица к журналистской братии.

И правильно усомниться. Дав ученому прийти в себя, лицо заговорило:

– Добрый день, господин Романов.

Скорее уж вечер. Что это за хмырь?

Лицо явно относилось к категории экстрасенсов, раз оно услышало мысленный вопрос.

– Я – секретарь господина министра иностранных дел Ларионова Алексея Антоновича Геннадий Леонидович Невоструев.

Невоструев мило улыбнулся отточенной улыбкой опытного дипломата:

– Господин министр сейчас отбыл в Государственную Думу. Дело сложное… по поводу Индонезийского конфликта… Но он прибудет в министерство к девятнадцати часам.

Алексей Антонович интересуется, не сможете ли вы посетить министерство на это время для серьезного разговора с ним. Как вы понимаете, подробности по фону я огласить не могу.

Вот оно! Наверняка министр сможет объяснить крутой поворот в его судьбе и расскажет о дальнейших крутых поворотах. И потом… как специалисту по дипломатическим отношениям, ему неплохо бы наладить отношения с высшим чином от дипломатии. Может, откроют часть секретных документов. Хотя, знакомство у них, конечно, получилось не очень. По сути, Романов его просто обругал во время проведения «Дискуссионного клуба».

– Разумеется, я посещу министерство, – поспешно согласился Дмитрий Сергеевич, холя и лелея мысленный список документов по истории ХХ века, которые он бы хотел увидеть.

– Очень хорошо! – секретарь выдавил еще одну дипломатическую улыбку. – Подойдите к парадному входу примерно без двадцати семь, чтобы не опоздать. Там вас встретят и проводят к Алексею Антоновичу в общую приемную.

Благодарю вас за то, что поговорили со мной, не смею вас больше задерживать.

Секретарь вопросительно посмотрел на Дмитрия Сергеевича, не уловил в лице ученого протеста – мол, подождите, у меня остался тысяча один вопрос, – и отключился.

М-да. Вопросы у него были. Только вот дражайший Геннадий Леонидович Невоструев вряд ли ответит на них и тем более по фону.

Выходить ему в… часиков пять. С тех пор как министерство перенесли на проспект Вернадского, на место бывшей академии общественных наук ЦК КПСС, а потом чего-то еще учебного, капитально перестроенного до неузнаваемости, добираться до него стало удивительно легко – министерство располагалось в паре сотен метров от станции метро «Юго-Западная». Но ехать на самом метро было далековато – он жил на северо-востоке столице, то есть практически на другом конце. Поэтому, если он выедет в пять, нет в половину пятого, за два часа с копейками до намеченного срока, то только тогда успеет. Может, такси? Могли бы и машину выслать, господа скаредные дипломаты.

Дмитрий Сергеевич подумал, подцепил развалившуюся пельмешку – с этим разговором его обед превратился в густой бульон – целых пельменей почти не осталось. Снял кастрюлю, все еще думая о такси. И все-таки решил – нет. Ни к чему развивать барские наклонности. Всю жизнь ездил на метро и на этот раз поедет. Благо, что несколько недель вынужденного отпуска изрядно облегчили его карточку.

Он поел развалившиеся куски теста и фарша в густом бульоне. Это ничего, что пельмени разварились. У него они почти всегда разваливались – то он пишет, то читает. А когда вспоминает и добегает до кухни, как правило, еда достигает предельных качеств – то есть разваливается, подгорает или вообще сгорает. Так что сегодняшний вариант был не самым худшим.

Время было около трех, то есть в обрез. Дмитрий Сергеевич засуетился, и едва успел привести свой рабочий костюм, предназначенный для торжественных моментов на работе, в надлежащий вид – почистил его, погладил и даже удалил крошечное пятнышко чего-то съедобного, появившееся после очередного банкета.

Время был пятый час, когда он поспешил выскочить из квартиры. Рабочий день кончался, соответственно в метро наступил час пик. Дмитрий Сергеевич запоздало подумал, что следовало бы ехать все же в такси. Изомнет его толпа. Приедет в мятом, пропахшем костюме. Бомж, а не доктор наук. Впрочем, – успокоил он себя, – благодаря кинематографу, в обществе и сложился такой облик ученого – рассеянный чудак в грязном, измятом костюме.

На Юго-Западной он появился в шесть и даже успел немного прогуляться. Юго-Запад был местом его юности – ведь здесь находился истфак МПГУ, который он окончил в далеких двадцатых.

В роскошной парадной МИД Романова продержали минут десять. Ровно столько, чтобы он проникся величием министерства в частности и Российской Федерации в целом.

Затем перед ним нарисовалось знакомое лицо:

– Дмитрий Сергеевич?

Наяву «секретарь господина министра иностранных дел Ларионова Алексея Антоновича Геннадий Леонидович Невоструев», как он представился Романову по фону, оказался невысоким брюнетом. Таким невысоким, что оказался Дмитрию Сергеевичу чуть выше плеча.

Теперь было понятно, почему он ведет себя официально-вежливо. Отбивается от обычных людей выше его ростом. То есть от всех.

Как уж не пытался быть Дмитрий Сергеевич вежливым, но все равно его ответ был немного снисходителен:

– Романов Дмитрий Сергеевич.

Романов спохватился, глядя на застывшую улыбку секретаря, и его полупоклон был безупречен.

Улыбка Невоструева оттаяла.

– Пойдемте, Дмитрий Сергеевич, Алексей Антонович прибыл и может вас принять в оговоренное время.

Кабинет министра был большим и помпезным. У Романова возникло несколько неприличных мыслей по поводу роскоши. Но он промолчал и хорошо сделал, поскольку секретарь сообщил о предполагаемом кабинете:

– Это личная приемная Алексея Антоновича, посидите здесь немного, а я сообщу о вашем прибытии.

Хгм, приемная. Романову оглядел, пользуясь одиночеством, помещение повнимательнее. Позолота, мрамор, малахит. Прямо-таки царская ложа, а не вход в кабинет демократического министра. Каков же его парадный кабинет?

– Алексей Антонович готов вас принять, – сообщил появившийся Невоструев.

Готов принять. Что ж, посмотрим как он готов.

Дмитрий Сергеевич никогда не любил бюрократизм. В любом его виде. Потому и отказался в свое время быть заведующим сектором, когда ему предложили. А здесь бюрократизм прямо-таки пер из всех стен.

Проходя в кабинет министра, Дмитрий Сергеевич ожидал сногсшибательную роскошь. Однако его ввели в небольшой кабинет, даже кабинетик. Скромновато.

Впрочем, рассматривать стены было некогда. На него накатывался сам министр.

Алексей Антонович Ларионов был человеком колоритным. Насколько Дмитрий Сергеевич знал, дипломатом он был кадровым. Это, правда, не значит, что вышел из семьи дипломатов. Нет, родом он был из семьи сибирских крестьян. Карьеру сделал своим хребтом. А несколько лет назад соорудил громкий финт из трех пальцев – будучи послом во Франции, публично поддержал российскую оппозицию. За это был сразу же отозван на Родину, а уже в России разжалован и, поскольку не раскаялся, с позором изгнан из рядов дипломатов.

Однако, как оказалось, Ларионов поступил дальновидно. Рейтинг соединенных демократов во главе с Мануйловым, которых он поддержал, постоянно рос. На последних выборах Мануйлов победил. Соответственно Ларионов, ставший далеко не последней шишкой в лагере демократов, шагнул по дипломатической лестнице на несколько ступенек, став сразу министром иностранных дел.

Лысоватый, с животиком, демонстрирующим недостатки сидячего образа жизни, он, тем не менее, быстро внушал к себе доверие, только заговорив. Говорить он умел – энергично, но мягко и красиво.

Вот и сейчас, легко уловив неприятие Романова к роскоши, он начала разговор именно с нее:

– Как вам моя приемная? Это я настоял. Знаете, у меня, по должности, бывает много дипломатов, пусть удивляются. Сам-то я люблю скромность. Это моя комната отдыха, – министр обвел жестом стены, приглашая посмотреть, – здесь мы, с вашего позволения, поговорим. Благо, разговор будет совсем неофициальным.

Подчиняясь магии голоса, Дмитрий Сергеевич посмотрел на убранство комнаты отдыха. Что ж, вкус у министра есть, не откажешь. Скромные стены, укрытые зеленоватыми портьерами, несколько картин, книжный шкаф, два диванчика, стол. Все на месте, все по делу.

До разума Дмитрия Сергеевича дошли слова министра о неофициальном разговоре. Как интересно, он же не политический или культурный деятель, чтобы его приглашать таким образом. Скромный доктор наук… или уже не скромный? Или господин министр желает его неофициально облаять за дискуссию?

Дмитрий Сергеевич с любопытством посмотрел на министра.

Ларионов, увидев интерес в глазах гостя, нажал на незаметную кнопку на стене около одного из диванчиков.

Появился Невоструев.

– Геннадий Леонидович, нам, пожалуйста, – он вопросительно посмотрел на Романова, – чай? – увидев утвердительный кивок, – чай и все, что к нему полагается.

Секретарь ушел, а министр предложил сесть на диванчики в ожидании чая.

– Вы, скорее всего, понимаете, Дмитрий Сергеевич, что интерес к вам вызван после «Дискуссионного клуба». Вы были неподражаемы и неоспоримы. Настолько неоспоримы, что смешали правительству все карты и изменили настроение общества. По всем опросам, официальная точка зрения к настоящему времени не пользуется популярностью. Вот так. Мы хотели подогреть славянофильские настроения, а подогрели интерес к Западу.

И что особенно печально для меня. Я ведь считаюсь одним из сильных ораторов. А вы меня заклевали как практиканта посольства. И как – на виду у всей страны, интеллигентно и доказательно показали министру иностранных дел, что в иностранных делах он ничего не понимает!

Зашел секретарь. И хотя это, казалось бы, один из ближайших сотрудников, Ларионов при нем замолчал.

Хотя, скорее всего, это была лишь эффектная риторическая пауза.

Романов заерзал. Вроде бы хвалит его министр, но так, как будто ругает. Хочется верить, прислужников не вызовет, выкидывать с парадной лестницы.

Отхлебнув чаю из чашки и дождавшись, когда они останутся вдвоем, министр, заметив некоторое смущение гостя, продолжал:

– Впрочем, ладно, претензии не к вам, а к Поликарпову. Его команда отбирала состав и вообще организовывала диспут. С него и спрос. Мог бы и поскромнее найти ученого. Захаров ведь сидел и тихонько блеял, когда его спрашивали. Еще бы двух – трех чуть активнее его и сцена состоялась. А вы зверь! Если бы знать, надо было вас выставлять на нашу сторону, а не Бармалея Домешника.

Ларионов проницательно посмотрел на Романова:

– Как я понимаю, несмотря на риторику выступлений, наши позиции особо не различаются. Главное, как ставить вопросы. Несмотря на казалось бы прозападное ваше выступление, англофилом вы не являетесь.

Он вопросительно посмотрел на Романова.

Дмитрий Сергеевич ответил благодарным взглядом. Наконец-то нашелся один грамотный человек, который не спешит обвинять его в космополитизме. Хотя и не это обидно, космополит так космополит. Так ведь русский он и хочет остаться русским не только по крови, но и по культуре. Дуракам это не объяснишь, но за умных неприятно.

Ледок неприязни к министру, обвешавшим приемную драгоценными фитюльками, окончательно растаял.

Он помолчал, не зная спрашивать, или нет, поднабрался решимости:

– Вы должны знать, почему меня едва не сожрали после передачи, несмотря на гарантии? Все шло к этому – и я, и институт. Уже и комиссия работала.

– Испугались? – довольно улыбнулся Ларионов и осекся, взглянув в спокойные, подернутые ледком глаза. Так смотрит человек, который не просто знает, что будет впереди. Ему на все даже не наплевать, он смотрит на это как на возню муравьев под ногами.

– Извините, – министр заерзал почти так же, как парой минут раньше Романов. Заговорил тише, словно размышляя: – Ну, институт вряд ли прикрыли, несмотря на все усилия академика Максимова. А вот вас бы помяли. Любое государство – это средство подавления, – без всякого смущения ответил министр. – Когда оно встречается с кем-то, не вписывающимся в общие рамки и не желающим ему подчиняться, то его подавляют. А гарантии… гарантии действовали бы, если бы вы нас не побили. Захарова же вон не тронули.

– Вот как, – сказал Дмитрий Сергеевич, ничуть не удивляясь.

– А как вы хотите? – в тон ему сказал министр. – Вы же не маленький ребенок, когда развились на телевидении, должны были понимать, на что шли. Я лично не собираюсь перед вами извиняться.

И только не вздумайте мне здесь рассказывать, что ТАМ, в государствах Европейского Содружества или Штатах по-другому. Там, конечно, степень свободы выше, но заканчивается все одинаково – либо ты идешь на сотрудничество с государством и в рамках этого пользуешься определенной свободой, либо тебя давят. По-разному, иногда весьма интеллигентно, но от этого этот процесс другим не становится. Бьют до тех пор, пока, извините, фекалии не вылазят.

Вот и у нас, – подчеркнул министр, – все стало мягче. Вас же не арестовали, не поставили к стенке или не отправили в Сибирь. Нет, всего лишь немного потравили. Ну, уволили вас, так устроились бы вы в школу или там дворником, а через год директор института взял бы вас обратно. Компетентные органы этому бы не препятствовали. Все мягко и демократично.

– Легко вам говорить, – как бы ужаснулся Дмитрий Сергеевич.

– Что делать. Я сам прошел через это. Знаете ведь, наверное, был уволен, полгода перебивался с хлеба на воду. А вы, вижу, почти смеетесь надо мной. Сильный вы человек, Дмитрий Сергеевич.

– И что же помешало довести до конца? Ведь уволили уже. Осталось только дать возможность устроиться дворником. Поучили уму разуму. И посмотрели бы, как я буду махать метлой на исправительно-трудовых работах. А вместо этого все остановили. И даже организовали откат. Я так понимаю, не без вашей подачи.

Ларионов помедлил, словно размышляя, стоит ли с собеседником говорить на эту тему. Решился, поставил кружку с чаем на стол, и, нагнувшись к Романову, почти шепотом заговорщически сказал:

– А вот для этого я и пригласил вас сюда.