Текст книги "Семейные тайны (СИ)"
Автор книги: Михаил Казьмин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)
Ну и главное – всё это уже ненадолго. Помнится, я предполагал, что именно убийство Бабурова является центром запутанной и сложной конструкции с Малецким, его сообщниками и убийством Жангуловой. Уверенность в этом у меня сохранялась до сих пор, а значит, с Бабуровым всё станет ясно сегодня, в крайнем случае завтра, а там не более чем за седмицу и остальное проясним. И уже тогда я попробую покопаться в странностях с Бельскими... Вот тут-то меня и накрыло.
Это что же такое, а? Я, значит, предвижу трудности и сложности с доктором Ломским, и прямо тут же предполагаю, что делу осталось жить не более седмицы?! Вот тебе, Алёша Филиппович, и трудности – не будет за седмицу никакого триумфа следствия! Не будет! Вот к чему тебе готовиться надо! Ну раз надо, значит надо. Уже готов, можно сказать.
Время, однако, было уже обеденное, мы с Шаболдиным решили, что нечего всяким злоумышленникам отвлекать честных людей от вкушения плодов земных, да и отложили допрос Ломского на пару с половиной часов. Обедать мы отправились по домам, благо, оба жили неподалёку, отец Роман собирался зайти в храм к отцу Маркелу. Перед уходом Борис Григорьевич позвонил Елисееву – у Фёдора Павловича к доктору тоже немало вопросов найдётся. Я ещё договорился с отцом Романом относительно отпевания Бабурова, поле чего пошёл домой.
...Доктора Ломского я до того никогда в жизни не видел и как он выглядел, будучи преуспевающим лекарем, представления не имел. Но сейчас он являл собой жалкое зрелище человека раздавленного и опустошённого. Как-то даже и не верилось, что до такого можно довести одними молитвами да постной кормёжкой. Похоже, я много чего о смиренных монахах не знаю... Да и не хочу знать, честное слово! Есть, знаете ли, вещи, относительно которых лучше оставаться в неведении – жить без таких познаний легче и спокойнее.
Удостоверившись в том, что перед нами именно Игнатий Федосеевич Ломский, пятидесяти двух лет от роду, православного вероисповедания, лицо свободных занятий, доктор медицины, родившийся в Москве, проживающий в собственном доме нумер шестнадцать по Песочному переулку в Москве, старший губной пристав Шаболдин приступил собственно к допросу.
– Итак, Ломский, за что вы убили Петра Бабурова? – ходить вокруг да около Борис Григорьевич не пожелал.
– Я его не убивал, – спокойно ответил Ломский.
– Да неужели? – Шаболдин усмехнулся. – И не убивали, значит, и тело не уничтожали?
– Тело да, тело уничтожил, – всё с тем же спокойствием признал Ломский. – Но не убивал. Он мёртвый уже был, когда я его нашёл. Повезло паскуднику, что до встречи со мной не дожил.
Не врёт, подсказало предвидение. Кажется, и Шаболдин пришёл к тому же выводу, уж не знаю, из каких соображений. Хотя с его-то опытом отличить правду от лжи не так и сложно.
М-да... Вот они и трудности со сложностями, что обещало мне предвидение с доктором Ломским. Получите, Алексей Филиппович, распишитесь, и делайте теперь с этим, что хотите. Вернее, что сможете...
[1] См. роман «Жизнь номер два»
Глава 14. Допрос
– Рассказывайте, – велел Шаболдин. Да, видно было, что он, как и мы все, кроме разве что отца Романа, слегка обескуражен этаким поворотом, но молодец Борис Григорьевич, быстро с изумлением своим справился и показал, что главный тут именно он, а Ломскому остаётся лишь послушно отвечать на вопросы.
– Петька меня обокрал, – со злобой сказал Ломский. – Обокрал, гадёныш! Восемь лет в моём доме служил, платил я ему пристойно, кормил его, змея, как в доме прислуживать не смог, я его в больницу на хорошую службу пристроил, и вот так он мне за всё за это отплатил! Да ещё и так всё выставил, будто не он украл, а Прохор! А у Прохора здоровье слабым оказалось, принялся я у него вызнавать, где он краденое спрятал, так с ним от расстройства апоплексический удар [1] случился, язык отнялся, а к вечеру уже и помер...
– Что Бабуров у вас украл и почему вы не заявили о том в губную стражу? – строго спросил Шаболдин.
– Бумаги он украл, записи, за которые Антон Ефимович платил мне, – лицо Ломского скривилось в недоброй усмешке. – Потому и не заявил, как же вашим такое заявишь?
– Антон Ефимович Малецкий, надо полагать? – вставил вопрос Елисеев.
– Знаете, значит, – лицо доктора снова дёрнулось. – Он самый, да.
– Борис Григорьевич, дозвольте на минуточку! – в допросную заглянул один из помощников Шаболдина. Пристав вышел, через минуту вернулся.
– Бумаги с записями, выставляющими многих лиц в невыгодном для них свете, найдены и изъяты в вашем доме при обыске, – сказал он Ломскому. – Вы убили Бабурова и вернули их, так ведь?
– Не убивал! – Ломский сорвался на крик. – Не убивал я! И бумаги Петька у меня выкрал не все, а лишь самые важные! Всё, что ваши у меня изъяли, по сравнению с теми бумагами – тьфу!
На крики Ломского в допросную ввалился здоровенный урядник. Подняв внушительного вида кулак, вопросительно посмотрел на Шаболдина.
– Пока не надо, Фомин, – Шаболдин дождался, пока Ломский оглянется. – А вам, Ломский, кричать не следует, иначе придётся уряднику Фомину вас успокоить.
– Д-да, я понял, – моментально сник Ломский. – Но не убивал я Петьку, правда, не убивал.
– При каких обстоятельствах произошла кража? – Борис Григорьевич продолжил допрос.
– Петька ко мне в дом часто приходил, когда в больнице служил, – Ломский явно не горел желанием поближе познакомиться с Фоминым и потому несколько поутих. – И по больничным делам, и с половиной прислуги моей приятельствовал. В тот день у Егора Смирягина, истопника, именины были, я и позволил ему в моём доме это отметить, работник уж больно исправный. Сам я в больнице был, супруга моя тоже. А наутро обнаружил, что бумаг нету. Стал искать, да несколько листов и нашёл, в каморке Прохора спрятанных среди вещей его.
– Как потом узнали, что украл Бабуров?
– Как с Прохором несчастье случилось, стал прислугу допрашивать. Все как один сказали, что Прохор из-за стола не отлучался, а вот Петька отходил, по нужде якобы. Тут я и сообразил, что это он, паскудник.
– Да вы продолжайте, продолжайте, – обманчиво мягко поощрил замолкнувшего Ломского Шаболдин. – Дальше что было?
– Я к Петьке домой пошёл, поговорил с ним, – Ломский поморщился, должно быть, вспоминать тот разговор ему было неприятно. – И грозил ему, и увещевать пытался, и заклясть пробовал...
– И? – Шаболдин не давал Ломскому передышки.
– Без толку всё, – вздохнул Ломский. Так, получается, как раз об этом Лида рассказывала. – Заклясть не вышло – сам же этому змеёнышу артефакты продавал, от заклятий охраняющие, да и настроиться на такие заклятия надо по-особому, а получается не всегда. На увещевания мои Петька смеялся глумливо, а когда я ему грозить стал, сам пригрозил мне, что вашим меня сдаст...
– И чем же вы ему грозили? – поинтересовался Шаболдин.
– Сказал, что ежели он с теми записями к Антону Ефимовичу сунется, то найдут его потом на пустыре со вспоротым брюхом, потому как не делается так у серьёзных людей, чтобы своих обкрадывать, – меланхолично пояснил Ломский.
– Дальше, – продолжил Шаболдин понукать доктора.
– Антону Ефимовичу я сразу и сообщил, он заверил, что никаких дел с Петькой в обход меня вести не станет, – вещал Ломский. – Понятно, на слово в таких делах верить нельзя, но Антон Ефимович умный был, понимал, что у Петьки он один только раз купить те записи сможет, а от меня он их постоянно получал.
– И что же, вы эти украденные записи дальше не искали? – с недоверием спросил Шаболдин.
– Искал, конечно, – признал Ломский. – Как-то, пока жена Петькина на рынок ходила, залез к нему в дом с поисковым артефактом. Да только не дома он, сволочь, те записи держал. Но сунуться с ними он мог только к Антону Ефимовичу или к кому из его людей, а уж тогда бы я сразу про то и узнал. Да только Петька дураком оказался, сам решил тем бумагам ходу дать и кого-то из тех, о ком там записано было, потрясти. А я про то узнал.
– И кого же он собирался потрясти? – долгих пауз в допросе пристав не допускал.
– Не знаю, там много про кого было, – усмехнулся Ломский.
– Перечислите, – велел Шаболдин, и следующая четверть часа ушла на составление списка жертв. Я, с дозволения Бориса Григорьевича, его добросовестно переписал, Елисеев не стал, но для него-то и так потом сделают.
– Интересно получается, Ломский, – покачал головой Шаболдин, когда со списком закончили. – Что Бабуров собрался вымогать деньги, вы узнали, а у кого он хотел вымогать, не знаете.
– Не знаю, – Ломский продолжал стоять на своём. – Он девке в Аминовской блядне хвастался, что нашёл, мол, богатеньких людей, у коих делишки за душой тёмные, и теперь те люди будут ему платить, чтобы он их на чистую воду не вывел.
– А девка, значит, вам рассказала, – сделал вывод Шаболдин. – Не Алия Жангулова, часом?
– Она самая, – Ломский послушно кивнул.
– Так, и что же вы предприняли, узнав от Жангуловой, что Бабуров сам решил использовать ваши записи? – вернулся Шаболдин к главной теме.
– Сначала хотел жену его забрать, да пригрозить Петьке, что получит он её лишь в обмен на бумаги, – Ломский махнул рукой. – Не стал, толку с того... Петька бы на неё плюнул, и всё. Он и так гулял на стороне вовсю, ему что бабой больше, что бабой меньше...
Вот же урод! Лиду забрать! Даже хорошо, что её муж таким кобелём оказался, получается, тем самым её от беды и уберёг.
– А потом я узнал, что Бабуров снял комнату, чтобы с другими девками своими, не Аминовскими, там встречаться, – продолжал Ломский. – Вот и подумал: а не там ли он мои записи прячет?
– Как узнали? – Шаболдин цепко удерживал в своих руках нить допроса.
– Через ту же Жангулову. Петька, дурак, и её туда приводил, – Ломский заискивающе уставился на Шаболдина, как будто говоря: «Ну согласитесь, господин старший губной пристав, дурак же, как есть дурак!».
– И верно, дурак, – согласился Шаболдин, но цепкости не утратил. – А что за комната, по какому адресу?
– Доходный дом купца Саларьева, в Карманицком переулке, нумер не вспомню, в третьем этаже комната, – ну, с такими данными нумер не так и важен, найдут.
– И вы отправились туда, – пристав как бы помогал Ломскому рассказывать.
– Не сразу, – вздохнул Ломский. – Мне бы как Жангулова сказала, так бы туда сей же час и пойти, но нет, через два дня лишь собрался. В тот раз настроился заранее, всё бы у Петьки выпытал!.. Дверь у него не заперта была, прикрыта только. Захожу, а Петька там мёртвый валяется, порезал его кто-то. Три ножевых раны, одна под грудиной прямо, да две в печень, остывает уже. И всё перевёрнуто вверх дном.
– Дальше, – потребовал продолжения Шаболдин.
– Дальше я бумаги свои искать принялся, – Ломский снова вздохнул. – Поисковым артефактом не нашёл, а рыться смысла уже и не было, кто-то до меня порылся. Может, у Петьки и ещё какой отнорок был, да только ни мне, ни кому ещё он о том сказать уже не мог. Что в дом Саларьева я заходил и Петьку спрашивал, привратник вспомнил бы, вот я и решил тело уничтожить, чтобы ваши меня не искали. Испепелил тело белым огнём, прах да кости несгоревшие в узелок собрал, сунул узелок в саквояж и унёс.
– Белым огнём? – переспросил пристав.
– Запрещённая магическая практика, – вставил слово отец Роман. Ломский испуганно вздрогнул.
– Куда останки потом дели? – пусть и было о том в письме архимандрита Власия, спросил Шаболдин.
– Через забор дома Смигловича бросил, – ухмыльнулся Ломский.
Да уж, это он неплохо придумал. Слава у дома, что в своё время начал строить в Каменной слободе купец Смиглович и недостроили его сыновья, в Москве была недоброй. Забросили наследники Смигловича стройку из-за разорения отца, с горя застрелившегося, а их попытки продать недостроенный дом неизменно заканчивались внезапными смертями возможных покупателей. После третьей такой смерти Московская городская управа дом конфисковала, велела от греха обнести забором и уже два года никак не могла решить, что делать с ним дальше. Слухи о доме ходили, ясное дело, один страшнее другого, и храбрецов совать нос за забор не находилось. Хм, видимо, и правда, что-то там такое было, раз даже монахам останки Бабурова не открылись...
На том допрашивать Ломского прекратили, отправив его не в холодную, общую для арестантов, а в одиночку. Отец Роман испросил дозволения остаться пока в управе, чтобы у доктора не возникло соблазна предаться беспочвенным надеждам неизвестно на что, Шаболдин с ним вместе отправился к заведующему управою решать этот вопрос, мы с Елисеевым остались вдвоём. Обсуждать итоги первого допроса не стали, договорившись дождаться возвращения Шаболдина, и Фёдор Павлович погрузился в какие-то свои размышления. Я же перечитал список, составленный в ходе допроса. Итак, к кому же мог пойти Бабуров с целью вымогательства? Всего в списке значились пятеро:
Есин Илья Абрамович, купец. Прелюбодействовал с дочерью своею Дарьей, чем довёл до самоубийства супругу свою Ираиду. Предсмертная записка Ираиды Есиной имеется.
Земцов Иван Сергеевич, дворянин. Заразился от бляди стыдною болезнью и супругу свою заразил. Списки с заключений об обследовании бляди и жены Земцова имеются.
Милёхин Модест Никитич, купец. Утаивает доходы от управления наследством подопечной малолетней племянницы, оставленного отцом её. Список с завещания и биржевые выписки имеются.
Полянова Татьяна Андреевна, дворянка. В отсутствие мужа прижила неведомо от кого незаконную дочь, каковую и продала сразу после рождения чужим людям. Купчая на дочь имеется.
Фиренский Ардалион Феоктистович, изограф. Мужеложец. Собственноручно писанное письмо к любовнику имеется.
М-да, та ещё компания. Любого прямо хоть сейчас бери и в Сибирь. Ну, кроме Земцова разве что. К кому из них ходил Бабуров, хотелось бы знать... Кстати, на тот самый куш, что хотели урвать сообщники Малецкого, список вполне тянул. И кто именно на этот куш покусился, похоже, уже ясно.
– Алексей Филиппович, Фёдор Павлович, – Шаболдин вернулся в допросную, где мы его дожидались, – и как вам доктор Ломский?
– Редкостный мерзавец, – с чувством произнёс Елисеев. Мне оставалось только согласиться, что я и сделал.
– Вы, Алексей Филиппович, что скажете? – не унимался Шаболдин.
– Не врёт, – ответил я. – Но и правду говорит не всю, что-то укрывает...
– И что же, по-вашему? – это уже Елисеев.
– Скорее, не что, а кого, – да, точно, в этом я теперь был уверен. – Жену свою. По уму, надо и её брать под белы ручки да сюда везти. А лучше в женский монастырь для начала.
– А почему, Алексей Филиппович, вы считаете, что Ломский жену выгораживает? – судя по выражению на лице, Шаболдин понял, в чём тут дело, раньше чем успел спросить. Но раз уж спросил, отвечу...
– Потому что про эту Полянову он, скорее всего, через неё узнал. А нам о том – ни слова. Да и другие женщины наверняка в его записях упоминаются. Надо бы их разобрать поскорее.
– За Евдокией Ломской я сей же час пошлю, – Шаболдин вышел отдавать необходимые распоряжения. – Но вот с убийством Бабурова неожиданно вышло, – продолжил он, вернувшись через пару минут.
Неожиданно, это да. Но пока что само убийство вполне укладывалось в ту схему, что я мысленно составлял – Бабуров и правда решил действовать отдельно от остальной шайки Малецкого, и речь вправду шла о большом куше. Кто, интересно, из списка самый денежный? Как я понимал, это или растлитель-кровосмеситель Есин, или обкрадывающий племянницу Милёхин. Но выяснить не мешало бы...
– Вы-то, Алексей Филипович, в разборе бумаг Ломского поучаствовать не желаете? – поинтересовался Шаболдин.
Я призадумался. С одной стороны, было бы интересно, пусть и удовольствия никакого я с того не получу. С другой... С другой если, то по-настоящему-то меня интересует только убийство Бабурова, а раз так, то и бумаги Ломского мне нужны те лишь, которые он Малецкому не передал. И не просто записи, а бумаги, подтверждающие и доказывающие неблаговидные дела тех, о ком записи упоминают. А ещё интереснее мне те бумаги, которые Бабуров у Ломского украл. Потому что пришла мне в голову мысль, что убить Бабурова могли не только другие сообщники Малецкого, но и те, у кого этот дурак пытался самостоятельно вымогать деньги. Да, говорило мне предвидение о сложностях, что принесёт мне арест доктора Ломского, вот те самые сложности и воспоследовали. Вот всё это, за исключением упоминания о предвидении, я Шаболдину и Елисееву и сказал, только куда более вежливо.
– Да, Алексей Филиппович, про ваш интерес в этом деле я помню, – сказал Шаболдин, а Елисеев согласно кивнул.
Я же продолжал думать, к кому бы мог пойти за лёгкими, как ему наверняка казалось, деньгами, Бабуров, и решил, что либо к Есину, либо к Милёхину. Судя по рисунку, сделанному изографом Федотовым, у Бабурова на лице было написано, что он небогатый мещанин не знаю в каком поколении, и дворяне Земцов да Полянова могли бы его даже на порог не пустить. А к мужеложцу Фиренскому Бабуров и сам бы не рискнул отправиться, хе-хе. Да и денег у Есина и Милёхина, пожалуй, побольше...
– Со списком-то что делать собираетесь? – спросил я, скосив глаза на так и продолжавшую лежать на столе бумагу.
– Допросить всех и каждого, – решительно ответил Шаболдин. – А там кого церкви передать для покаяния, а кого и на суд скорый да справедливый отправить.
Спорить тут было не с чем и я просто вернулся к своим размышлениям. Итак, насчёт большого куша я почти наверняка прав, а уж насчёт ключевого значения раскрытия убийства Бабурова для распутывания всего этого клубка прав однозначно. Но как теперь искать убийцу? Ясно пока лишь то, что это мужчина – женщина бы за нож не взялась. И, скорее всего, никакого другого отнорка, как выразился Ломский, у Бабурова не имелось, и те бумаги, что он украл у доктора, забрал убийца.
Привезли Евдокию Ломскую. Допрашивать её не стали, потому как она пребывала в состоянии, близком к невменяемому – как говорили в прошлой моей жизни, ушла в себя и не вернулась. Поэтому Ломскую водворили в камеру, отец Роман взялся привести её в чувство, а мы с Шаболдиным и Елисеевым сели попить чаю.
– Ваше благородие, это вам, – всё тот же урядник Фомин с почтением вручил приставу лист бумаги. Бегло его просмотрев, Борис Григорьевич торжествующе провозгласил:
– Вот, господа, извольте полюбопытствовать! Мы с вами, получается, нечто новое в воровстве обнаружили, да сразу и пресекли!
Я взял протянутую Шаболдиным бумагу и принялся читать. Бумага оказалась ответом из Московской городской губной управы на запрос о случаях выявления непереносимости инкантации у арестованных и подтверждения оной непереносимости врачами. Случаев таких нашлось ещё одиннадцать по Москве, и ни одного за её пределами. Так, похоже, и монахам работы прибавится, и у Шаболдина будет громкое дело с последующим поощрением от начальства.
[1] Инсульт
Глава 15. Список Ломского
– Истуканы безмозглые! Обезьяны криворукие! Пентюхи бестолковые! Вам только за говночистами надзирать, и то не справитесь! Вычет на этот месяц по рублю с полтиной из жалованья каждого! Прочь с глаз моих, обалдуи, пока я вам ещё какое наказание не придумал!!!
Двое стоявших навытяжку дюжих губных стражников с красными мордами и выпученными глазищами неловко повернулись кругом и не особо твёрдым шагом вышли за дверь. Старший губной пристав Шаболдин шумно выдохнул и бессильно плюхнулся в кресло.
– Вот, Алексей Филиппович, с какими олухами служить приходится! – пожаловался он. – Это ж надо было так обделаться! Тупицы несчастные!
– Да что стряслось-то, Борис Григорьевич? – таким я Шаболдина ещё не видел.
– Евдокия Ломская ночью в камере удавилась, – пристав обречёно махнул рукой. – Велел же этим балбесам смотреть за ней крепко, а они прошляпили! Дурачьё!
Да... Не ожидал, честно говоря. Хотя и предвидел, что сложностей с взятием доктора Ломского побольше будет, чем толку, но такое как-то в голову не приходило. Правда, пока что я не предполагал, какие именно сложности последуют для меня после самоубийства Ломской, но что-то, не иначе как то же предвидение, подсказывало, что тут всё ещё впереди, успею с теми сложностями познакомиться.
Немного успокоившись, Борис Григорьевич поделился подробностями. Евдокия Ломская исхитрилась сделать петлю из своих чулок и приладить её к спинке кровати, а потом перекатилась набок, да с кровати и свалилась. В глазок камеры стражники, понятно, поглядывали, но, видать, делали это не так часто, как следовало, поэтому когда непорядок они заметили, оказалось уже поздно. И что же такого страшного, хотелось бы знать, числила за собой преуспевавшая в жизни целительница, если решилась на самоубийство? Кстати...
– Борис Григорьевич, а что в приказе на вычет из жалованья этих стражников записано будет? – спросил я.
– Так и напишу – за ненадлежащий присмотр за арестантами, – полностью остыть пристав ещё не успел.
– Не стоит, – покачал я головой. – Напишите лучше, что за ненадлежащее усердие по службе или ещё что-нибудь этакое, а самим этим болванам накрепко велите молчать о Ломской, да припугните их ещё чем, чтобы уж точно языки за зубами держали. Её же сегодня с утра должны были в монастырь отвезти?
– Должны были, да, – кажется, Шаболдин ещё не понял, куда я клоню.
– Ломскому-то сообщили? – решил я дать ему подсказку.
– Нет ещё, – а вот сейчас пристав, похоже, начал соображать.
– Вот и хорошо, – кивнул я. – Смерть Ломской надо скрывать как можно дольше. От всех. Даже в управе не всем стражникам и прочим служивым про то знать следует, а тем, кто знает, велите помалкивать.
– Согласен с вами, Алексей Филиппович, – Шаболдин уже всё понял. – Самоубийц на кладбищах же не хоронят, так что тело прикопать велю по-тихому, а вывезут его в арестантской карете, как будто живую в монастырь. И поговорю строго со всеми, кто будет знать про Ломскую.
– Так оно лучше будет, – согласился я. – А что у нас с остальным?
– Да ничего пока особенного, – ответил пристав. – Список, что Ломский вчера наговорил, мы с Фёдором Павловичем поделили. Он взялся Милёхина и Фиренского проверять, я – Есина, Земцова да Полянову. Так что дня три ещё, боюсь, ничего нового и не появится.
Дальше отвлекать Шаболдина от дел я не стал, на том мы и попрощались, договорившись встретиться по появлении новостей, благо, занятия на эти дни у меня были.
Главное из тех занятий оказалось не шибко приятным, но избегать его я посчитал себя не вправе. Останки Петра Бабурова наконец предали земле, как оно положено, и я был рядом с Лидой. То, что мне пришлось провожать в последний путь вора и вымогателя, в данном случае значения не имело – главным тут было поддержать свою женщину. Посидел потом на скромных поминках, да пообщался с Иваном, братом Лиды. Не видел я его все те годы, как выпустился из гимназии, так что нашлось у нас с ним, о чём поговорить.
Гимназию Ваня закончил в прошлом году, получил при выпуске третий разряд одарённости и устроился артефактором на часовой завод братьев Славиных.
– И как тебе там? – поинтересовался я.
– Да не очень, – Ваня даже поморщился. – Учат плохо, а чтобы к хорошему мастеру в ученики прикрепили, надо три года отработать без нареканий. А платят пока, понятно, тоже не сильно много. Ты-то, смотрю, при орденах, на войне побывал, – поменял он неприятную для себя тему.
– Побывал, да, – признал я. – И не только орден оттуда принёс, – я приподнял трость.
– Да, Лидка рассказывала, – покивал Иван.
Долго мы у Лиды не засиделись, оставаться у неё в такой день было бы неуместно, и вскоре я собрался домой. Ваня вызвался посидеть с сестрой, но Лида сказала, что лучше ей помолиться да поплакать в одиночку, так что с её братом мы вышли вместе.
– С Лидкой-то что дальше думаешь? – спросил он на правах старшего мужчины в семье.
– Тут, Ваня, думать нечего и никакого «дальше» скоро и не будет совсем, – не стал я скрывать. – Меня осенью женят, Лида тоже говорила, что хочет снова замуж...
– И ладно, – согласился он. – Я за Лидку на тебя не в обиде, пусть и грех на вас с ней. Спасибо тебе, что Петьку нашёл, хоть он её теперь держать не будет.
Ну да, не будет. Глядишь, и правда, выйдет Лида вскорости замуж, родит детишек, и всё у неё наконец-то станет хорошо. В конце концов, она семейное счастье заслужила.
– Ты, Ваня, будь добр, присмотри за сестрой, чтобы мужа себе нашла не такого, как тот Петька, – мягко сказал я. – Хорошая она, светлая, жаль будет, если опять ошибётся.
– Ну да, Петька не подарок был, – признал Ваня. – Но деньги в семью приносил хорошие.
– Нет, Ваня, не хорошие, – я даже остановился. – Петька Бабуров был вором и деньги домой приносил ворованные. А потом он перешёл дорогу другим ворам, они его и зарезали. Вот так.
– Ты-то откуда знаешь? – недоверчиво вопросил Иван.
– Знаю, Ваня, знаю, – нажал голосом я. – Я же с губными вместе его искал. – Тут я, конечно, слегка прихвастнул, но именно что слегка. Всё-таки без моего участия попадание Ломского в заботливые руки смиренных монахов не обошлось.
– Вон оно как... – Ваня озабоченно нахмурился. – Лидке о том говорил?
– Нет, – ответил я. – Пожалел. Ей и так нелегко сейчас.
Сколько-то шагов мы прошли молча. Ну да, Ивану сейчас не позавидуешь, такое узнать...
– Хорошо, что мне сказал, – выдал наконец он. – И правда, надо за ней присмотреть. Я твой должник теперь, если что.
– Сочтёмся, – пообещал я. – А расскажи-ка мне, Иван, как тебя на том заводе учат...
Следующим занятием, которое я себе нашёл, стала работа над услышанным от Ивана. Я добросовестно разложил всё, что он рассказал мне о своём заводском обучении, по тем полочкам, к коим приучили меня в университете. Получилось очень и очень грустно. Уже на этапе определения свойств будущего изделия артефакторы Славиных показывали, скажем предельно мягко, неполное понимание стоящей перед ними задачи, а дальше всё становилось ещё хуже. Материалы подбирались на глазок, а вместо справочников использовались либо собственный опыт, либо рассказы товарищей по работе. Ванька вообще от меня только в первый раз и услышал, что соответствующие справочники существуют! В общем, позорище полное. Ничего удивительного, что покупателями часов братьев Славиных становились лишь те, у кого потребность в знании точного времени уже появилась, а на немецкие часы денег ещё не хватало.
Нашлись у меня и другие дела, но так, мелочь всякая. Да и находил я их себе для того лишь, чтобы скрасить ожидание известий от Шаболдина. Но всё когда-то кончается, и настал день, когда Борис Григорьевич позвонил мне по телефону и пригласил в знакомый уже трактир Дятлова. Ну наконец-то!
Поскольку время встречи было поздним, как раз по окончании присутственных часов в губной управе, я прибыл туда, уже отобедав дома. А вот Борис Григорьевич и Фёдор Павлович заказали не только напитки да закуски, но и поесть, видимо, выбор между служебным рвением и обедом сделали сегодня не в пользу горячего питания.
– С умолчанием о самоубийстве Евдокии Ломской порядок, – с довольным лицом рассказывал Шаболдин, – в управе о том знают четыре человека всего, да я с отцом Романом. Ломскому я сказал, что её в монастырь отправили, как и его недавно. Испугался...
– Как он, кстати? – стало мне интересно.
– Всё так же, – усмехнулся пристав. – Ведёт себя тихо, на вопросы отвечает, изворачиваться не пытается, аж подозрительно... Но мы с Фёдором Павловичем его за эти дни мало видели, список проверяли. Потом да, допросили доктора по некоторым вопросам, что по итогам проверки появились. Но не в том дело. Давайте, Фёдор Павлович, вы начинайте. Только сначала по рюмочке!
Как раз принесли можжевеловую водку, сыры, ветчину и паштеты. Дождавшись, пока половой уйдёт и плотно закроет за собой дверь кабинета, Борис Григорьевич предложил выпить за общие успехи. Ну это да, как же за успехи-то не выпить...
– Милёхин и правда обкрадывал подопечную племянницу, – начал рассказывать Елисеев. – Использовал её деньги для игры на бирже. Вроде как взаймы их брал, но без её ведома, без ведома поверенного, ну и сами деньги возвращал полностью, а вот от прибылей, с них полученных, большую часть присваивал. Бумаги он подчищал искусно, там всё как бы в порядке, но ежели сравнивать с биржевыми выписками, картинка совсем другая получается. И надо ж было такому случиться, что маклер, по поручению Милёхина те деньги обращавший, сорвал на совсем другом деле большой куш, на радостях напился, спьяну споткнулся и сломал себе ногу. Его свезли в Головинскую больницу, где он по пьяному делу и начал хвастать доброму доктору, какой он удачливый да богатый, и как щедро он доктора вознаградит... А дальше Ломский на него магией поднажал, тот и расказал всё без утайки. Доктор его и выписки сделать заставил.
– Да уж, что у трезвого на уме... – припомнил я народную мудрость, за что мы тут же и выпили.
– Про Фиренского проболталась хозяйка комнаты, что он снимал для встреч со своим любовником, – продолжал Елисеев. – Прихворала, обратилась в ту же Головинскую больницу, а там такой обаятельный и внимательный доктор Игнатий Федосеевич. Вот она ему и рассказала, что дескать, два содомита у неё комнату снимают, а она, бедная да несчастная, и рада бы их погнать поганой метлой, да в деньгах очень уж нуждается, а они, значит, платят, да не торгуются. Доктор Ломский её потом и дома навещал, как бы для лечения, а заодно и чтобы в ту комнату проникнуть да в бумагах порыться, не иначе...
Тоже неплохо. Одинокая немолодая женщина нашла себе внимательного и доброжелательного собеседника, готового с интересом выслушивать её болтовню, а собеседник нашёл себе, на чём нажиться... «Хороший психолог», – сказали бы о Ломском в бывшем моём мире.
Дальше эстафету с рассказом о списке Ломского перехватил Шаболдин. Он поведал, что про Есина с дочерью Ломский узнал, когда его вызвала служанка отравившейся купчихи. Служанку эту Шаболдин нашёл и допросил, да очную ставку с Ломским ей тоже устроил. По словам пристава, девушка тогда была в таком расстройстве, что не заметила ни того, что Ломский украл предсмертную записку хозяйки, ни того, что та записка вообще была.
– Там вообще всё очень и очень мерзко, – Борис Григорьевич тяжело вздохнул. – Дочь свою Есин растлевать начал, когда той только-только тринадцать исполнилось, и развратил её уже до крайности. Она, когда за отцом пришли, стражнику чуть глаза не выцарапала, пришлось и её забрать. Теперь ей дорога в монастырь только, вряд ли где ещё её к пути истинному вернут...
М-да, и правда, мерзко... Чтобы хоть как-то скрасить неприятное впечатление от рассказа Шаболдина, выпили ещё. Тут блюстителям законности принесли горячее, и беседа несколько замедлилась.
Впрочем, поедая припозднившийся обед, Шаболдин рассказал и о Земцове. Там Ломскому никаких порочащих бумаг и искать не пришлось, потому как и блядь, от которой Земцов заразился, и сам он, и жена его – все в Головинской больнице и лечились.
