Текст книги "Семейные тайны (СИ)"
Автор книги: Михаил Казьмин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)
В общем и целом что с тем, что с другим всё было не так уж плохо, а если сравнивать с теми же братьями Славиными, о фабрике которых рассказывал Ваня Лапин, так даже и хорошо. Новичков, прежде чем допустить к работе, учили, усвоение ими новых знаний и навыков проверяли, работали они под присмотром опытных наставников. Справочники, правда, имелись только у мастеров, но, слава Богу, ничего похожего на рассказы Ваньки я не увидел. Да и не надо нам такого ужаса, откровенно-то говоря.
Вот только я прекрасно понимал, что по сравнению с фабрикой Славиных неплохо смотреться могут многие и многие предприятия, не так уж оно и сложно, и потому выискивал не то, что у нас лучше, чем там, а то, что можно и нужно улучшить. Такого по моей части нашлось немало, и главным улучшением, что требовалось заводу, было именно обучение работников правильному наполнению и использованию артефактов, применяемых при выделке оружия. Да, этому тут учили, и учили на вполне приемлемом уровне, но я-то знал, как работу с артефактами можно делать быстрее, как продлить сроки службы тех артефактов, которые со временем теряют наполнение, да и ещё много чего знал такого, о чём работавшие на заводе артефакторы и понятия-то не имели.
Однако прямо сейчас учить этому заводских артефакторов было бы попросту ненужным. Спросите: как же так? А возьмите-ка любой учебник для седьмого класса и попробуйте объяснить что-нибудь из него третьекласснику. Так, чтобы он понял. При этом учебник будет для седьмого класса гимназии, а объяснять его материал вам придётся третьекласснику народной школы. У кого получится – дайте знать, буду ходить за вами с записной книжкой и аккуратнейшим образом заносить в неё каждое ваше слово, дабы сберечь для потомков все проявления вашей неизъяснимой мудрости.
А вот когда Васька наладит к Рождеству выделку оружия в сколько-нибудь приемлемых количествах, когда опытные работники натаскают новичков, тогда-то заняться их дальнейшим обучением будет и можно, и нужно. Потому что уровень, которого они к тому времени достигнут, уже позволит им хотя бы понимать, чему их вообще учат.
К месту вспомнилось, как мы с Дикушкиным учили артефакторов в Усть-Невском.[1] Там, конечно, сумбура хватало, сейчас такого допускать нельзя. Да и сам смысл обучения тут иной – людей на заводе надо учить не готовить артефакты, а применять их при выделке оружия, наилучшим образом используя для того их свойства. В общем, нашлось мне над чем задуматься.
Я составил себе перечень всех работ, при которых используются артефакты, указав по каждой, какие артефакты для её исполнения требуются и для чего именно. В более спокойной обстановке я с этим перечнем поработаю, систематизирую его, выделю закономерности и составлю примерный набросок учебной программы. И после Рождества придётся мне Василия в Александрове сменить, это я понимал уже совершенно отчётливо. Что ж, придётся, так придётся... С отцом и дядей я пока говорить о том не стал, мне сначала самому надо разобраться со всем этим, да привести мысли в надлежащий порядок. Кстати, раз до Рождества время у меня есть, неплохо было бы не только составить программу обучения заводских артефакторов, но и саму учебную методику как-то отработать. И на ком бы мне её отрабатывать? Да на том же Ваньке Лапине! Хуже я парню этим точно не сделаю, чему-то его да научу, а главное – сам научусь. Научусь учить.
Я поймал себя на том, что выстраивая планы на будущее, старательно обхожу в них вопрос о своей женитьбе. Не скажу, что это так уж сильно испортило мне настроение, но заставило призадуматься. Ничего лучшего, как решать задачи последовательно, я, впрочем, всё равно не придумал, на том и успокоился.
Спать мы легли рано, потому что утром нам предстоял ранний подъём. К вечеру в Александров прибыла из Москвы дядина карета, и утром мы собрались отправиться в Ундол. Надолго мы там задерживаться не собирались, но какой-никакой отдых себе честно заработали.
[1] См. роман «Царская служба»
Глава 18. На отдыхе
С нашим прибытием в Ундол всё вышло исключительно удачно – мы приехали почти к завтраку. Его, правда, пришлось немного отложить, чтобы можно было хотя бы умыться с дороги. Как и ожидалось, матушка, Татьянка с Оленькой, а больше всех Митька, нашему прибытию несказанно обрадовались. Увидев, какой именно багаж разгружают с кареты, Митька, как сказали бы в моём бывшем мире, выпал в осадок, а когда узнал, кто всё это придумал, и где это сделали, у него аж дыхание перехватило. Да уж, хорошо у младшенького утро начинается, аж самому завидно...
Тем не менее за завтраком Митька вёл себя чинно и пристойно, как оно и подобает бояричу и будущему офицеру. Что там творилось в его душе, гадать не берусь, но когда мы усадили Татьянку и Оленьку рисовать мишени, он уже не мог сдерживать нетерпения.
– Алёша, – он, должно быть, решил, что меня пробить на жалость будет проще, нежели остальных, – ну зачем эти мишени? Что, так пострелять не сможем?
– Сможем, – как бы согласился я. – Только, видишь ли, какое дело... Стрелять просто так – это развлечение. Развлечение, замечу, пустое. А стрелять в мишень – это учение стрелкам и испытание оружию. То есть дело осмысленное и полезное.
Разинув рот от этакой премудрости, Митька притих, а Васька, отвернувшись, изо всех сил сдерживал смех. Наши юные красавицы ничего этого, похоже, и не заметили, они настолько увлеклись рисованием, что мне стало даже интересно, что же такое они там творят.
М-да... Если Татьянка, не шибко мудрствуя, просто исполняла поставленную ей задачу – изображать на бумаге разноцветные круги один в другом, и разнообразила работу лишь подбором красок разных цветов, то Оленька подошла к делу творчески и изобретательно. Круги рисовала и она, но у неё фоном для них служили наброски довольно-таки неприятных рож. Приглядевшись, я вдруг опознал в одной из них некоего, пусть и карикатурного, но вполне себе типичного турка, губастого и щекастого, да ещё и в феске,[1] другая показывала столь же типичного и столь же карикатурного длинноносого шведа, далее шли уже какие-то сказочные персонажи – Баба Яга, ведьмы неопознанной принадлежности, страшные уродливые рожи то ли карликов, то ли ещё кого, всяческие разбойники и даже черти, хотя, скорее, чертенята.
– Ну ты, Оль, сильна... – не сдержал я восхищения. – Ты особо-то не старайся, всё равно ж расстреляем в клочки!
– А чего их жалеть? – рассудительно выдала юная рисовальщица. – Я вам ещё нарисую!
– Оленька у нас уже половину красок извела да карандашей чуть не полгросса [2] сточила, – наябедничала Татьянка. У неё в комнате тех рисунков целая куча!
Я загорелся желанием посмотреть. Да уж, было на что... Гуси, утки, куры с петухами, кошки и собаки, прислуга в усадьбе – рисунки выглядели на удивление живыми, слегка небрежными, но все характерные особенности натурщиков и натурщиц девочка схватывала и отображала безошибочно. Слуг, например, я по Оленькиным рисункам опознавал легко и моментально. Акварельные пейзажи в исполнении названой сестрицы смотрелись столь же живо, хотя мне было сложнее узнавать изображённые места, помнил я здешнюю местность не так чтобы очень.
– Меня Елена Платоновна ругает за такое, всё время заставляет цветы рисовать да посуду всякую, – скривилась Оля, когда я спросил, как у неё с изографией в гимназии. – Говорит, только так можно руку поставить. Я, конечно, делаю, как она велит, но тут-то не гимназия, рисую, что хочу и как хочу!
– А гимназические рисунки у тебя есть? – спросил я.
– Поищу, оставались вроде бы, – не особо уверенно ответила Оля.
Искала она долго, старательно копаясь в стопках и ворохах бумаги, что-то бормоча себе под нос.
– Вот, нашла, – Оленька прижимала к груди толстую пачку листов. Вывалив их на стол, она бегло просмотрела несколько из них, проверяя, то ли это, что искала. – Только они скучные, – кажется, это она так извинялась.
Ого! Такую старательную прорисовку я встречал разве что в учебниках, и то не во всех. Да, видимо, неизвестная мне Елена Платоновна на самом деле не человек, а какая-то драконша, раз сумела заставить Оленьку рисовать в строгой академической манере – безупречной в деталях и полностью обезличенной, никак не говорящей ни слова об авторе рисунка. Сильна Елена Платоновна, ох и сильна... Вот не знал бы, что и это рисовала моя названая сестрица, так бы и не подумал, что она этак умеет. Что ж, кажется, я уже знаю, кто будет иллюстрировать мои инструкции к винтовкам.
– А вы стрелять пойдёте? – спросила Оля. – А мне с вами можно?
– Тебе? – удивился я. – Там будет много грохота, вонючего дыма и ничего интересного.
– Как раз интересно! – кинулась возражать сестрица. – Я никогда не видела, как стреляют! А я вас нарисую, если с собой меня возьмёте!
Это она удачно зашла, ничего не скажешь – пообещать, что исторический, можно сказать, момент будет её стараниями запечатлён для потомков. После такого уговаривать отца и дядю взять Оленьку с нами пришлось уже мне. Было непросто, но я справился. Да попробовал бы не справиться, с такой-то аргументацией!
Стрелять мы двинулись целой колонной. Помимо меня, отца, дяди, братьев и названой сестрицы, в колонну входили четверо слуг, которым доверили нести патроны, палки для мишеней и часть ружей. Стрельбище устроили возле довольно крутого склона невысокого увала, [3] чтобы никто не мог случайно попасть под пули, где и воткнули в землю палки, к коим с помощью взятых в доме булавок прикрепили девичьи художества. Начать решили с винтовок. Результаты испытательных стрельб на заводе Васька нам докладывал, и мы ограничились примерно сотней саженей, [4] чтобы не портить себе удовольствие. Нет, можно было и с большего расстояния пострелять, попадая при этом в мишень, но тут нас ограничивали размеры импровизированного стрельбища. Впрочем, Митьке и того хватило, чтобы прийти в полный восторг – для него-то и сто саженей были преизряднейшей дальностью, они у себя в кадетских ротах стреляли из старых гладкостволов не более чем на три десятка. А заряжание винтовок доставляло младшему просто неизъяснимое удовольствие. Ну да, это ему не шомполом работать и не с капсюлем возиться.
Более-менее справившись с обуревавшими его чувствами, Митька засыпал нас вопросами. Естественно, меня ему тут же и сдали, так что мне, бедному, и пришлось за всех отдуваться с ответами. Митьку, понятно, слегка разочаровало, что ещё толком неизвестно, когда эти винтовки пойдут в армию, что ему пока что так и придётся иметь дело в лучшем случае с капсюльными штуцерами, а уж то, что всё это добро мы увезём с собой, ничего ему не оставив, привело братца чуть ли не в уныние, но ничего, смирился.
Сократив дистанцию, мы взялись за карабины под револьверный патрон, и тут Митьке снова пришлось впадать в восторг, на сей раз от скорострельности непривычного оружия. Впрочем, это достоинство карабинов оценили мы все, а Оленька даже бросила рисовать и сидела, зажав ушки и разинув ротик.
Следующим нумером программы шли револьверы. Приноровиться к ним оказалось чуть сложнее, чем к винтовкам и карабинам, всё же удерживать оружие двумя руками или одной, разница ощутимая, но ничего, справились. Да, при использовании самовзвода жать на спуск приходилось с изрядным усилием, но мы вполне справлялись, а уж на ручном взводе всё шло просто чудесно, особенно с меткостью.
Закончили мы пальбой из охотничьих ружей, убедившись, что и с ними всё хорошо. Митьку, понятно, они тоже воодушевили до крайности. Ну да, для него тут новым, непривычным и потому приятным оказалось всё, что мы привезли. Какое-то время так и стояли, слегка оглохшие, закопчённые пороховым дымом и донельзя счастливые. Мало того, что мы сделали-таки новое оружие, так наконец и довелось вволю из него пострелять. Васька, ясное дело, не в счёт, он-то успел и раньше, а вот мы с отцом и дядей прониклись по-настоящему. Про Митьку я уж молчу, младший просто блаженствовал.
Вот тут нас и прорвало. Дядя Андрей аж глаза закатил от предвкушения, рассказывая, как он теперь насядет на генералов, отец выглядел одновременно довольным и задумчивым, не иначе, подсчитывая в уме доходы, Васька с полным на то правом светился гордостью, а про Митьку и говорить нечего, уже сказал.
Я же, прикинув, сколько мы сегодня пожгли патронов, мысленно похвалил себя за мудрое решение обязать Ваську отправить несколько ящиков этого добра из Александрова в Москву. Того, что мы привезли с собой, хватит ещё на пару таких выходов, ну или на три-четыре, если экономить, а дома и мне надо будет практиковаться, и получателей стреляющих подарков пригласить в тир, что наконец оборудован в подвале. Но это не сегодня. Сегодня я радовался нашему общему успеху, даже не особо выделяя свою ведущую в нём роль. Да и ничего бы я без отца, дяди и брата не сделал, так бы всё в голове и осталось.
Оля похвасталась свежесделанными рисунками, вызвав у всех новую волну восторга. Честно скажу, весело было смотреть, как отец с дядей, будто какие мальчишки, восхищались своими изображениями. Впрочем, Оленьке следует отдать должное – обычная для её сделанных вне стен гимназии рисунков живость придавала этим листкам бумаги совершенно особую притягательность. А уж в паре с безошибочной узнаваемостью персонажей смотрелись рисунки просто великолепно.
– Что же ты, сестрица, рисунки-то не подписала? – попенял я.
– А зачем? – искренне удивилась Оля. – В гимназии да, подписываю, чтобы Елена Платоновна не путалась, а тут-то никто ж, кроме меня, и не рисует...
– Привыкай, сестрёнка, – назидательно сказал я. – Будущие поколения должны знать, кто такое рисовала.
Оленька весело хихикнула и принялась подписывать свои художества. Ясное дело, они тут же были нам и подарены – каждому его персональное изображение, а групповые Оля оставила себе под взятое с неё слово привезти их в Москву, когда они с матушкой, Татьянкой и Митькой вернутся.
Вернувшись, мы почистили оружие, отмылись и отобедали, утоляя внезапно проснувшийся аппетит. Впрочем, почему внезапно-то? Прогулка по свежему воздуху, сдобренная обилием радости и восторга, желанию плотно и вкусно поесть очень даже способствовала.
Матушка за обедом поинтересовалась, как идут дела с подготовкой к моей женитьбе. Аппетит мне это, конечно, не испортило, но и не слишком-то и усилило. Пришлось ограничиться полубессмысленным ответом вроде «да всё ничего», но когда закончился послеобеденный отдых, который я провёл, читая на веранде книгу необременительно-развлекательного содержания, матушка прислала за мной.
– Не слишком ли легкомысленно ты, Алёша, относишься к будущей женитьбе? – откладывать переход к делу боярыня Левская не стала и сразу начала с мягкого упрёка.
– Более чем не слишком, – почтительно поклонился я. – Но лучше будет, если ты позовёшь отца с дядей и мы продолжим разговор все вместе.
– Вот как? – удивилась матушка. Я, честно говоря, тоже. Как-то и не предполагал даже, что отец ей ничего не говорил.
Отец и дядя появились через пару минут. Наскоро объяснив им смысл нашего сбора, я с должным почтением предложил обсудить вопрос вчетвером. Возражений против этого ни у кого из присутствующих не нашлось, и я кратко изложил всё, что к настоящему времени знали бояре Андрей Васильевич и Филипп Васильевич Левские. Рассказал о сложившемся у меня впечатлении, что Александра любимицей в семье не является. Поведал о взаимных чувствах старшей княжны Бельской и лейтенанта Азарьева. Уточнил, что сведения о том совершенно верны, поскольку то же говорила мне и младшая княжна. Доложил о странной просьбе князя Бельского во время моего визита. Не умолчал о трудно поддающихся объяснению обстоятельствах, сопутствовавших появлению на свет княжны Александры. И, разумеется, не стал скрывать того, что жениться на княжне Бельской при всём этом я вовсе не против. Если, конечно, это будет младшая княжна, а не старшая. Но вот выразить готовность подчиниться решению старших, ежели они пожелают, чтобы я всё-таки женился на Александре, как-то не поспешил. Запамятовал, наверное...
После меня слово взял отец, поделившись с матушкой намерением побеседовать с коломенским градоначальником. А затем своё слово сказал и дядя. Не став скрывать, что для Левских породнение с Бельскими имеет серьёзные выгоды, он всё-таки выразил, пусть и не в самой категоричной форме, желание прояснить странности в поведении княжеской семьи прежде, чем будет окончательно условлена свадьба.
– Сразу надо было мне всё сказать, – пожурила нас боярыня Левская. – Впрочем... – она ненадолго призадумалась, – вот что, Филиппушка. Поеду-ка я в Коломну с тобой. И даже не спорь, – взмахом руки матушка отмела любые возражения, – ты с градоначальником поговоришь, а я с его супругою. Уж вряд ли он без неё княжескую чету с новорожденной ходил поздравлять.
Я мысленно аплодировал. Вот это матушка правильно подметила! И в этой моей затее иметь матушку на своей стороне тоже хорошее подспорье, да и вообще, в делах брачно-семейных женская наблюдательность и умение говорить с другими женщинами многого стоят. Что ж, потихоньку укрепляю свои позиции...
...В Ундоле мы провели ещё полторы седмицы. Назвать их отдыхом, к сожалению, в полной мере не получилось бы при всём желании. Нам пришлось принимать гостей – соседей и семьи, проводившие лето чуть поодаль, и совершать ответные визиты. Тут, правда, имела место и некоторая польза в виде представления любителям охоты наших ружей и карабинов под револьверный патрон. Новинки охотники оценили, что-то, понятно, пришлось им тут же и подарить, заодно научив пользоваться машинкой для переснаряжения патронов и пообещав продавать патроны по почтовой выписке. То есть к осени следовало ожидать заказов от тех, кто увидит новые ружья у наших соседей. У нас в семье охотой как-то никто особенно не увлекался, но пришлось разок и выехать, чтобы уважить соседей. Самим пострелять удалось ещё дважды, на чём патроны и закончились, потому как на одной из стрельб к нам присоединилось семейство дворян фон Бланкенов, где у главы фамилии, отставного майора и кавалера, имелось аж шестеро сыновей и каждому надо было дать сделать хотя бы по несколько выстрелов. Но ничего, нашлось время и поездить верхом, и искупаться в озере, и устроить то, что с недавних пор стало модным именовать смешным словечком «пикник», с верченым, [5] выпивкой и закусками.
И всё же к концу этого отдыха меня потихоньку начала одолевать скука. Оказалось, что жизнь без сыскных дел, без попыток прояснить тёмные вопросы с предстоящей женитьбой, без забот об оружейном производстве назвать полноценной у меня никак не получалось. В итоге, когда назначили день отъезда, я испытал самое настоящее облегчение. Наконец, все вещи собрали и упаковали, Митька смирился с тем, что до возвращения в Москву никаких пострелушек больше не будет, Оленька торжественно вручила мне картонную укладку со своими рисунками, коих за это время изрядно прибавилось, и мы отъехали. Васька с Анной на нашей карете двинулись в Александров, а мы с отцом и дядей на дядиной карете направились в Москву.
[1] Феска – восточный головной убор, фетровая шапочка без полей в форме усечённого конуса, обычно со свисающей кистью.
[2] Гросс – единица счёта мелкого штучного товара в розничной торговле и домашнем хозяйстве. 1 гросс = 12 дюжинам = 144 штукам. То есть полгросса, это, соответственно, 72 штуки. Татьянка явно преувеличивает...
[3] Увал – вытянутый в длину холм
[4] 1 сажень = 2,13 м
[5] Верченое – старое русское название шашлыка, как, впрочем, и иных кушаний, приготовленных на вертеле
Глава 19. Подарки и известия
– О, Алексей Филиппович! Здравствуйте, рад вас видеть! А у меня для вас подарок! – после всех этих приветствий мы уселись за стол и старший губной пристав Шаболдин подвинул ко мне тоненькую стопочку из нескольких листов бумаги. Взяв те листы, я принялся их просматривать.
Так, это у нас касательно Евдокии Ломской и Мариинских акушерских курсов. Евдокия Ильинична, стало быть, на тех курсах преподавала. И что мы тут имеем? Прошение о приёме в должность наставницы... подано... рассмотрено... удовлетворено... уволена от должности по собственному прошению... Что ещё? О, вот: «Наставницею показала себя дельною и требовательною, однако же с некоторыми ученицами своими имела недопустимое приятельство, за что ей неоднократно ставилось на вид». Интересно, с кем именно... А вот и список учениц. Есть! Видяева Анфиса Демидова, принимавшая в Коломне роды у княгини Бельской, училась у Ломской! Заверена справка была подписью уполномоченной попечительского совета игуменьи Марфы, подписей никого из чинов губного сыска или губной стражи не имелось. Ну да, стало быть, Шаболдин отдаёт мне просто справку от акушерских курсов, а не служебную бумагу губного сыска. Что ж, всё чисто. Чисто и грамотно. Узнать бы ещё, не входила ли та Видяева в число учениц, с коими Ломская имела то самое «недопустимое приятельство», но, боюсь, это слишком сложно. Свой интерес мне раскрывать ни перед губным сыском, ни перед попечителями курсов не хочется, а начни я интересоваться сам или подначивать к тому Шаболдина, интерес этот будет виден сразу...
– Я, Алексей Филиппович, пока вас в Москве не было, вот ещё чем озаботился, – продолжил Шаболдин. – Порылся в целительских делах Ломской и обнаружил прелюбопытнейшее явление, – видом своим пристав напоминал довольного кота.
– И какое же? – довольство пристава подсказывало, что сейчас я услышу нечто действительно интересное. И правильно подсказывало!
– В течение одна тысяча восемьсот восьмого года все княгини и княжны, коих до того пользовала Ломская, от её услуг отказались. А в течение двух последующих лет изрядно поуменьшилось среди пациенток Ломской и число боярынь с боярышнями. Ума не приложу, в чём тут дело, но вот же – что есть, то и есть...
Хм-хм... С восьмого, значит, года? С восьмого, с восьмого... И почему мне это кажется понятным? Что же такого в одна тысяча восемьсот восьмом-то году случилось?..
– А Ломский что о том говорит? – поинтересовался я, когда так и не смог вспомнить, чем же был знаменателен названный год.
– Говорит, не знает, дескать, в дела супруги не вникал, – развёл Шаболдин руками.
– Что-то не верится, – проворчал я. Жаль, отец Роман в монастырь вернулся... О, да есть же и другой способ прояснить вопрос! У кого проще всего узнать, что такое произошло среди боярского сословия, из-за чего его представительницы вдруг принялись отказываться от услуг известной целительницы? Правильно, у товарища председателя Боярской Думы! Вот и узнаю...
– А у меня, Борис Григорьевич, для вас тоже подарки имеются и даже целых два, – перешёл я к тому, с чем и явился в губную управу и от чего меня пристав отвлёк своими новостями. – Только один из них вам, боюсь, совсем не понравится, так что, если не возражаете, с него и начнём?
Шаболдин возражать не стал, поэтому я изложил ему свои соображения относительно сроков отсутствия мужа дворянки Поляновой, а под конец добавил:
– Насколько я помню, Московская городская управа ежегодно уточняет списки домовладений и домовладельцев...
Заканчивать фразу я не стал, Борис Григорьевич не дурак и сам всё сообразит. Вот, уже и сообразил, судя по изменившемуся выражению лица – довольство куда-то исчезло, и его сменила гримаса отвращения и досады. Ну да, я же предупреждал, что ему не понравится. А как иначе-то, если придётся эти списки сверять и выискивать, в каком дворянском домовладении кто и сколько отсутствовал за последние лет этак... Кстати, а сколько именно? И потом, сработать такая сверка может в том лишь случае, если речь идёт именно о московских дворянах, хотя, насколько я помнил, никаких сведений о длительных выездах Ломской из Москвы не имелось, так что за вымышленными Поляновыми наверняка скрываются дворяне именно из Москвы.
– Да уж, Алексей Филиппович, такое мне и правда не нравится, – Шаболдина аж скривило. – Однако же, иного способа установить истинную личность Поляновой, или как там её, я тоже не вижу. Надеюсь, второй ваш подарок окажется лучше этого?
– О нет, Борис Григорьевич, – я широко улыбнулся. – Не просто лучше, а гораздо лучше!
Я положил на стол сделанный александровскими умельцами ящичек, напоминавший чемодан-дипломат из моей прошлой жизни, только не пластиковый или кожаный, а деревянный. Щёлкнув замочком, открыл крышку и развернул его к приставу, чтобы тот увидел лежащие в выложенных тёмно-синим бархатом углублениях револьвер, дюжину патронов и приспособления для чистки и смазки оружия. Из плечевой сумки извлёк и поместил рядом картонную упаковку с пятью дюжинами патронов и кобуру для скрытого ношения револьвера.
– Револьвер системы Левского, – торжественно провозгласил я. – Во всём мире таких пока что нет!
На глазах слегка растерянного пристава я откинул барабан револьвера, снарядил его патронами, вернул на место, крутнул, снова откинул, экстрагировал патроны, привёл оружие в нормальный вид и уложил обратно в ящичек.
– Борис Григорьевич, встаньте и снимите, пожалуйста, кафтан, – дождавшись, пока всё ешё не справившийся со своей растерянностью Шаболдин выполнит просьбу, я надел на него сбрую, застегнул её и вложил револьвер в кобуру. – Зеркала, жаль, нет, – посетовал я, когда пристав надел кафтан снова.
– В приёмной есть, подождите, пожалуйста, минуточку, – Шаболдину не терпелось на себя посмотреть. Вернулся он, конечно, не через минуту, попозже, сияя, как пряжка на солдатском ремне перед генеральским смотром.
– Ну, Алексей Филиппович, удружили, так удружили! И правда ведь, не видно совсем!
– И доставать при необходимости удобно, – обратил я его внимание. – Да сами попробуйте.
Шаболдин попробовал и убедился, что и правда удобно.
– У нас дома теперь тир оборудован, – сказал я. – Заходите, поупражняетесь. Чтобы если что, у вас уже привычка была. Хотите, прямо сегодня после службы и приходите.
– Спасибо за приглашение, Алексей Филиппович, сегодня же и зайду непременно! – воодушевлённо ответил пристав. По нраву пришёлся подарок, ох и по нраву! Что ж, раз так, сделаю-ка я Шаболдину накачку ещё по одному своему соображению...
– Я, Борис Григорьевич, вот ещё что подумал, – приступил я к этой части своего плана, когда восторг пристава по поводу подарка поутих. – Уж больно жестоким и умелым был убийца Бабурова. Помните, Ломский говорил про удар ножом под грудину и два в печень?
– Вы, Алексей Филиппович, клоните к тому, что никто из проходящих по делу на такого убийцу не похож? – сразу сообразил Шаболдин. Определённо приятно иметь дело с умным человеком!
– Именно, Борис Григорьевич, именно, – подтвердил я. – Тот, кто решил убить Бабурова, сам сделать это не захотел или не мог, вот и привлёк умельца.
– Что же, придётся посмотреть, кто из московских воров на такое способен, – большой радости от прибавления работы пристав, ясное дело, не испытывал, но дело есть дело.
Покинув Елоховскую губную управу, я вернулся домой, прихватил ещё один подарочный револьверный набор и вышел на улицу ловить извозчика. До обеда я планировал отвезти потом подарки ещё по одному адресу, так что мешкать не стоило, потому как опаздывать на домашний обед неприлично, а сегодня неприлично вдвойне – обедать у нас собирался дядя, а у меня к нему как раз и вопрос имеется. Да-да, насчёт отказа женщин и девиц из московской аристократии от услуг целительницы Евдокии Ломской.
Извозчика я поймал довольно скоро – дома у нас тут не бедные, публика их населяет соответствующая, так что свободные коляски частенько катятся, не торопясь, по здешним улицам в надежде заполучить щедрого ездока. Вот как раз одному такому и повезло – его путь пересёкся с моим, я с удобством устроился на сиденье и назвал адрес.
Для майора Лахвостева подарок немного отличался от того, что я вручил Шаболдину. Офицеру Военного отдела Палаты государева надзора всё же приходится носить мундир намного чаще, нежели чиновнику губного сыска, поэтому для своего бывшего командира я припас ещё и обычную кобуру для открытого ношения револьвера на поясном ремне. Скрытую тоже подарил, так, на всякий случай. Понятно, что и Семёна Андреевича я, как ранее Шаболдина, пригласил в домашний тир попрактиковаться с новым оружием.
– Не устаю удивляться вашему уму, Алексей Филиппович! – с чувством сказал Лахвостев после моих поучений, как пользоваться револьвером и как за ним ухаживать. – Но если сочинителя занимательных историй вы в себе, похоже, похоронили, то как об оружейнике память о вас, уверен, останется надолго... Нет, это ж надо было додуматься до медного патрона! Дорого, должно быть, но как же удобно!
– Дороговато, я бы сказал, – постарался я немного смягчить вопрос о цене патронов. – Но с началом массовой выделки цена снизится. Беда тут в другом – патроны эти пока вы можете приобрести только у меня. Вот откроем в Москве свой магазин, тогда покупать можно будет там. Но это вопрос нескольких седмиц, я так полагаю. Хотя, вероятно, нашими патронами будет торговать и Беккер, возможно, и раньше нас самих начнёт.
– Сами-то револьверы ваши Беккер тоже продавать будет? – спросил майор.
– В Москве – нет, только мы, – ответил я.
Как там отец с дядей будут ломать Беккера через колено, я пока не знаю, но мы твёрдо решили, что для Москвы дадим ему только патроны. А вот то, что Лахвостев интересуется продажей револьверов, меня, не стану скрывать, порадовало. Он же не для себя спросил, у него-то теперь уже есть, наверняка прикидывает, что будет отвечать сослуживцам, когда и они заинтересуются новым инструментом...
Дальнейшие события заставили меня поменять свои планы на день. Я-то собирался ещё и есаулу Турчанинову подарки занести, но когда вернулся от Лахвостева, обнаружил, что дядя Андрей уже у нас. Тоже о родовых доходах заботится, решил с отцом уточнить наши позиции перед разговором с Беккером... Тут уже уходить не стоило, пришлось присоединиться.
Беккеру мы в итоге всего приготовили в достатке – и заманчивых предложений со скидками и подарками, и неприятностей в виде полного запрета на торговлю нашими стволами в Москве. Впрочем, по нашим расчётам, Беккер, купец умный и расчётливый, должен за наши условия ухватиться обеими руками, для него тут выгода будет тоже немалая.
– Дядя Андрей, – перешёл я к другим делам, когда обсуждать планы на Беккера мы закончили, – тут вот какой вопрос. Есть в Москве такая Евдокия Ломская, известная целительница, преимущественно по женской части, – говорить о её самоубийстве я не стал. – Так вот, у неё было в своё время много пациенток среди княгинь с княжнами и боярынь с боярышнями, но в девятом-одиннадцатом годах почти все они обращаться к Ломской перестали. Не можешь узнать, почему?
