Текст книги "Семейные тайны (СИ)"
Автор книги: Михаил Казьмин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)
– И всё? – недоверчиво спросил Шаболдин.
– И всё, – ай, молодец Лизунов! Понятно, что себя отмазать пытается, но и меня ж тоже выручает! Только бы выдержал продолжение допроса!
Но с продолжением не заладилось. Явился десятник губной стражи, доложил, что помощник губного пристава Синицын имеет срочное сообщение, на чём Шаболдин нас и покинул. Покинул ненадолго, а по возвращении отправил Лизунова обратно под замок, Балабудкина велел выпустить и гнать из управы взашей, да и вообще был весь какой-то возбуждённый и взвинченный.
– Полянову нашли, Алексей Филиппович! – поделился он своей радостью, когда мы остались вдвоём. – Нашли-таки!
Так, похоже, в споре за звание моей главной на сегодня неприятности Лизунов безнадёжно проиграл...
Глава 25. Нашлась пропажа!
Дорогие читатели!
В честь своего дня рождения проставляюсь внеочередной продой:) Завтра прода будет обычным порядком. Приятного чтения!
После столь неожиданно прерванного допроса Лизунова мне оставалось лишь пойти домой, что я и сделал. На душе было, прямо скажу, неспокойно, размышления о последствиях находки Поляновой всячески меня одолевали и пугали. Нет, что предвидение обещало мне возможность благополучного выхода из связанных с противоречием между розыскными делами и личными интересами неприятностей, я помнил, но помнил и то, что на мне же лежит обязанность таковую возможность не упускать. Однако когда вечером к нам явился Шаболдин и поведал свои новости, я уже и не знал, что теперь думать. Впрочем, судите сами...
Итак, ожидаемо выяснилось, что никакая она не Полянова, а Татьяна Андреевна Луговая, урождённая Симонова, тридцати восьми лет от роду, православного вероисповедания, дворянка, проживающая в доме супруга своего инженер-майора Лугового Владимира Михайловича, нумер пятый по Старосадскому переулку в Москве. То, что это именно искомая Полянова, подчинённые Шаболдина установили не только по сходному значению действительной и вымышленной фамилий, но и по тому, что Луговой, в то время ещё инженер-поручик, отсутствовал по месту проживания с октября 1805 года по январь 1808 года, то есть более двух лет. Однако полностью и окончательно я уверился в том, что эта Луговая и есть та самая Полянова, узнав, что в настоящее время пребывает она в имении мужа – селе Карино Зарайского уезда земли Московской. После ухода Шаболдина я залез в «Атлас вотчин княжеских и боярских да дворянских имений в Европейской части Царства Русского», где и обнаружил, что оное село Карино не сильно удалено как от Коломны, так и от Ново-Михайловского – имения Бельских в Михайловском уезде земли Рязанской. Не улика, разумеется, но и простым совпадением быть не может с учётом того, что мне уже известно. Но вернусь к Шаболдину и его рассказу.
Итак, установив, что Луговая находится в имении, Борис Григорьевич немедля отправился выправлять бумаги и получать деньги для поездки в то самое село Карино. А через какое-то время пристава вызвал к себе заведующий Елоховской губной управой старший исправник Ершов и настрого запретил Шаболдину предпринимать какие-либо розыскные действия в отношении супругов Луговых, пообещав, что завтра старший губной пристав получит необходимые по этому поводу разъяснения. В добавление к тому Ершов и дело себе затребовал.
– Я, Алексей Филиппович, честно сказать, сколько служу, первый раз с таким столкнулся, – растерянно говорил Шаболдин. Да и мне ещё не приходилось видеть Бориса Григорьевича настолько ошарашенным. – Вы бы завтра утром зашли ко мне в управу, вместе всё и узнаем, – предложил он.
– Зайду, Борис Григорьевич, обязательно зайду, – заверил я пристава. И правда, вместе и узнаем...
После ухода Шаболдина я попытался собрать в кучку разбегавшиеся во все стороны мысли. Что бы, как говорится, это значило? И чем оно может обернуться для моего интереса? На первый вопрос ничего похожего на ответ не просматривалось и близко, со вторым было несколько легче. Но именно что несколько – в таком необычном запрете я видел для себя и пользу, и вред. Пользой я посчитал то, что Шаболдин ничего не узнает про Александру Бельскую, вредом – то, что и я не получу доказательств, которыми можно было бы воздействовать на князя Бельского для решения моих брачных затруднений. Стоило, однако, предположить, что завтра всё тут может и поменяться. Так оно и вышло.
Ничего удивительного, что утреннее настроение у Бориса Григорьевича совершенно не способствовало служебному усердию, поэтому день мы с ним начали с чаепития. По паре стаканов выпить успели, по булочке с корицею съели, тут в кабинет и зашёл старший исправник Ершов в обществе господина с каким-то незапоминающимся лицом, одетого вроде и скромно, но со вкусом, да и одежда его при ближайшем рассмотрении выглядела далеко не дешёвой.
– Тайный исправник Мякиш, Михаил Дорофеевич, – представил Ершов посетителя. Так, Палата тайных дел, стало быть, пожаловала... С чего бы вдруг? – Старший губной пристав Шаболдин Борис Григорьевич, боярич Левской Алексей Филиппович, – человек с несерьёзной фамилией окинул каждого из нас цепким и острым взглядом, совершенно к такой фамилии не подходящим.
– Я, с вашего позволения, присяду? – спросил Мякиш, едва Ершов закрыл за собой дверь кабинета.
– Извольте, – дежурно-вежливо разрешил Шаболдин.
– Благодарю, – Мякиш удобно устроился на стуле и перешёл к делу. – Борис Григорьевич, могу я узнать суть вашего интереса к Татьяне Луговой?
– Она нужна нам как свидетельница по делу о бесчестном вымогательстве, с возможным переводом в положение потерпевшей либо соучастницы, – пояснил Шаболдин. – Предположительно, невольной соучастницы, – уточнил он, видя, как недовольно нахмурился тайный исправник.
– Алексей Филиппович, – обратился Мякиш ко мне, – мне известны ваши заслуги в поимке Усть-Невского маньяка, разъяснении положения дел в Священной Римской Империи, а также в раскрытии покушений на вашу жизнь. Однако в настоящее время вы находитесь в положении частного лица. В чём состоит ваш интерес в данном деле?
– Для меня было важным разыскать безвестно пропавшего мужа женщины, которой я многим обязан, – я слегка подпустил в голос высокомерия. Ссориться с Палатой тайных дел в мои планы не входило, но показать Мякишу зубки я посчитал нелишним. Так, самые кончики клычков...
– Понимаю, – Мякиш на секунду задержал кивок, так, чтобы его можно было принять и за поклон. – Однако никакие розыскные действия в отношении Татьяны Луговой предприниматься не должны.
– Позвольте спросить, почему? – просто так сдаваться Шаболдин не собирался.
– Мы не можем допустить, чтобы у майора Лугового появились какие-либо неприятности в семье. Боюсь, в том случае, если вы его супругу допросите, такого избежать будет невозможно, – Мякиш понимающе наклонил голову.
Ну да, кого попало в таком месте не держат, быстро сообразил. Хотя, кстати, мог и в дело заглянуть, пока мы с Борисом Григорьевичем чаи гоняли...
– Простите, Михаил Дорофеевич, – кинулся в контратаку Шаболдин, – речь идёт о незаконнорожденной дочери, которую Луговая отдала чужим людям, и о разоблачении через выяснение судьбы той дочери бесчестного вымогательства! Это преступление, которое должно быть раскрыто!
– Что касается раскрытия бесчестного вымогательства и поимки виновных, в том я готов с вами согласиться, Борис Григорьевич, – признал Мякиш, – но, повторюсь, какие-либо последствия для майора Лугового тут должны быть исключены полностью. Именно потому я не могу вам позволить допрашивать Луговую. Но, поскольку речь всё же идёт о раскрытии преступления... – тайный исправник задумался.
Так, стало быть, супруг нашей Поляновой, тьфу ты, никак не привыкну к её настоящей фамилии, имеет касательство к тайным делам... Вот, значит, с чем связано его двухгодичное отсутствие. Где он мог быть? Да где угодно! Нелегально пребывать за границей, участвовать в разведывательных экспедициях на сопредельных или дальних диких землях, да мало ли, где ещё – всё равно никто о том не узнает очень долго, а то и никогда. А молодая жена, ей же, получается, чуть больше двадцати было, осталась одна... Вот вам и результат в виде незаконной дочки! Но тут с Мякишем не поспоришь, не подпустят нас к жене такого человека, вот точно не подпустят...
– Давайте, я поговорю с Татьяной Андреевной сам? – предложил Мякиш. – И сообщу вам, что узнаю о её дочери?
– Есть предложение получше, – осенила меня идея.
– Какое же? – заинтересовался Мякиш.
– Вы мужчина, и с вами госпожа Луговая откровенничать о своей дочери не станет, – начал я с очевидного. Мякиш согласно кивнул. – Поэтому говорить с ней должна женщина. Пусть это сделает моя матушка, боярыня Анастасия Фёдоровна Левская. Встречу им устроите вы, вы же после обсудите с боярыней Левской, что она может нам пересказать, а что нет. Мне представляется, так поступить было бы и уместно, и вполне прилично.
– Неплохо придумано, Алексей Филиппович, – ответил Мякиш не сразу, обдумал, значит. – Более чем неплохо! Но, вы же понимаете, сам я принять тут решение не вправе. Сегодня же доложу о вашем предложении начальству и буду просить оное предложение принять. Не позднее завтрашнего вечера извещу вас.
– Вот и хорошо, – обрадовался хоть такой развязке Шаболдин. – Чаю, Михаил Дорофеевич, с нами не попьёте?
– Благодарю, Борис Григорьевич, с превеликим удовольствием, – охотно согласился Мякиш. – Но, с вашего позволения, один стакан только – мне ещё на доклад явиться надо.
Делать доклад пришлось и мне – отцу и матушке. Перед тем мы с Шаболдиным проводили Мякиша и договорились, что трясти Лизунова насчёт бумаг по Поляновой пристав не будет, раз в деле те бумаги использовать нельзя. Мякиш, правда, ничего не говорил, что делать, когда бумаги найдут, но я был уверен – стоит им найтись, как Михаил Дорофеевич тут же появится и заберёт их у нас. Думаю, понимал это и Шаболдин. В общем, выпили мы с ним ещё по стакану, да и отправился я домой. Эх, оставит меня Палата тайных дел без рычагов воздействия на Бельских... Хотя, чего это я? Такое случится, если бумаги, проясняющие супружескую измену Татьяны Луговой, найдут Шаболдин или Елисеев, а вот если их найду я... Пусть потом Мякиш те бумаги с князя требует, если, конечно, Бельский их не уничтожит тут же.
Боярин Левской и боярыня Левская выслушали меня со всем вниманием. За возможность лично побеседовать с «той самой Поляновой» матушка ухватилась обеими руками и с нетерпением ждала, когда это наконец произойдёт. Отец был настроен более деловито и уже, похоже, прикидывал, как это отразится на наших отношениях с Бельскими. Я же предавался горькому сожалению о том, что до матушкиного рассказа о будущей встрече так и не пойму, удастся ли использовать то, что поведает Луговая, в качестве доказательства при разговоре с князем или нет.
Обещание своё тайный исправник Мякиш выполнил и прибыл к нам уже назавтра в полдень с двумя новостями – хорошей и плохой. Анекдотов из моей прошлой жизни Михаил Дорофеевич, понятное дело, не знал, поэтому начал с новости хорошей – в Палате тайных дел предложение задействовать матушку в получении сведений о незаконной дочери Татьяны Луговой одобрили. Плохой новостью было то, что встреча матушки с матерью Александры могла состояться не ранее чем через седмицу, когда Луговая вернётся в Москву из имения, а значит, мне ещё не меньше седмицы мучаться неизвестностью. Что ж, первый раз, что ли? Опять же, чем в эти дни заняться, у меня было.
Мы открыли-таки оружейный магазин. Хорошо так открыли, с размахом. Приглашения предварительно отправили в Московское Охотничье общество, редакции охотничьих ежегодников Москвы и соседних земель, а заодно и в Царское Географическое общество – мало ли, по каким диким и опасным местам придётся путешествовать его членам. Военные и губные чины пришли в частном порядке, благо, знакомства среди них у нас имелись весьма многочисленные, но главным участником церемонии открытия выступил царевич Леонид Васильевич, с которым дядя уже договорился о покупке пая в нашем оружейном деле. Ну и газетчиков позвали, как же без них-то. Начали, понятно, с освящения магазина, а потом состоялось перенесённое мной из прошлой жизни торжественное разрезание алой ленточки, причём резал царевич Леонид, а ножницы ему подавала Татьянка, вся такая нарядная и красивая. Публике новшество явно понравилось, видимо, начнут теперь копировать, а там, глядишь, и повсеместно в обычай войдёт. Ну да мне не жалко, пусть входит.
Сам магазин отделали с этакой неброской роскошью, управляющего и приказчиков подобрали толковых и воспитанных, с правильной речью, тут дядя постарался, пристроил к делу родню проверенных служителей Боярской Думы и Кремлёвского архива, поручившихся за своих сыновей и племянников. Впрочем, старался не только дядя, подготовкой этих молодых людей к службе в магазине пришлось заниматься мне – научить их самих стрелять из всего, что будет продаваться в магазине, чистить оружие, снаряжать патроны к охотничьим ружьям. Я же учил их и тому, на что нужно особенно напирать в разговорах с покупателями. Не скажу, что это далось мне легко, но всё же справился.
Продавал наш магазин револьверы, карабины под револьверный патрон, охотничьи ружья и всё, что для них требовалось – машинки для переснаряжения патронов, сами патроны, гильзы, капсюли, порох, пули, дробь и картечь, открытые и закрытые кобуры для револьверов, чехлы для карабинов и охотничьих ружей, патронные сумы и подсумки, принадлежности для чистки и смазки. Оружие продавалось как в обычном исполнении, так и украшенное серебром, в золоте делать не стали, такое пойдёт по особым заказам или в подарок особым персонам. Кобуры и сумки, соответственно, тоже имелись и обычные, и из кожи дорогой выделки с тиснением. Заодно добавили заказов и заработков тем, кто шил придуманные мной сумки. В общем, ассортимент оказался пусть и не особо широким, но зато, как сказали бы в бывшем моём мире, комплексным.
Оставив торжественно открытый магазин работать, мы с гостями отправились в ресторацию Деливиретта отметить такое дело. Эти представительские расходы, как и подарки царевичу Леониду и некоторым иным дорогим гостям тоже влетели нам в копеечку, но что поделать, необходимые вложения в образ. Тем приятнее оказалось услышать тост, что провозгласил в ресторации крупнейший в Царстве Русском продавец оружия Александр Беккер. Подняв бокал шампанского, Александр Фёдорович не преминул напомнить собравшимся, что во всех городах, кроме Москвы оружие паевого товарищества боярина Левского и сыновей можно купить в его магазинах, но концовка его речи пролилась на мою душу настоящим бальзамом:
– Господа! До сего дня я полагал, что лучше всех знаю, как продавать оружие. Я ошибался!
А уже на следующий день к нам снова явился Мякиш, назначив место и время встречи матушки с Татьяной Луговой. Повеселило, что местом был назван Большой Ильинский пассаж, расположенный в двух минутах ходьбы от нашего свежеоткрытого магазина.
...Старший губной пристав Шаболдин изо всех сил сдерживал нетерпение. Мы с ним, отцом и дядей сидели в отцовском кабинете и ожидали матушку, по возвращении со встречи пожелавшую переменить платье.
– Почтительнейше приветствую, Анастасия Фёдоровна! – вскочил со стула пристав, когда матушка появилась в кабинете.
– Здравствуй, Борис Григорьевич, – матушка дозволила ему приложиться к руке.
Мы расселись по местам, матушка вздохнула и перешла к изложению новостей.
– Про дочку Татьяны Луговой, Борис Григорьевич, тебе придётся забыть, – боярыня Левская сразу же начала с самой сути. – Она пристроена в хорошую семью, где считается законной и родной, и это её положение никто оспаривать, а уж тем более переиначивать, не станет, – последовал лёгкий наклон головы в сторону дяди. – Никакой продажи девочки и никакой купчей не было. Была расписка в получении денег от посредницы в передаче дочери в новую семью. Посредница та мертва, и нечего тут более ворошить.
Шаболдин послушно склонил голову. Как я понимаю, говоря о мёртвой посреднице, матушка иносказательно упомянула Евдокию Ломскую, и пристав, должно быть, понял это тоже.
– Ты, Боренька, – ого, так пристава не называл даже отец, – человек государев, но и нам не чужой, – тут матушка примолкла, дав ему возможность согласиться с её словами. – А потому, если расписка эта тебе попадётся, отдай её Алексею. И лучше бы тебе ту расписку даже не читать. Урона твоей службе в том никакого не будет, а за нами дело не станет.
Правильно сообразив, что больше ничего по существу дела ему не скажут, Борис Григорьевич откланялся и нас покинул. И уже без него матушка рассказала такое, что я сидел и не понимал, – то ли мне сейчас радостно потирать руки, то ли задумчиво чесать в затылке...
Глава 26. Товар лицом
– Может, вам с Василием мундиры надеть? – неожиданно предложил отец. Хорошо, Васька не слышит, к себе пошёл за какой-то надобностью.
– Нет, отец, ни за что! – наотрез отказался я за себя и за брата.
– Но почему? – не понял отец. – Генерал-воеводе приятно будет!
– Ему-то, может, и будет, – согласился я. – А вот нам с Василием – уж точно нет.
– Это как же так? – отец, кажется, и правда не понимал. Ничего, сейчас объясню.
– А так, что заводчик и изобретатель рядом с генерал-воеводой сами по себе. Они, конечно, должны отвечать, если он что-то спросит, но интерес у них в том свой – в самом выгодном свете представить генерал-воеводе новое оружие, чтобы он затем присоветовал царю его закупить. А у поручика с подпоручиком в присутствии генерал-воеводы никакого своего интереса быть вообще не может. Они обязаны во фрунт стоять, имея вид лихой и придурковатый, да начальство глазами поедать. И даже если генерал-воевода изволит их о чём-то спросить, отвечать должны кратко, чётко и всячески при том выказывать служебное рвение и усердие. А уж спорить с генерал-воеводой и тем паче с ним торговаться – упаси их Господь! Вот что, по-твоему, для нас лучше будет? – закончил я свою прочувствованную речь риторическим вопросом.
– Хм, и то правда, – признал отец. – Прости, Алексей, не подумал...
– Да ничего, – я постарался показать, что своей победой в этом споре ничуть не горжусь, – бывает. Все мы сейчас немножко взвинчены...
– Это да, – согласился отец, на том вопрос и закрыли.
Если что, это мы собирались на показ наших стволов генерал-воеводе князю Романову, главноначальствующему Военной Палатой. Пришедшая из Палаты в ответ на наше прошение бумага за подписью генерал-воеводы предписывала нам прибыть накануне показа в село Вешняки близ Москвы, где располагался летний стан Стремянного Охотничьего батальона. Времени и так оставалось немного, а нам же ещё требовалось перевезти оружие и патроны из Александрова в Москву, так что дела с Бельскими мы пока отложили. Но ничего, успели всё собрать вовремя и прибыли в Вешняки к вечеру. Прибыли, кстати, без дяди Андрея – боярина Сергея Михайловича Пушкина не так давно уже похоронили и Боярская Дума вовсю готовилась к выборам своего нового старосты. Так что дяде там забот хватало, а с делами оружейными нам с отцом и Василием пришлось управляться самим. Не знаю, взяли бы мы с собой Митьку, уж он-то наверняка бы умолял нас дать ему возможность быть представленным самому генерал-воеводе Романову, но что теперь гадать – пришла пора продолжать учиться и младший уже убыл в свою кадетскую роту.
Привезённые нами ящики с оружием и патронами военные вскрыли, составили полную опись содержимого, затем снова закрыли и опечатали. Строго тут у них... Затем нас покормили ужином из походной кухни и разместили в сравнительно благоустроенном доме, где, надо полагать, квартировали офицеры батальона. Разбудили нас рано, накормили завтраком, на этот раз уже приготовленным прямо тут же, в доме, и оставалось лишь дождаться высокое начальство. К чести оного начальства стоит сказать, что долго оно себя ждать не заставило.
Победитель шведов пожелал ознакомиться с новым оружием собственнолично, однако же с ним прибыло и немало иных высоких чинов, причём не только военных – мелькали мундиры и губной стражи, не иначе, боярин Вельяминов прислал своих людей. Что-то и не припомню, доводилось ли мне когда-либо раньше видеть такую плотность генералитета на квадратную сажень [1] поверхности, и не уверен, что доведётся в будущем. Обилие золота и серебра на мундирах внушало некоторую оторопь и я даже убоялся, что напади сейчас на Царство Русское коварный враг, возглавить оборону страны будет некому – все в Вешняках.
Началось с приятного – его высокопревосходительство изволил лично представить нас своей свите, что явно прибавило нам веса в генеральских глазах, а также при знакомстве с отцом сказал ему несколько добрых слов за воспитание храбрых и дельных офицеров, каковыми показали себя на войне мы с Василием. А вот то, что среди их превосходительств некоторые, похоже, воспринимали меня и брата как этаких забавных зверушек, храбрых, конечно, но недопустимо молодых для чего-то полезного, мне очень не понравилось. Вслух, понятно, это не высказывалось, но понимать язык взглядов, жестов и интонаций в нашем кругу умеют.
Тем приятнее оказалось встретить среди прибывших и подполковника, прошу прощения, уже полковника Малеева, когда-то надзиравшего за затеянной мной инкантацией штуцеров. Интересно, это Романов его с собой в Военную Палату привёл или просто привлёк к оценке наших винтовок как опытного стрелкового командира?
– Смотрю, Алексей Филиппович, вы так и пошли по оружейной части, – сказал Малеев, когда мы смогли пообщаться после церемоний представления, а стрельбы ещё не начались. – Ружья-то опять наговорённые?
– Никоим образом, Сергей Фомич, – заверил его я. – Честно сказать, я тогда так умаялся с наговорёнными штуцерами, что решил создать винтовки, которым такое не потребуется.
– Что же, с интересом ознакомлюсь, – дипломатично ответил Малеев. Ну да, всё понятно. Что инкантировать оружие я умею, он уже знает, а вот что я что-то там такое изобрёл, для него пока что только слова, требующие подтверждения. Ох, все бы тут такие были, которых делом убедить можно...
Тем временем господа генералы обступили отца и принялись его расспрашивать. Хе-хе, надо было видеть их лица, когда боярин Левской объяснил им, что изобретатель – вовсе не он, а его сын, причём даже не старший, и обращаться с вопросами следует именно к бояричу Алексею Филипповичу. Я, увы, не видел, и теперь буду жалеть о том до конца жизни. Но делать нечего, пришлось начинать представление...
Прежде чем расписывать преимущества винтовок, я рассказал превосходительной публике о патроне, под который они созданы. Из моей краткой, но, смею надеяться, содержательной речи господа генералы узнали, что калибр пули оного патрона составляет четыре с половиной линии, что изготовлен патрон из промасленной бумаги, защищающей порох от сырости, имеет донце из картона и содержит расширяющуюся пулю по типу штуцерной, порох и капсюль. Затем для наглядности я хирургическим ланцетом разрезал один патрон вдоль и показал всем желающим его содержимое.
Тут же меня засыпали вопросами, почему это я пошёл на столь значительное уменьшение калибра. Ответы у меня были уже хорошо отработаны на дяде, отце и брате, поэтому их превосходительствам пришлось выслушать и про пологую настильность полёта лёгкой пули, и про вытекающее из того повышение дальности и точности стрельбы, и про увеличение носимого запаса патронов и даже про облегчение выкладки солдата при сохранении этого запаса на нынешнем уровне. Про то, что человеку без разницы, попадёт ли в него семилинейная пуля или четырёхсполовинойлинейная, я тоже упомянул. Как ни странно, именно последнее утверждение вызвало у военных наибольшее недоверие, но на моё счастье среди строевых генералов затесался главный штаб-лекарь, то есть военный врач в чине генерал-поручика, он-то и подтвердил мои слова относительно воздействия лёгкой пули на живую силу противника. С авторитетным мнением военного врача генералы спорить не стали. Закончив на том с патроном, перешли собственно к винтовкам.
Тут дело пошло веселее – всё-таки само оружие вызвало у генералов куда больший интерес, нежели расходные материалы к нему. Когда мы с Василием показали, что заряжать винтовки можно при любом положении как самого оружия, так и стрелка, а Васька с его намного большим, чем у меня, опытом стрельбы наглядно продемонстрировал их высокопревосходительствам и просто превосходительствам, с какой скоростью можно вести огонь из наших винтовок, генералы поначалу впали в лёгкое замешательство, должно быть, представив вверенные им войска под таким обстрелом. Но люди всё же военные, быстро взяли себя в руки (или представили, как под столь беглым и плотным огнём тают ряды противника) и накинулись на нас с вопросами.
Наибольший интерес вызвал затвор, что и понятно – если кому-то из присутствующих и приходилось раньше иметь дело с оружием, заряжаемым с казны, то только с какими-то единичными экземплярами, на худой конец, с револьверными ружьями вроде тех, что подарил мне Альберт, [2] да и то, таких затворов, как у нас, никто ещё не видел. Для наглядности я извлёк и разобрал затвор у одной из винтовок, показывая его устройство. Хорошо всё-таки быть бояричем – сказал Гаврилову да Семёнову, чтобы затвор разбирался и собирался без инструментов, они и сделали, как велено. А сколько им для того пришлось ломать головы да утруждать руки – не ко мне вопрос. Ну так и премиальными никто обоих не обидел, а я ещё и собирался пробить для мастеров хоть какую награду и от имени царя-государя нашего.
Каучуковая прокладка-уплотнитель вызвала у военных лёгкое замешательство, в особенности необходимость заменять её после полутора сотен выстрелов, так что нам с Василием пришлось объяснять, что без неё заметно снизились бы дальность и меткость стрельбы, а износ затвора, наоборот, повысился бы. Буквально пару дней назад пришла мне в голову мысль, что уплотнитель можно сделать и асбестовым, тогда срок его службы изрядно бы вырос, но я пока что и понятия не имел, как здесь обстоят дела с асбестом и применяется ли он тут вообще. Необходимость периодической замены иглы затвора, прокалывающей донце патрона и капсюль, генералов тоже не сильно порадовала, но снова сработало напоминание о резком возрастании огневой мощи пехоты, каковое бесплатно не даётся.
Перед тем, как дать господам генералам и полковникам пострелять самим, мы с Василием устроили ещё одно представление для столь почтенной и заслуженной публики – извлекли затворы из остальных выложенных на обозрение винтовок, разобрали их, перемешали детали, снова собрали то же количество затворов и вернули их на места, несколько раз открыв-закрыв, чтобы зрители убедились в нормальной работе механизмов. Генералы призадумались, полковники прониклись.
Я, откровенно говоря, и сам готов был впасть в задумчивость, было от чего. Его высокопревосходительство генерал-воевода князь Романов до сих не изволил задать ни одного вопроса, хотя внимательно прислушивался к моим и Васькиным ответам на вопросы своих подчинённых. Такое поведение главного здесь лица несколько озадачивало, а в случае своего продолжения уж точно начало бы и нервировать. Или он хочет дать выговориться младшим по чину, и лишь затем высказать своё мнение? Как-то не сильно меня такое молчание радовало, но и спросить, как, мол, вам, ваше высокопревосходительство, винтовка, я пока считал недопустимым нахальством. Оставалось только ждать...
Дождался, конечно, но не скоро. Сначала генералы изволили пострелять – кто побольше, а кто и поменьше, причём отметились почти все, даже тот же главный штаб-лекарь. Потом притопали с десяток урядников Стремянного Охотничьего батальона, винтовки передали им, мы с братом провели краткое учебное занятие, и стрелять под присмотром их превосходительств стали они. То ли общая выучка в батальоне была на высоте, то ли отобрали самых сообразительных, но освоили они стрельбу из нового оружия очень быстро, быстро же и вошли во вкус – команда «Прекратить огонь!» вызвала у них заметное сожаление. Впрочем, кого тут, кроме меня, интересовало их мнение? Но меня оно как раз интересовало очень даже сильно, однако ожидать, что при таком обилии начальства бравые урядники ответят что-то другое, кроме выраженного в уставных оборотах удовлетворения, было бы глупо, так что спрашивать я не стал.
Время, однако, подошло к обеду, ради чего объявили перерыв. Из-за большого количества гостей столы накрыли прямо под открытым небом, чуть поодаль, благо, хорошая погода, солнечная, но не жаркая, такой организации питания очень даже способствовала.
Обед прошёл чинно и благопристойно – за едой, а не за разговорами. Зато послеобеденный отдых как-то сам собой превратился в народное собрание. Разбившись на кучки, генералы и полковники увлечённо обсуждали перспективы нового оружия, спорили, а нам, несчастным, приходилось перемещаться от одной такой кучки к другой, отвечая на многочисленные вопросы.
– Нет, на такую дальность только залпами и стрелять...
– Какая артиллерия?! Из этих винтовок наши пехотинцы попросту перестреляют неприятельских артиллеристов!
– Это же какой расход патронов!..
– Да так мы солдат начисто от штыка отучим!..
– Вы что же, полагаете, что пехоте в будущем придётся воевать цепями?! Но это же совершенно неуправляемое построение!..
– Для тактики и манёвра просто не останется места! Любое сражение превратится в одну сплошную перестрелку!
М-да, слышал я в прошлой жизни, что генералы вечно готовятся к уже прошедшей войне, теперь вот имею удовольствие убедиться лично. Сомнительное, прямо скажу, удовольствие... Нет, военные быстро учатся, если припечёт, но сколько до того солдатиков погибнуть успеет...
После обеда настало время револьверов и карабина со скобой-рычагом. Вот тут у публики случился настоящий шок, причиной коего стал медный патрон. Господи, сколько же упрёков, сколько недоумения и неприятия вылилось на нас из-за этакой расточительности! Да мне срочно надо выдать даже не знаю какую награду за то, что я никого из превосходительств не застрелил, не покусал и даже не обматерил, а терпеливо и вежливо разъяснял, что револьвер предназначен для господ офицеров и потому патроны к нему нужны вовсе не в таких количествах, как к винтовкам, что удобство пользования в данном случае важнее многих иных требований, и что с бумажным патроном никакой обтюрации не будет и близко, так что господам офицерам придётся ходить с обожжёнными руками. Да, ещё отцу и брату ту же награду, пожалуйста, они тоже честно её заслужили.
