Текст книги "Семейные тайны (СИ)"

Автор книги: Михаил Казьмин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)

– Ну вот, – согласно кивнул я. – Пусть сосредоточится на заводах.

– Ты что-то своё задумал? – в проницательности отцу не откажешь.

– Задумал, – признался я. – Только пока о том рано. Вот женюсь, куплю дом...

– Дом? – перебил меня отец. – Отделиться хочешь?

– А у меня есть выбор? – отозвался я. – Василий уже сейчас с Анной гостевую комнату под себя забрали. А там и дети пойдут... Нет, отец, хочу я отделяться, не хочу, а всё равно придётся. Я сначала, конечно, сам женюсь, тогда о моих задумках и поговорим. Сейчас рано.

Отец снова задумался. На этот раз думал он долго, я же тихо, стараясь не мешать его размышлениям, вернулся к разложенным на столе железкам.

– Прав Андрей, – отец прервал молчание. – И хочешь с тобой поспорить, да не выходит. Значит, потом и поговорим...

[1] Латуни

[2] Было. Резиновый уплотнитель имел затвор французской винтовки Шасспо 1864 года

[3] 17,7 мм

[4] 11,4 мм

Глава 4. О шантаже и медицине

– Малецкий? – Шаболдин весело усмехнулся. – Плут, мошенник и прохиндей, каких свет не видывал, но, скажу вам, презанятнейший! Числился купцом второй тысячи, только почти весь его капитал представлен был ценными бумагами, которые он многократно закладывал и перезакладывал. Однако же до банкротства никогда не доводил, всегда у него находились деньги, чтобы расплатиться по долгам и обязательствам. Прямо как из воздуха их доставал! В Москве Малецкий известен был своими кутежами, а уж бляди московские, почитай, все его в лицо знали и по особым приметам, хм, в других местах. Были подозрения, что Малецкий искал и находил всякие грешки московских купчишек, а потом брал с тех купчишек деньги за молчание да за возврат порочащих их бумаг, но доказать того долго не могли. Сами же знаете, купцы о таких делишках с нами говорить не любят... Но когда Малецкого взяли, при нём была бумага, каковую собирался у него очередной такой купчик выкупить. Там потом и другие дела размотать удалось, и отправился Малецкий на каторгу, где в первую же зиму и помер, слишком уж был изнежен. А вам-то он зачем?

– Его же взяли в лавке Эйнема, где Бабуров служил, – напомнил я.

– Так сам-то Бабуров тогда оттуда ушёл уже, – удивился Шаболдин. – Или думаете, они как-то связаны были?

– Я, Борис Григорьевич, ничего такого не думаю, – честно признал я. – Потому как ничего о том не знаю. Вот и хотел у вас поинтересоваться. Сами же говорили, что так, чтобы и тела не нашли, убивают за большие деньги.

– Малецкого Замоскворецкая губная управа брала и дело его вела она же, – сказал пристав. – Сыск вёл губной пристав, теперь уже старший губной пристав Елисеев, мне он хорошо знаком. Хотите, сведу вас с ним?

– Был бы очень признателен, – я, разумеется, захотел.

...Со старшим губным приставом Елисеевым мы встретились в той же кофейне Берга, где не так давно отмечали с майором Лахвостевым мой выход в отставку. Сделав заказ, мы удалились в отдельный кабинет ожидать его приготовления.

– Чем обязан? – сидевший напротив невысокий человек лет тридцати с небольшим, обладавший очень удобной для сыщика невыразительной и незапоминающейся внешностью, посмотрел на меня своими тускло-серыми глазами, сняв очки и аккуратно положив их на стол. – Борис Григорьевич просил вам помочь, отзывался о вас очень лестно. Его слово для меня не пустое, но как-то это странно, прошу простить. Боярич, герой войны – и вдруг губной сыск.

– Фёдор Павлович, чтобы не было неясностей, губной сыск для меня дело не чужое, – дружелюбно улыбнулся я. – Борису Григорьевичу я по мере сил помогал расследовать покушение на меня же, а не так давно по государеву повелению участвовал в розыске и поимке усть-невского маньяка, – я употребил прозвище, коим наградили Бессонова газетчики. С губными работал рука об руку, о службе вашей представление имею.

– Весьма польщён знакомством, – Елисеев поднялся со стула, низко поклонился и вернулся на место. – Тогда, Алексей Филиппович, вы понимаете, что я просто обязан спросить, в чём тут ваш интерес.

– Я частным образом расследую безвестную пропажу Петра Бабурова, служившего приказчиком в кондитерской лавке Эйнема. Вспоминая день, когда Бабуров выходил в лавку последний раз, другой приказчик, Харлампий Лизунов, сказал, что было это за четыре дня до того, как вы взяли там Малецкого.

– Малецкого нам кто-то из его же подручных сдал, – сказал Елисеев. – Письмо подбросили прямо на порог управы. Мол, будет он встречаться в лавке Эйнема с купцом Бермуцевым и будет у него при себе долговая расписка, что давал Бермуцев ростовщику Гирсону.

– И что в той расписке такого страшного для Бермуцева было, что он её у Малецкого выкупал? – не понял я.

– Сама расписка. Большую часть своих доходов Бермуцев имеет с торговли ситцами, которую ведёт на паях с купцом Никаноровым, а Никаноров Гирсона на дух не переносит. Если бы Никаноров узнал, что товарищ его у Гирсона денег занимал, вылетел бы Бермуцев из прибыльного дела сей же час, и, уж поверьте, на его место Никаноров другого товарища себе бы нашёл в тот же день. А Малецкий долг Бермуцева у Гирсона перекупил, да и потребовал у него и сам долг, и проценты по нему, и всё это в тройном размере, а иначе грозил передать расписку Никанорову, – пояснил Елисеев. М-да, умел Малецкий делишки проворачивать, ничего не скажешь...

– Так и оказалось, – продолжал Елисеев. – Расписка у Малецкого и правда в кармане лежала, а Бермуцев был при деньгах. Потом выяснилось, что в лавке Эйнема Малецкий и другим своим жертвам встречи назначал. Мы, ясное дело, заподозрили приказчиков в причастности к делишкам Малецкого и допросили. Только ни Лизунов, ни Бабуров нам ничего интересного не сказали, а поймать их было решительно не на чем.

– Так ваши Бабурова допрашивали? – в деле, что давал мне Шаболдин о том не было ни слова. Хотя оно и понятно – розыск Бабурова и следствие по Малецкому вели разные управы, а единой информационной системы тут и близко нет.

– Сам же я и допрашивал, – сказал Елисеев, когда удалился слуга, поставив на стол кофе с пирожными.

– И как он вам показался? – стало мне интересно.

Елисеев задумался. Отхлебнул кофе, отделил ложечкой кусочек пирожного, отправил в рот, прожевал, снова глотнул кофе.

– Нехорошо показался, Алексей Филиппович. Вроде и говорил гладко, не жался и не мялся, а вот видно – не всё говорил, что знал, не всё. Но поймать его было не на чем. Лизунов – тот просто невеликого ума человечек, но говорил всё то же самое, что и Бабуров, в показаниях оба не путались, а моё сыскное чутьё к делу не пришьёшь, тут доказательства надобны. А потом Бабуров пропал, мне Борис Григорьевич сказал. Чёрт, залёг на дно, паскудник, вот не иначе!

– Бабуров мёртв, – не стал я темнить. – Архимандрит Власий прислал о том бумагу по итогам молитвенного разыскания. Меня интересуют обстоятельства его смерти и место, где находится тело.

– Вот как, – Елисеев явно заинтересовался. – А можно ли спросить, почему вас это интересует?

– Я действую по просьбе его вдовы. Она помогла вытащить меня с того света, когда я пулю под сердце получил.

– Кхм, – Елисеев снова встал и поклонился. – Прошу простить, Алексей Филиппович.

– Понимаю, служба у вас такая, – лёгким кивком я показал, что извинения приняты. – Да вы садитесь, Фёдор Павлович. На будущее я бы вас попросил, если вам что от Лидии Бабуровой нужно будет, вы сначала мне скажите, я у неё узнаю и вам передам. Или сам её к вам приведу.

– Так и сделаю, Алексей Филиппович, —заверил меня пристав.

– А сам Малецкий что говорил, почему у Эйнема в лавке встречи назначал? – продолжил я.

– Так он-то у Эйнема постоянно сладости покупал, – пояснил Елисеев. – У него в лавке и скидка была именная, аж семь процентов. Ну мало ли кто мог с ним в одно время в той же лавке быть?

Да, просто и со вкусом. Умён был Малецкий, умён...

– А что у него с подручными не так вышло, что они его вам сдали? – заинтересовался я.

– Не знаю, – нехотя признал Елисеев. – Мы и самих тех подручных не установили. Хотя понятно, что в одиночку Малецкий те сведения собирать не смог бы.

– Не установили? – удивился я. – Это как? Вы что же, под заклятием Малецкого не допрашивали?

– Не допрашивали, – подтвердил Елисеев. – Он на первом же допросе сказал, что у него непереносимость к инкантации, и что бумага о том от врачей есть. Мы к нему домой людей отправили, бумагу ту привезли, я её сам читал. Прикрыв на секунду глаза, Елисеев по памяти произнёс: «Врождённая болезненная непереносимость к инкантационным воздействиям, сопряжённая с угрозою для жизни». Бумага выдана в Головинской больнице, заведение солидное и уважаемое, там врать не будут. А мёртвым Малецкий был нам не нужен.

В голове громко щёлкнуло. Вот она и зацепочка...

– А кто бумагу подписал?– предвидение тут же подсказало ответ, но мне нужно было услышать его от Елисеева.

– Доктор Ломский, Игнатий Федосеевич, – сказал пристав. – Заверена печатью Головинской больницы, всё честь по чести. Ломского я опрашивал, он всё подтвердил. Сказал, что Малецкого не то что допрашивать под заклятием, его даже лечить заклятиями нельзя, умрёт. А что такое?

– А то, Фёдор Павлович, – злобно усмехнулся я, – что Пётр Бабуров восемь лет в доме Ломского прислуживал. И три года был служителем в Головинской больнице, куда его Ломский же и пристроил.

– Вот же...! – в последний момент Елисеев удержал готовое вырваться ругательство.

В свете столь неожиданно открывшихся обстоятельств договориться с Фёдором Павловичем о получении мною списков с допросных листов Лизунова и Бабурова труда не составило. Доктора Ломского Елисеев именно что опрашивал, а не допрашивал, то есть запись не велась, поэтому пришлось мне удовлетвориться впечатлениями, коими Елисеев со мной поделился. По его словам, держался Ломский спокойно и ровно, отвечал уверенно и без запинок. Что бумага была составлена ещё в четырнадцатом году, меня не удивило – Малецкий решил заранее обеспечить себе защиту от допроса под заклятием. А то, что Бабуров в то время служил у Ломского, на определённые мысли наводило. Узнать бы ещё, где именно Ломский освидетельствовал Малецкого – в больнице, у себя дома или на дому у пациента... Но эту задачу я спихнул Елисееву.

От Замоскворецкой губной управы до дома неблизко, однако я решил пойти пешком. Ну или хотя бы попробовать, а если станет невмоготу, поймать извозчика. Что же, я имел все основания поздравить себя – дело сдвинулось с мёртвой точки. Пусть и ненамного, но сдвинулось. Верить в случайность этаких совпадений жизнь меня отучила, и потому связь Бабурова с Малецким можно было считать если и не установленной точно, то вполне вероятной. А если учесть, что выданная Ломским бумага позволила сообщникам Малецкого остаться на свободе, то московскому купечеству, наверняка обрадованному поимкой и смертью шантажиста, расслабляться не стоит. Наверняка какой-то компромат на руках у тех сообщников остался... И раз уж кто-то из них Малецкого и сдал, то лишь затем, чтобы заняться шантажом самостоятельно и все доходы с этого забирать себе.

Вот только почему губные не сказали Малецкому, что его сдали свои же? Вряд ли он после такого их покрывал бы, не дурак же, в конце концов... Эх, не догадался я Елисеева о том спросить! Хотя на самом-то деле сдать Малецкого мог и тот же Бермуцев, чтобы не платить шантажисту. Почему-то об этом Елисеев или не подумал, или мне не сказал... Нет, надо с Фёдором Павловичем ещё побеседовать, да не в кофейне, а у него в управе. И дело розыскное по Малецкому посмотреть. И с доктором Ломским что-то делать тоже надо...

– Я, Алёша, в Головинскую больницу вернуться решила, – вывалила на меня Лида, едва я переступил порог её дома. – Жить на что-то надо, да и без дела сидеть я не привыкла. Уж прости меня, нам с тобой теперь реже видеться придётся...

– Нам с тобой, Лида, скоро вообще не придётся видеться, – что ж, и у меня есть плохие для нас новости. – Меня осенью женят. Но до того я про Петра всё выясню, как и обещал.

– Может, оно и к лучшему? – Лида засопела, сдерживая слёзы. – Ты с женою жить будешь, я как на могилке Петиной помолюсь, тоже замуж выйти смогу... Ребёночка рожу наконец, а то не баба, не девка, а пустоцвет какой-то...

Ох-х, и за что мне это наказание? Впрочем, когда я начал Лиду раздевать, она плакала, но не сопротивлялась.

– Лида, – спросил я, когда мы устроили себе перерыв на чай, – а вот если человеку бумага от врача потребуется, что он болен чем-то, что мешает ему выполнять какую-то работу, как её получить?

– Алёша, ты же сам такую бумагу в Усть-Невском получал, неужто не помнишь?

– Так я же в военном госпитале получал, а тебя про обычную больницу спрашиваю.

– Ну, ежели человек в больнице лечился, там ему доктор ту бумагу и выпишет, – объяснила Лида.

– А если он частным порядком у доктора наблюдается? – уточнил я вопрос.

– Всё равно бумага в больнице выдаётся, – уверенно ответила она. – По представлению доктора, который её и подписывает, но заверяется больничною печатью и запись о выдаче бумаги в больничную книгу делается.

– А если доктор не в этой больнице служит? – на всякий случай спросил я.

– Тогда он должен подать в больницу представление на больного, а больному надо в той больнице осмотр пройти, а то и лечь на седмицу под наблюдение. Тогда опять же доктор подписывает, а больница заверяет, – чётко описала Лида порядок действий. Профессионалка, что тут скажешь...

– А доктор Ломский, Игнатий Федосеевич, в Головинской больнице давно служит? – подошёл я к главному вопросу.

– Давно, – ответила Лида. – Он меня туда и на службу принимал в первый раз, и в этот раз я к нему обратилась, чтобы вернуться.

Понятно... Вряд ли Малецкий проходил в больнице осмотр, и уж тем более почти наверняка не ложился туда под наблюдение. Скорее всего, он договорился с Ломским, тот своим авторитетом нажал на больничных лекарей, и получил Малецкий себе свободу от допроса под заклятием. Или и правда у него была непереносимость инкантации, теперь-то это не так и важно. Елисеев, конечно, всё выяснит, но ничего от того не изменится.

...Возвращаясь от Лиды, я сделал небольшой крюк и заглянул к доктору Штейнгафту. Необязательная коротенькая беседа, пара комплиментов Амалии Рудольфовне, превратившейся в настоящую красавицу, прямо хоть афишу с неё рисуй к ненаписанной здесь опере «Валькирия», добрые пожелания той же Амалии в связи со скорой свадьбой, и я подобрался к главному, что хотел узнать.

– Доктор Ломский? – судя по тому, что Рудольф Карлович недовольно поморщился, я не прогадал. – К его профессиональным качествам никаких претензий высказать не могу.

– Но? – я вопросительно посмотрел на Штейнгафта, тот снова поморщился.

– Слухи я вам пересказывать не буду, уж простите, – сухо ответил Рудольф Карлович, – но есть и факты. Трое пациентов доктора Ломского за мошенничество осуждены были, двое за растрату казённых денег, ещё один за подлог и один за бесчестное вымогательство.

Так, бесчестным вымогательством тут именуется как раз-таки шантаж, и речь, стало быть, идёт о Малецком. Но доктор хорош, пациентов себе подобрал – просто загляденье! Один другого краше! Ещё и слухи какие-то... Ну да ладно. Не хочет доктор Штейнгафт их пересказывать, другие желающие найдутся. Мир, как говорится, не без добрых людей. Главное, я теперь знаю, что некие слухи о докторе Ломском ходят, и вряд ли они хвалебные, судя по поведению Рудольфа Карловича. Хотя, что тут после столь примечательного набора пациентов может ещё выглядеть неблаговидно, даже и не знаю...

Домой я успел как раз к обеду. Посидеть за столом со всей семьёй, за исключением одного лишь Митьки – что может принести больше душевного спокойствия? Разве только сознание того, что дело моё хоть и на чуть-чуть, но двинулось. Да, вопросов пока что больше, чем ответов, но хотя бы приблизительно понятно, в какую сторону копать. А там, глядишь, и ответы пойдут.

Послеобеденный отдых был прерван явлением бравого губного стражника, доставившего пакет от старшего губного пристава Елисеева со списками допросных листов Бабурова и Лизунова. Оперативно, ничего не скажешь... Стражнику я дал полтинник, а затем проводил его на кухню, где велел поднести служителю закона чарку да солёный огурчик и хлеб с ветчиною на закуску. А когда он выпил за здоровье царя нашего государя Феодора Васильевича, дал ещё и записку для Елисеева, в которой написал, что неплохо было бы встретиться у него в управе.

Глава 5. В режиме Фигаро

Следующие полторы седмицы мне пришлось провести, старательно изображая из себя Фигаро, который, как известно, здесь, и он же ещё и там. Здесь эти французские комедии тоже известны, так что, если мне придётся сетовать на свою замотанность, меня поймут. Беда в том, что жаловаться никакого смысла нет – сам же всё на себя и взвалил.

Списки с допросных листов Бабурова и Лизунова оставили не самое приятное впечатление. Как-то очень уж стройно и убедительно оба показывали даже не то, чтобы полную непричастность к делишкам Малецкого, но и абсолютное незнание того, зачем ещё, кроме покупки сладостей он в лавку ходил. Настолько в их показаниях всё было гладко и чисто, что недоверие в ходе чтения росло как на дрожжах. Уж то, что они явно договорились заранее, что и как скажут, видно было невооружённым глазом, да и репетировали, наверняка, не раз и не два. Судя по записям, Елисеев и сам это понимал, потому и пытался сбить их с толку, задавая одни и те же вопросы каждый раз по-новому, но удача оказалась не на его стороне. Впрочем, а что было проку Малецкому с Бабурова и Елисеева? Даже если они и знали, зачем он ходит в лавку? Я и так, и этак пытался представить, чем приказчики могли бы Малецкому быть полезными, но так ничего и не придумал, кроме умения вовремя отключать присущую этой породе людей наблюдательность. Что ж, мне же хуже – то, что я такой пользы не углядел, вовсе не значило, что её не было. Должна была быть, просто-таки обязана!..

Очередной сеанс общения с губным сыском я начал с Шаболдина. Во-первых, Елоховская губная управа ближе к дому, во-вторых, что сама Головинская больница, что дом доктора Ломского как раз и находятся на земле, где за соблюдение порядка та самая Елоховская управа и отвечает.

Поделившись с Борисом Григорьевичем сведениями о весьма своеобразных особенностях некоторых пациентов доктора Ломского, я подсказал приставу мысль проверить, не ставил ли Ломский диагноз «непереносимость инкантации» кому-то ешё, кроме Малецкого, и если ставил, устроить обследование этих людей монахами из Иосифо-Волоцкой обители. Уж эти точно установят, что там на самом деле. Что делать это лучше через городскую губную управу, Шаболдин сообразил и сам.

Столь же похвальную сообразительность показал и Елисеев, получив от меня те же сведения, а к ним вдобавок – известие о том, что теперь они известны и Шаболдину. Так что пусть теперь городская губная управа налаживает взаимодействие нижестоящих подразделений в установлении степени участия доктора Ломского в неблаговидных делах его пациентов.

Удалось разобраться и с теми вопросами, что оставались для меня неясными после первой встречи с Елисеевым. Вопросов тех было всего два: сказал ли Елисеев Малецкому, что его сдали сообщники, и почему их не сдал Малецкий. Быстро выяснилось, что столь грубой ошибки Елисеев не сделал, и глаза Малецкому на неверность его подручных открыл.

– Уж поверьте, Алексей Филиппович, – рассказывал Елисеев, – я в губном сыске не первый год и видеть, какие чувства человек пытается скрыть, умею. Малецкий, когда такое услышал, был не то что зол, он был просто-таки взбешён. Но промолчал и никого не выдал. Я уж, грешным делом, подумал, а не собирается ли он как-то передать оставшимся сообщникам весточку, чтобы те сами наказали доносчиков... А как Малецкий помер на каторге, не знаю, что и думать.

Я тоже не знал, а потому промолчал. Чтобы хоть что-то тут сказать, мне нужно было ознакомиться с розыскным делом Малецкого, для чего, собственно, я сюда и пришёл. Выполнение этой моей просьбы Елисеев обусловил необходимостью читать дело прямо у него в кабинете, устроившись за маленьким столиком для писаря. Чиниться я не стал, уж больно хотелось почитать скорее. Не ошибся. Чтение оказалось прямо-таки захватывающим, можно было бы весьма занимательный детектив написать по его содержанию. Однако ничего такого, что могло бы помочь мне выяснить судьбу Петра Бабурова я там, увы, так и не нашёл. Впрочем, одна бумага в деле показалась мне интересной – то самое подмётное письмо, которое и повлекло за собой арест вымогателя.

«Апреля месяца в двадцать первый день в час пополудни бесчестный вымогатель Малецкий в кондитерской лавке Эйнема получит с купца Бермуцева деньги за порочащую того Бермуцева бумагу, каковая и будет у Малецкого при себе.»

Да, не образец изящной словесности, зато кратенько и по делу. Бумага так себе, на обёрточную похожа, написано карандашом, причём свинцовым, а не грифельным, буквы крупные, печатные, выписаны старательно, но всё равно кривовато. Ошибок нет. Такое впечатление, что писал человек из простого народа, но с каким-никаким образованием...

– Фёдор Павлович, а почему вы посчитали, что Малецкого именно сообщники сдали? – спросил я, закончив с изучением письма.

– Так больше некому, – Елисеев даже плечами пожал, настолько ясным для него это представлялось.

– А какая им с того выгода? – попытался я уточнить.

– Я так понимаю, продолжить дело Малецкого, но уже без него, чтобы деньги самим получать, – судя по тому, как это было сказано, и здесь Елисеев в своей правоте не сомневался. Попробую зайти с другой стороны, что-то меня такое объяснение пока не убеждает...

– Вы, Фёдор Павлович, не хуже меня знаете: купцы считают, что любое затруднение можно преодолеть с помощью денег, – начал я. – Не думаете, что кого-то из сообщников Малецкого тот же Бермуцев мог и перекупить?

– Тоже вполне возможно, – согласился Елисеев. – Но одно же другому не мешает, не так ли? И от кого-то из купцов получить денежку, и с других купцов потом продолжить деньги вымогать?

– Возможно, да... – задумчиво признал я, вернувшись к изучению письма. Ах ты ж...! Как же я сразу-то не заметил?!

– А что вас, Алексей Филипович, в таком предположении смущает? – своим вопросом Елисеев отвлёк меня от письма.

– Кто Малецкий и кто его подручные? – риторически вопросил я. – Что они могут знать? Уж вряд ли Малецкий отчитывался перед ними... Нет, наверняка какие-то сведения они для него добывали, но не в таких же количествах, чтобы без него продолжать...

– Так знали же, где и когда он с Бермуцевым встретится, и что расписка Бермуцева у него с собой будет, тоже знали, – возразил Елисеев.

– Это и Бабуров с Лизуновым знать могли, – отмахнулся я.

– И почему вы так считаете? – оживился пристав.

– Приказчики в лавках – народец наблюдательный, – пояснил я. – Если узнаю, что Малецкий им приплачивал, чтобы они эту наблюдательность особо не проявляли при его заходах в лавку, не удивлюсь. Опять же, письмо с доносом написано двумя разными людьми, – ткнул я в бумагу.

– Да я поначалу и сам так думал, – похоже, настала очередь Елисеева опровергать мои доводы. – Только не сошлось ничего. И почерк не такой, что у одного, что у другого, и бумага обёрточная в лавке Эйнема не та...

– А у кого та? – спросил я.

– У всех остальных почти, – невесело усмехнулся Елисеев. – Почитай, вся торговая Москва для оборачивания покупок берёт бумагу с фабрики Долгогривова. Эйнем, кстати, тоже, только он другой сорт заказывает, подороже.

М-да, и тут мимо... Сам Малецкий мне, как говорили в моей прошлой жизни, до лампочки, но уверенность в том, что Бабуров как-то связан с его делами, никуда не девалась. Вообще, на предвидение это как-то не особо и походило, оно у меня проявляется обычно чётко, а тут... Но и простая логика вместе с жизненным опытом подсказывали – какую-никакую связь с делишками Малецкого Бабуров имел. Сколько раз вымогатель встречался со своими жертвами в лавке Эйнема, когда там служил Бабуров, теперь уже не установить, но не мог Бабуров оставаться на этот счёт в неведении, не мог. Да и то, что и Бабуров, и Малецкий имели отношение к доктору Ломскому, тоже никуда не денешь...

– А знаете что, Алексей Филиппович? – неожиданно повеселел Елисеев. – Давайте-ка я Лизунова снова допрошу, а? В свете, так сказать, неких вновь открывшихся обстоятельств? Вот и потрясу его на предмет того, платил Малецкий им с Бабуровым или нет!

Хм, а это, пожалуй, мысль! Вот только... Пришлось рассказать Елисееву про допрос Жангуловой и про то, чем для неё это закончилось, а заодно и напомнить, что мне в первую очередь требуется выяснить судьбу Бабурова. И если после допроса Лизунова с ним случится то же, что с Жангуловой, мне лично это создаст очередные затруднения. Да и не мне одному, если подумать.

– Давайте, Фёдор Павлович, как-то увяжем наши с вами интересы, – предложил я. – Вам нужны сообщники Малецкого, мне нужно установить, что именно произошло с Бабуровым и где лежат его останки. Я не берусь судить, насколько велики успехи подельников Малецкого в бесчестном вымогательстве, но убивают они, как мы видим, без особых сомнений. Бабуров почти наверняка убит, Жангулова убита, если убьют ещё и Лизунова, мы с вами потеряем последнюю пока что имеющуюся у нас ниточку к раскрытию всех этих запутанных дел.

– Остаётся ещё доктор Ломский, – напомнил Елисеев.

– Пока монахи не выяснят, что там с его пациентами, у нас на доктора, считайте, ничего и нет, – постарался я охладить пыл пристава. Кажется, успешно – Фёдор Павлович призадумался.

– Вы совершенно правы, Алексей Филиппович, сообщники Малецкого мне и вправду нужны, – выдал он после подзатянувшегося молчания. – Лизунова я всё-таки допрошу, но к Бабурову на допросе внимания привлекать не стану. А давайте я вас на допрос Лизунова приглашу? – подумав ещё немного, предложил он. – Если Лизунов чего про Бабурова скажет, для того хотя бы, чтобы на мёртвого вину свалить, вы тут же и узнаете.

Предложение я посчитал дельным, на том и договорились. А что ещё мне оставалось? Это Елисеев тут государеву службу исполняет, а я... Нет, положение в обществе у меня, конечно, высокое, потому Елисеев со мной и делится тем, что сам знает, кого другого послал бы подальше, но в рассуждении государева дела, каковым является розыск, я здесь и сейчас почти никто.

Ходить, пусть всё ещё с тростью, мне стало легче, и я снова двинулся домой пешком. Мысленно оценивая состоявшийся разговор, я, прикинув и так, и этак, пришёл к выводу, что Елисеев, скорее всего, прав. Не сдали бы Малецкого его подручные, не будь для них в том выгоды, это понятно. Понятно и то, что таких успехов в вымогательстве, какими мог похвастать сам Малецкий, его подельникам никак не достичь. Не будем считать тех подельников дураками, не понимать этого они тоже не могли. Значит, какое-то решение этого противоречия они всё-таки нашли. А нашли они – найду и я. Да, мне наследнички Малецкого не так и интересны, но пока это единственное, за что можно уцепиться в выяснении судьбы Петра Бабурова, значит, придётся тут покопаться...

Однако же, стоило мне прийти домой, как все эти мысли из головы выветрились. Меня сразу же взяли в оборот Татьянка с Оленькой, заставив выступить третейским судьёй в споре о том, что интереснее – сказки или романы о любви. Подумав, втолковывать им, что это, строго говоря, одно и то же, я не стал, а просто предложил Татьянке вспомнить, что она сама думала на сей счёт в Олины года, а Оленьке – вернуться к вопросу, когда ей будет столько же, сколько сейчас Татьянке. Они меня, кажется, поняли и тут же обрадованно ускакали, и почти сразу же меня вызвал в кабинет отец.

В кабинете я застал отца, дядю, разложенные на приставном столе стреляющие железки и Ваську, с хорошо заметным обалдением их рассматривавшего.

– Алёшка! – моё появление брат воспринял очень уж воодушевлённо. – Это всё и вправду ты придумал?!

– Это, братец, наши мастера придумали, – поскромничал я. – Я только дал общий замысел.

– Прибедняешься ты, Алёша, ох, прибедняешься! – попенял мне брат. – Мне бы такое и в голову не пришло, а вот вижу сейчас и думаю: как же всё разумно и дельно! Эх, нам бы такие ружья зимой, от шведов бы только пух и перья летели!

Опять пришлось напустить на себя скромный вид. Впрочем, особых трудностей я с этим не испытывал. Да уж... Помнится, появившись в этом мире я мечтал подвинуть старшего брата и выйти вперёд него в семейной иерархии, а сейчас даже рад, что отец меня послушал и руководить производством оружия решил поставить именно Василия. Пусть руководит, пусть заводы наследует, мне это уже не нужно. Я и без того проживу, а вот наши семейные предприятия без моих идей жить теперь не смогут. Так что Васька, пусть и будет числиться вроде как на более высоком месте, нежели я, но зависеть от меня станет куда сильнее, чем я от него. Я вообще собираюсь поставить все семейные заводы в зависимость от моих прогрессорских идей. Главное, всем будет выгодно – и работникам, и семье, и всему роду. Ну и мне, понятное дело, как же без меня-то?

Собрались мы в отцовском кабинете не просто так, а по делам. Отец объявил свою волю насчёт Василия и его нового места, брат одновременно обрадовался и слегка озадачился, потому как предстояло ему ехать в Александров, где на тамошнем механическом заводе осваивать производственную науку. Отсылал Ваську отец до Рождества, после чего обещал провести старшенькому испытание и по его итогам либо дозволить вернуться в Москву, либо оставить Василия в Александрове до тех пор, пока отец не будет доволен его успехами. Разумеется, на мою свадьбу Василий должен был приехать, а в Александров отправлялся с женой. В общем, оказанным доверием братец проникся, хотя и видно было, что слегка побаивается – а ну как не справится? Впрочем, справится, скорее всего, в Кремлёвском лицее абы кого не учат.

В Александров, кстати, мы должны были ехать все вместе – дядя с отцом решили, что лучше будет, если указания по доработке изделий мастера получат непосредственно от меня, а заодно собрались своим присутствием сразу поднять Васькин авторитет. Я хотел познакомиться с мастерами – раз уж они смогли по моим кривоватым рисункам сделать почти то, что надо, люди они талантливые, а такие всегда интересны. Ну и так, по месту посмотреть, что ещё можно присоветовать.

Дядя Андрей порадовал нас известием о том, что изыскал кое-какие дополнительные деньги на продолжение работы по стволам и нагрузил меня поручением разработать к новым винтовкам патронные сумки. Вот, у меня уже и родня потихоньку комплексному подходу учится, а такое можно только приветствовать.