Текст книги "Семейные тайны (СИ)"
Автор книги: Михаил Казьмин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)
– Хорошо, Дмитрий Сергеевич, – выдержав небольшую паузу, ответил я. – Я принесу вам расписку.
– Тогда, Алексей Филиппович, позвольте предложить вам вина, – князь имел все основания быть довольным и даже не пытался своё состояние скрыть. Я, конечно, не стал бы утверждать, что сам оснований для довольства не имел, но скрыть охвативший меня азарт всё же попытался – успешно или нет, уж не мне судить.
– Благодарю, Дмитрий Сергеевич, – согласился я. – С удовольствием!
...Дома мой доклад о походе к князю выслушали со всем возможным вниманием.
– Сможешь раздобыть эту расписку? – испытующе спросил дядя, когда я закончил.
– Придётся, – поскромничал я, на чём обсуждение и прикрыли. А что мне ещё оставалось? Князь обещал мне полное исполнение желаний, но ведь переиграл же меня вчистую! Как ни крути, а именно я буду решать его сложности! И деваться мне от того некуда. Силён князь, ох и силён...
Удалившись к себе в комнату, я разлёгся на кровати и принялся соображать, где и как чёртову расписку следует искать. Тут, впрочем, долго я не думал. Искать её нужно у Лизунова и только у него. Не обязательно дома, он может прятать её и ещё где-то, но где она, этот паскудник знает. Почему я так считал? Да потому, что не смог бы Лизунов вымогать с князя Бельского деньги, если бы не имел на руках эту расписку. Лихости и наглости у него на такое не хватило бы. Да и сам же Лизунов говорил, что хотел срубить денег и спокойно на них жить, а на такое он бы уж точно не надеялся, если бы деньги с князя получил, а расписку не отдал. Что же, значит, надо сообразить, как задействовать Шаболдина в поиске расписки, да так, чтобы сам пристав её не прочитал. Хотя что тут соображать-то? Тайный исправник Мякиш и матушка уже Бориса Григорьевича к тому подготовили, заставив его проникнуться всей важностью сохранения тайны. Мне остаётся лишь воспользоваться их стараниями.
Глава 29. Триумф
Старший губной пристав Шаболдин, дай Бог ему здоровья, долгих лет жизни и удачи во всех делах и начинаниях, пошёл мне навстречу и устроил так, что Лизунова я допрашивал один. Более того, запись допроса не предусматривалась. Ну а что, велело приставу начальство не вести никакого розыска в отношении госпожи Луговой, он и не ведёт. И никаких бумаг, говорящих об обратном, тоже не будет. Ну вот нет такого розыска, и всё!
Ясное дело, привели Лизунова в допросную губные, но Шаболдин сначала удалил их, а потом вышел и сам. Я же, соответственно, зашёл.
Выглядел Лизунов плохо. И так-то наружность его мне не нравилась, а длительное пребывание под замком с мыслями о скорой отправке на каторгу её только ухудшило. Ничего, сейчас ему будет ещё хуже...
– Ну что, Лизунов, плохи твои дела, – хмурому и подавленному Лизунову я говорил это подчёркнуто жизнерадостным голосом. Решил, знаете ли, устроить театр одного актёра и играть доброго и злого следователей одновременно и единолично.
– Плохи, – признал Лизунов. – Ну да ничего, на каторге тоже жить можно.
– Можно, – с готовностью согласился я, давая ему надежду, которую сам же прямо сейчас и разрушу. – Но это в том лишь случае, ежели на каторгу ты попадёшь.
– А что, могу не попасть? – не понял он.
– Да скорее всего и не попадёшь, – я широко улыбнулся. – Тебе, Лизунов, не каторга сейчас светит, а перекладинка дубовая, да петелечка пеньковая.
– Это как же так-то?! – Лизунов аж на табурете подскочил. – Это как же петелечка?! Это за что это?!
– Ну как за что? – изобразил я самое искреннее удивление. – За два предумышленных убийства – Алии Жангуловой и Петра Бабурова.
– Да не убивал я Петьку-то! – сорвался Лизунов на крик. – Не убивал! Я же всё уже вам рассказывал!
– Ты, Лизунов, давай-ка не кричи, – я снова выдал добрую улыбку. – Я тебя и так хорошо слышу. А что ты рассказывал, мы с тобой сейчас вместе и вспомним. Как там? Пришёл ты к Петьке, а он мёртвый в луже крови валяется. Ты шмыг на лестницу, а там поднимается доктор Ломский. Ждать, пока он выйдет, ты не стал и убежал. Так?
– Так, ваше благородие, всё так! – угодливо закивал Лизунов. Что-то не припомню, чтобы раньше он меня или Шаболдина благородием титуловал, а теперь, как виселица впереди замаячила, сразу свою показную независимость и задвинул подальше...
– А теперь, Лизунов, представь: вот повторишь ты всё это в суде, а судья после тебя допросит доктора Ломского. И что скажет доктор? А то же и скажет – пришёл, дескать, а Петька там мёртвый в луже крови.
– А что с того? – снова не понял Лизунов.
– А то, дорогой мой, что подумай-как сам, как это будет смотреться для присяжных, – предложил я.
– И как же? – подумать Лизунов честно попытался, но особого успеха в этом деле, похоже, не достиг.
– Да так, Лизунов, что раз ты вперёд доктора приходил, то ты Петьку и зарезал, – растолковал я. – И признают они тебя виновным аж в двух убийствах, а судья, строго, заметь, по закону, тебя за такое на перекладинку и отправит...
– Но как же это, ваше благородие? – Лизунов готов был расплакаться.
– Да уж вот так, – я развёл руками. – Твоё слово против слова Ломского. И поверят присяжные Ломскому, а не тебе. Потому как хоть вы с ним оба и приспешники бесчестного вымогателя Малецкого, но он-то, доктор, хоть как-то на уважаемого человека похож. Постарше, опять же, тебя, да и поумнее тоже. Его присяжные пожалеют, тебя – нет. Тем более, в убийстве Жангуловой ты и сам уже сознался, вот они и решат – где одно убийство, там и второму место найдётся...
– Ваше благородие! – взмолился Лизунов. – Ну вы же сами знаете, что Петьку я не убивал! Ну неужели так ничего и нельзя сделать!
– Можно, Лизунов, можно, – снизошёл я. – Ты мне отдашь все бумаги, что Петька у Ломских украл, и в суд пойдёшь только с со своими делишками у Малецкого, да с удушением Жангуловой. Но именно все! – строго повторил я.
– Отдам, ваше благородие, всё отдам! – обрадовался Лизунов. – Всё, что говорил в прошлый раз, всё отдам!
– Ну что же ты, Лизунов? – с укором спросил я. – Я, значит, тебя от виселицы спасаю, а ты мне все бумаги отдать не хочешь... Только те, о которых говорил? Так говорил-то ты не обо всех... Эх, не нужна тебе доброта моя, значит... Ну и ладно. Не нужна, так не нужна. Повисишь, ножками подрыгаешь...
– Простите, ваше благородие, ради всего святого, простите! – Лизунов бухнулся на колени. – Ну не подумал я, дурак, что вы и про то знаете!
– А тебе, Лизунов, думать не надо, – о том, что всё равно толком у него не получается, я промолчал. – Тебе просто надо сказать мне, где те бумаги. Все бумаги.
...Тайников у Лизунова оказалось аж целых три. Прямо в лавке Эйнема за шкафчиком с вещами Лизунова обнаружились списки с больничных записей о стыдной болезни дворянина Земцова и письмо мужеложца Фиренского к своему любовнику. На квартире Лизунова в спинке кровати был устроен тайник, откуда извлекли предсмертную записку жены купца Есина и бумаги по махинациям купца Милёхина с наследством его племянницы. А в задней стенке киота [1] нашлась хитро вырезанная щель, из коей я собственноручно вытащил ту самую расписку Татьяны Луговой. Быстро заглянув в неё и кивнув Шаболдину, что она самая, значит, и есть, я аккуратно убрал бумагу в карман. Все прочие бумаги пристав, понятное дело, забрал себе.
Уже дома, поднявшись к себе, я с лёгким трепетом развернул пропуск в новую жизнь для нас с Варварой и Александры с Юрием:
Настоящим удостоверяю, что я, Татьяна Андреевна Луговая, дворянка, получила от целительницы Анфисы Демидовой Видяевой пятьсот рублей ассигнациями за пристройство незаконнорожденной дочери моей в семью князя Дмитрия Сергеевича Бельского. От всех прав своих в отношении дочери настоящим отрекаюсь, каковое отречение и заверяю собственноручною подписью.
Татьяна Андреевна Луговая, писано в селе Карино Зарайского уезда земли Московской 5-го числа марта месяца года от Р.Х. 1807-го.
Да уж... Хитрая бумажка-то. С одной стороны, ничего не сказано об отце девочки, как и о самой Ломской. Хотя матушка, помнится, говорила со слов Луговой не о Ломской, а просто о посреднице, которая уже мертва, а под такое определение и Видяева более чем подходит. С другой стороны, указано, что мать девочки дворянка, но не указана сословная принадлежность отца. Опять же, незаконнорожденность дочери прописана прямо и недвусмысленно. Так что для Бельских бумага и вправду исключительно опасная и её оглашение стало бы для них большой неприятностью. Кстати... А ведь раз Луговая подтверждает получение денег от Видяевой, а не от Ломской, то расписка-то составлена для спокойствия именно Видяевой! И как тогда она оказалась у Ломской? В который раз уже в этом запутанном деле каждое новое открытие снимает один вопрос и тут же ставит новый...
Допрос Лизунова, выезды к нему и в лавку для изъятия бумаг – всё это заняло немало времени, и потому отправиться к князю Бельскому я решил наутро. Успел доложить отцу и матушке, что расписка Луговой у меня, и таким образом всё завтра решится в мою пользу. Дядя, которого отец известил по телефону, сказал, что с утра будет в Думе и позвонит узнать новости, как только освободится. Ну да. Всё, в общем, правильно. Я своего добился, я победитель и завтра моя победа получит своё ритуальное подтверждение – я попрошу у князя руки его младшей дочери и получу и его, и её согласие. Потом уже дядя с отцом будут заключать с Бельскими новый уговор на старых условиях. Всё прекрасно, все рады и довольны, включая Александру с Юрием. Занавес!
Только почему-то я, весь такой победоносный и мудрый, ощущал себя вовсе не так, как следовало бы того ожидать в имеющихся обстоятельствах. На душе было как-то неспокойно – то ли я сделал что-то не то, то ли не сделал того, что нужно. Покопавшись в этих ощущениях и сопутствующих им мыслях, я весьма быстро установил причину столь неприятного состояния – убийство Петра Бабурова так и оставалось нераскрытым. Странно, да? Все дела, что из того убийства проистекли, благополучно завершены – сообщники Малецкого изловлены (Елисеев со всей определённостью утверждал, что на свободе не остался никто), убийца Жангуловой пойман и изобличён, тайна происхождения княжны Александры Бельской мне известна, Варвара скоро станет моей женой, та же Александра выйдет замуж за лейтенанта Азарьева, даже сам Бабуров уже по-христиански похоронен, а его убийство всё так же покрыто тайной. Все, кого можно было в том подозревать, оказались ни при чём – Ломский, говоря, что застал Петьку уже мёртвым, врать после монастырской обработки не мог, Лизунов не решился бы убивать ножом, никакого отъявленного головореза среди сообщников Малецкого так и не сыскалось, а версия об убийстве Бабурова князем Бельским смотрелась до крайности невероятной. Но ведь кто-то же Петра Бабурова зарезал, совершив это умело и жестоко. Где и как мне теперь того убийцу искать?! А искать надо, потому что Лиде я обещал не только найти останки её непутёвого мужа, но и выяснить, что с ним произошло. Вот с такими, прямо скажу, невесёлыми мыслями я и лёг спать, понадеявшись на то, что утро вечера мудренее.
С утра, однако, ожидаемо выяснилось, что надеялся я напрасно – все мои мысли сразу же с момента пробуждения занимал предстоящий поход к Бельским. Впрочем, не только мысли, но и вообще всё моё время – надо же было собраться.
Князь Бельский меня, как я понимаю, ожидал – докладывать ему о моём визите в этот раз не стали, сразу же проводили меня в кабинет. Интересно, это он просто на будущее велел прислуге встречать меня именно так, или же и вправду полагал, что я управлюсь с выполнением его условия столь быстро? Если так, то мне это, не буду скрывать, очень даже льстило.
– Надо же, я полагал, что расписка дана была на имя Ломской, – удивился князь, прочитав бумагу и положив её на стол с превеликой осторожностью, как какую-то драгоценность или, наоборот, крайне опасную штуку. Строго говоря, для него она была и тем, и другим. – Татьяна, умница, на Видяеву выписала... Что же, осталось только эту проклятую расписку сжечь, и я зову княгиню и обеих княжон. Пойдёмте, Алексей Филиппович, я сожгу её при вас.
Против такой постановки дела у меня никаких возражений не нашлось. Так даже лучше – и князю спокойнее будет, что найдётся, в случае чего, свидетель, который подтвердит уничтожение расписки, и я буду крепче спать, увидев бесславный конец этой бумаги своими глазами, пусть лично меня её содержание и не затрагивает. Мы прошли в курительную комнату, князь скомкал расписку, но в массивную мраморную пепельницу положил её столь же бережно, как до того на стол. Достав из небольшой шкатулочки длинную спичку, князь чиркнул ею о крышку этакого настольного спичечного коробка, поднёс огонь к бумаге и тайна рождения княжны Александры Дмитриевны Бельской так тайной и осталась...
Проводив меня обратно в кабинет, князь не стал посылать за супругой и дочерьми, отправившись за оными сам. Доверие, стало быть, показывает, оставляя меня одного в кабинете – отец, например, на моей памяти так ни с кем из гостей не поступал. Ну и уважение князь выказал мне тоже, обойдясь без посредничества прислуги в вызове домашних.
Пришлось подождать – должно быть, князь потратил какое-то время, объясняя положение дел супруге. Когда Дмитрий Сергеевич вернулся, подождать пришлось уже нам двоим, не иначе, княгиня решила надеть более приличествующее такому случаю платье. Кажется, в этом я не ошибся, потому как обе княжны явились раньше и княгиню мы ждали ещё минут пять все вместе. Встав с приходом княгини, мы так и оставались стоять, как это приличествовало торжественности момента.
– Александра, – обратился князь к старшей дочери, – ты можешь отписать Юрию, чтобы присылал сватов в удобное для себя время, но до Рождественского поста.
Не скрою, видеть изумление старшей княжны (да, уже безо всяких оговорок княжны) мне было приятно. Когда вот так сразу сам видишь последствия своих поступков, делать добрые дела хочется ещё и ещё. Надо отдать Александре должное, в себя она пришла довольно скоро и с радостным визгом кинулась к отцу с объятиями.
– Ну полно тебе, полно, – увещевал её отец, – уймись уже, у нас же гость!
Александра унялась, поклонилась князю, и с княгиней обнималась уже чинно и скромно, также предварительно ей поклонившись. Поклон достался и мне, но перед тем я получил исполненный благодарности взгляд. Восстановленную было благопристойность происходящего испортила, однако, Варвара, кинувшись обнимать сестру и сбивчиво рассказывать ей, как рада она такому повороту в её жизни.
– Варвара, – настал черёд младшей княжны, – Алексей Филиппович Левской просит твоей руки.
Ох, это надо было видеть, как грамотно и убедительно изобразила Варенька скромность да послушание, и слышать, каким невинным голосочком выразила полное согласие с родительской на то волей. Прямо воплощение кроткости и смирения... Эх, Оленьку бы сюда, запечатлеть это! Ну а что глазки при том младшая княжна старательно прятала, да и в голосочке слышалось этакое взволнованное придыхание, так оно вроде как и несчитаемо...
Князь напомнил, что ждёт Андрея Васильевича и Филиппа Васильевича Левских для подготовки бумаг по землям в Александровском уезде, после чего нас милостиво отправили гулять в сад.
– Алексей, как тебе это удалось?! – на одном дыхании выпалила Варвара, едва мы вышли из дома.
– Да, Алексей, как? – поддержала сестру Александра. – Это же... Это просто невероятно! Сама не верю...
– Не так уж невероятно, как видишь, – с лёгкими нотками самодовольства ответил я. – Но как сделал... Простите меня обе великодушно, сказать не могу. Может быть, когда-нибудь потом, – мне пришлось виновато улыбнуться.
Минут, наверное, десять прошли в уговорах, на которые я не поддался, сёстры устали соревноваться в бесплодных попытках выпросить у меня если и не ответ, то хотя бы какой-то намёк на него. Для себя я решил, что надо, пожалуй, купить Татьянке с Оленькой по самой большой порции самого лучшего мороженого – именно их попытки разжалобить меня, когда я оставался дома за старшего, натренировали мои стойкость и непреклонность к девчоночьим хотениям. Но сёстры Бельские всё-таки постарше и поумнее моих младшеньких, так что с ними оказалось сложнее. Александра и Варвара сменили тактику и принялись высказывать самые разнообразные предположения относительно того, как у меня такое получилось, причём пока одна говорила, вторая внимательно отслеживала мою реакцию – этакий детектор лжи в живом исполнении. Фантазия девиц никаких границ тут не знала, и я твёрдо решил некоторые её плоды записать потом дома. Мало ли, вдруг когда-нибудь последую совету майора Лахвостева и займусь изящной словесностью, а тут почти готовые сюжеты для трёх-четырёх увлекательнейших авантюрных романов. Когда не сработало и это, княжны даже попытались изобразить вдруг охватившее их безразличие к вопросу, видимо, втайне надеясь, что я убоюсь и всё им расскажу, чтобы вернуть их интерес к себе. Всё это меня откровенно забавляло, и даже невзирая на бессмысленность подобного времяпрепровождения, я предавался ему с радостью и удовольствием. В конце концов, это мой день – сегодня я победитель и триумфатор. Так, где там моя позолоченная колесница, лавровый венец, белая тога и всё прочее?
[1] Киот (также божница) – деревянный шкафчик для икон
Глава 30. От триумфа до испуга
Ощущение победы и даже, можно сказать, триумфа не покидало меня ещё несколько дней кряду. Впрочем, как и все чувства, со временем оно стало не только угасать, сколько переходить в область дел практических, и не все эти дела оказались для меня приятными. Самое главное – Бельские, при полном на то согласии дяди и отца настояли на соблюдении установленного обычаем порядка, то есть старшая княжна должна была выйти замуж первой, а это означало, что наша с Варварой свадьба состоится никак не раньше окончания Светлой седмицы будущего года. Ну а что вы хотите – даже если Александра успеет обвенчаться с Юрием до Рождественского поста, то нам с Варварой устраивать свадьбу зимой не имеет смысла, а там и Великий пост не за горами. Ну да ничего, подождём как-нибудь.
Кстати, сильно скучным это ожидание уж точно не будет – в статусе жениха я получил возможность приходить к Бельским когда мне заблагорассудится, понятно, при соблюдении известных правил относительно часов прихода и ухода. Правом этим я уже несколько раз успел воспользоваться за прошедшие дни, убивая скуку в зародыше. А у Бельских и правда было весело...
Александра написала Юрию в тот же день, что меня нисколько не удивило, а на следующий ещё и отправила ему телеграмму. Я поначалу воспринял это как проявление некоторой, скажем так, нетерпеливости, но Александра объяснила, что за оставшееся время Юрию надо получить разрешение на женитьбу, испросить отпуск и добраться до Москвы, поэтому лучше бы ему получить известие побыстрее, а пока он будет решать все эти вопросы, и письмо дойдёт. Что ж, голову от радости княжна не потеряла, всё правильно сообразила. Кстати, тоже вот сравнение не в пользу бывшего моего мира – в его истории, как я смутно помнил, получение офицером разрешение на женитьбу было делом крайне непростым, здесь же такое, судя по Васькиному опыту, более формальность. Впрочем, кто знает, как с этим у флотских?
Другой причиной, по которой Александра, образно говоря, гнала лошадей, было опасение, что отец передумает, но тут я её успокоил, сказав, что князь дал мне слово. Ох, лучше бы мне помалкивать... Александру-то, как, впрочем, и переживавшую за неё Варвару, я, конечно, успокоил, но едва утихшие попытки княжон выяснить, как всё-таки мне удалось обеспечить им нужных женихов, возобновились с новой силой. Хорошо ещё, надолго у девиц запала не хватило, а то бы мне пришлось совсем тяжко.
Тяжко мне, впрочем, уже скоро пришлось, но совсем по другой причине. Причину ту было бы сложно не заметить из-за её высокого роста, и звалась оная причина Александрой. Нет, её нетерпеливое ожидание я хорошо понимал, но мы-то с Варей испытывали примерно то же самое, и постоянное присутствие рядом второй сестры нас несколько тяготило. Меня уж точно, да и Вареньку, насколько я мог судить, тоже. А уединиться, оставив Сашу одну, и неприлично, да и не особо порядочно. Что ж, оставалось только надеяться, что бравый лейтенант в своей женитьбе проявит такое же усердие, как и в службе, да поскорее увезёт молодую жену в Корсунь, тогда и мы с Варенькой сможем скрасить себе ожидание свадьбы...
Вообще, наблюдая за сёстрами Бельскими, я постоянно убеждался в правильности своего выбора, а со временем разобрался и со своими чувствами к Варваре. Да, я ею увлёкся, да, можно сказать, что и влюбился, но всё-таки главным тут я считал другое. Предвидение уверенно говорило, что именно Варя Бельская предназначена мне в жёны, а раз так, что я, спорить буду, что ли?!
Понятно, что во время походов к Бельским приходилось беседовать и с будущими тестем и тёщей. Собеседником князь показал себя весьма интересным, причём для меня этот интерес был двояким – Дмитрий Сергеевич умудрялся рассказывать о своих сельскохозяйственных делах настолько увлекательно, что я иной раз просто заслушивался, а ещё меня заинтересовало полное нежелание князя говорить о том, чем он занимался на Кавказской войне. До прямых вопросов я не доводил, но, было дело, пытался исподволь подвести отставного капитана к таким рассказам. Тщетно – князь Бельский так ни разу на мои наживки не клюнул. Вот интересно, ему есть что скрывать или какие-то иные причины удерживают князя от откровенности?..
Последнюю попытку разговорить князя относительно его военной жизни я предпринял, подарив ему револьвер, карабин и охотничью двустволку, всё в серебре. Князю подарки понравились, он даже устроил в саду стрельбы, вытащив на них всё семейство. Княжич Григорий чуть не задохнулся от восторга, когда дали стрельнуть и ему, Александра с Варварой смотрели с интересом, но от предложения пострелять самим вежливо отказались, княгиня поглядывала на происходящее с лёгким снисхождением, явно считая, что и её супруг, и я ведём себя как мальчишки. Но даже подаренное оружие не побудило князя Бельского заговорить о своих военных похождениях. Странно...
А с землями в Александровском уезде всё получилось просто замечательно. Цена, по которой князь уступил нам участки возле завода, нас более чем порадовала, да ещё часть уплаченных за те земли денег нам же в самом ближайшем времени и вернётся – отец с дядей без особого успеха пытались увлечь Дмитрия Сергеевича обещаниями прибылей от выделки оружия, зато увлёкся этими перспективами глава рода Бельских князь Георгий Александрович, увлёкся и согласился стать ещё одним пайщиком нашего дела. Те же земли, что я получу приданым за Варварой, формально перейдут нам после свадьбы, но с князем уговорились, что строить на них мы можем уже сейчас, о чём и подписали соответствующие бумаги.
Вообще, всяческие выгоды, преимущества и просто приятные минуты пошли какой-то почти что сплошной чередой. Боярин Андрей Васильевич Левской стал, наконец, думским старостой Боярской Думы. Там вообще получилось довольно занятно. Государь, предупредив дядю Андрея, намеренно затянул с объявлением своих предпочтений, и ожидаемо подняли голову Миловановы, вернувшись к попыткам объединить меньшие рода и выставить единого кандидата. Им даже удалось внести Илью Фёдоровича Милованова в списки на голосование, а такое возможно лишь с согласия не менее трети думского состава. Но в день голосования перед Думой выступил царь, объявив боярам, что предпочёл бы видеть думским старостой боярина Левского. Итог для Миловановых оказался просто убийственным – за их кандидата подали голоса меньше гласных, [1] чем при его выдвижении. Вот интересно, уймутся они на таком эпическом провале или как?
С Лизуновым, спасибо Шаболдину, я поговорил с глазу на глаз ещё разок. Похоже, мне удалось довести до его понимания, что если он в суде хоть слово скажет обо мне или о той бумаге, что прятал в киоте, в тот же день судье на стол ляжет дело об убийстве Петра Бабурова со всеми вытекающими для Лизунова последствиями в виде некоей деревянной конструкции с натяжным ограничителем свободного падения. Дело по сообщникам Малецкого передают в суд уже на будущей седмице, Лизунова же будут судить отдельно как убийцу Жангуловой, хотя соучастие в бесчестном вымогательстве ему тоже припомнят. На пятнадцать лет тяжёлого труда в неблагоприятных климатических условиях уж точно потянет, а там как повезёт, может и выживет. А не выживет – сам и виноват, душить Жангулову никто его не заставлял.
Впрочем, человек, как известно, привыкает ко всему – и к хорошему, и к плохому. И привыкает порой очень быстро. Не знаю уж, сколько времени понадобится Лизунову на привыкание к каторге, а я к благоприятным переменам в своей жизни уже привык, тем более, в полном объёме они пока и не произошли. Привыкание пришло не одно, приведя с собою новый прилив тягостных размышлений об убитом Бабурове, точнее, о его так и остававшемся неизвестным убийце.
Сколько всего лезло мне в голову! Такие порой приходили идеи, что и сказать-то стыдно... Дольше всех продержалась мысль о том, что князь Бельский вполне мог позвать на помощь солдатиков, воевавших с ним на Кавказе – рассказывал же дядя, что князь некоторых из них из-под ареста вытаскивал, а то и от расстрела спасал. Опять же, солдаты у нас тут не рекруты подневольные, а по собственной охоте в службу поступают, такой сильной пропасти между ними и офицерами, как в истории бывшего моего мира, нет. Но и эта, в общем-то, свежая и во многом даже интересная версия не выдержала столкновения с логикой, потому что никак не отвечала на те же вопросы, что возникли у меня, когда я первый раз подумал в этой связи ещё о самом князе – как нашли Бабурова и почему ограничились им одним? В итоге всех этих бесплодных умствований я пришёл к признанию того неприятного факта, что пора мне просить Шаболдина и Елисеева заново перепроверить остальных фигурантов «списка Ломского», опасаясь (а заодно и надеясь), что кого-то из них потрясли недостаточно сильно, и в вымогательстве со стороны Бабурова, а стало быть, и в наличии мотива для убийства, он так и не признался. Ну вот не видел я никакой иной возможности отыскать убийцу Бабурова, не видел и всё! Да, неприятно, да, обидно, но я был вынужден признать тут своё позорное поражение.
Я как раз маялся очередным приступом размышлений на столь сложную тему, когда пришла горничная Наташа и сказала, что боярыня Анастасия Фёдоровна желает меня видеть сей же час. Отослав Наташу доложить матушке, что через пару минут буду, я сполоснул лицо холодной водой, чтобы хоть как-то избавиться от ненужных в данном случае мыслей, и скорым шагом двинулся к матушкиным покоям, на ходу соображая, что бы такого могло произойти, что я вдруг ей понадобился, да ещё и срочно. Сообразить так ничего и не смог, но предвидение нашёптывало, что будет интересно.
Ожидала меня матушка не одна, а в обществе незнакомой женщины явно благородного происхождения. Ну что значит незнакомой? Я сразу же поймал себя на мысли, что где-то эту высокую статную даму уже видел.
– Мой сын, боярич Алексей Филиппович Левской, – отрекомендовала меня матушка и тут же представила мне посетительницу: – Татьяна Андреевна Луговая, дворянка.
Ну точно! Александру Бельскую она мне и напоминала! Так что видел я пусть и не саму Луговую, но её, так сказать, продолжение в следующем поколении. Оставалось только порадоваться за лейтенанта Азарьева – и через двадцать лет супруга будет радовать его своей красотой, если, конечно, пойдёт в мать.
– Алексей Филиппович, – после краткой приветственной церемонии начала Луговая, – от известного вам лица я узнала, что вы приняли деятельное участие в судьбе моей дочери и с благосклонным пониманием отнеслись к обстоятельствам её появления на свет. Примите мою самую искреннюю благодарность, – встав, мать Александры поклонилась мне чуть ниже, чем того требовали приличия. Разумеется, и я встал, ответив поклоном.
Вот интересно, что побудило Луговую лично прийти с благодарностью? Дочь свою после передачи Бельским она, как я понимаю, никогда больше не видела, с чего вдруг такие проявления материнского чувства? Минут десять мы ещё поговорили ни о чём, затем Луговая встала, поклонилась матушке и сказала, что ей, к сожалению, пора.
– Алексей, проводи нашу гостью и помоги Татьяне Андреевне поймать извозчика, – велела матушка, и мы с Луговой отправились на выход.
– Алексей Филиппович, – тихо заговорила Луговая, когда мы спускались по лестнице, – у меня к вам будет просьба...
Я с должным вниманием повернул голову в сторону собеседницы, но продолжила она не сразу.
– От того же лица я узнала о смерти Евдокии Ломской, – ещё тише сказала Луговая. – Я понимаю, самоубийц на кладбищах не хоронят, но... Я бы хотела узнать, где её могила.
И зачем ей это? – подумал я, но вслух сказал другое:
– Хорошо, Татьяна Андреевна. Я узнаю. Думаю, к концу будущей седмицы уже буду готов вам сказать.
Ну а что, от меня не убудет. Шаболдин, думаю, упираться не станет, расскажет, на дело это уже никак не повлияет.
– Я, наверное, прийти не смогу, – извинительно улыбнулась Луговая. – Поэтому пришлю к вам служанку, которой доверяю. Она передаст вам записку от меня, вы же узнаете мой почерк? – я согласно кивнул. Расписка уже сожжена, но почерк я помнил и смог бы сравнить. – Вы, Алексей Филиппович, передайте, пожалуйста, ответ через неё, – попросила Татьяна Андреевна.
– Непременно, – пообещал я, и принялся отлавливать извозчика. Удалось мне это довольно скоро, я помог гостье занять место в коляске и вернулся к себе.
Так-так-так... И с чего бы вдруг госпоже Луговой так заботиться о месте погребения Ломской? Нет, я понимаю, конечно, что с дочерью Ломская Луговую очень сильно выручила, но всё равно выглядело поведение Татьяны Андреевны как-то слишком уж непонятным. Какая-то привязанность к Ломской у неё была, это я заметил, вот только какая? Разве что... Повертев так и этак пришедшую в голову шальную мысль, я со вздохом её отбросил. Матерью Татьяны Луговой Ломская почти наверняка не была. Да, видел я Ломскую всего однажды и недолго, но то, какой я помнил её наружность, с обликом Луговой увязать у меня не выходило. Да и разница в возрасте не та – получалось, что Ломская родила в тринадцать лет. Вероятно, конечно, и такое, как и то, что возраст Ломской не соответствовал записанному по бумагам, но... Во-первых, две незаконных дочери с пристройством в другие семьи в одном деле – это уже слишком, такие совпадения только в книжках бывают, и то не во всех. Во-вторых, разница между записанным и действительным возрастом получалась тут не меньше двух, а то и трёх лет, а в Москве, где, как я помнил, родилась Ломская, такое провернуть почти что невозможно. Тем не менее, какая-то связь между Ломской и Луговой имелась, и скорее всего, обе знали друг дружку ещё до рождения Александры. Не просто так Ломская взялась пристраивать дочь Луговой в семью её отца, ох и не просто... Самое тут неприятное для меня заключалось в том, что проверить возможную связь между дворянкой и целительницей-мещанкой можно было только через Шаболдина, а ему начальство прямо запретило предпринимать в отношении Луговой любые розыскные действия. И ладно бы одно только начальство, тут же ещё и Палата тайных дел замешана, а с ними ссориться и мне-то не особо хотелось, и Шаболдин тем более не пожелает. Однако же связь была и связь весьма прочная – не зря же Ломская не только устроила жизнь дочери Луговой, но и приняла на себя последовавшие за тем неприятности. Хотя... Думал я уже, помнится, о тех неприятностях и пришёл тогда к выводу, что не такими уж и страшными оказались они для целительницы, хотя часть своей клиентуры она всё-таки потеряла, а с ними и немалые деньги.
