Текст книги "Семейные тайны (СИ)"
Автор книги: Михаил Казьмин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)
...В общем и целом поездка в Александров мои ожидания оправдала. Мастера-оружейники Никифор Гаврилов и Ефим Семёнов поначалу глядели на меня с некоторым удивлением, видимо, плохо укладывалось в их умах, что столь молодой человек мог такое придумать, но когда пошёл предметный разговор, быстро втянулись и даже пытались со мной спорить, надо отдать им должное, строго по делу. В итоге все мои требования были не только приняты, но и поняты, после чего мы, прихватив до кучи ещё и троих молодых помощников мастеров, отправились пострелять из новых ружей и револьверов.
– Ваша правда, боярич, – почесал в затылке Гаврилов после третьего выстрела из револьвера, – рукоятку переделать надобно.
Когда мы вернулись в мастерскую, я, вспомнив героев Дикого Запада, набросал эскиз карабина Винчестера со скобой-рычагом, напомнив о необходимости делать его под тот же патрон, что и револьвер. Понятно, точно изобразить механизм я не сумел, изложив лишь то, как он должен работать, но Гаврилову с Семёновым и того хватило, чтобы тут же начать соображать самим.
Я ещё осмотрел сами производственные помещения на предмет знакомства с выделкой оружия. Честно говоря, даже не предполагал, насколько тут всё сложно... Надо отложить стрелялки в сторону и срочно продумывать производственные технологии, а то с такими объёмами заказов, если (а лучше не если, а когда) их пробьёт дядя Андрей, мы просто не справимся...
Глава 6. Неприятное открытие
Приглашение к нам на обед князья Бельские младшей ветви получили от отца на том самом приёме. Собственно, этот обед – наша с ними последняя встреча перед наступлением времени летнего загородного отдыха. Матушка с Татьянкой, Оленькой и только на днях вернувшимся из летнего стана Митькой уже на будущей седмице убывают в Ундольское имение, Бельские, как я слышал, примерно в то же время отъедут в свои сельские владения, кажется, в земле Рязанской, так что до середины августа никаких свадебных поползновений в мою сторону не предвидится, и я смогу заняться выяснением судьбы Петра Бабурова вплотную. Потом да, потом за меня возьмутся всерьёз...
Поскольку семья будущей невесты прибывала к нам в полном составе, и нашим младшеньким пришлось готовиться к торжественной трапезе. Впрочем, Татьянка с Оленькой были этому только рады. Они с искренним наслаждением подбирали наряды, полдня обсуждали, какие причёски себе сделают, чуть не обомлели от счастья, когда матушка спросила их совета относительно украшения сервировки стола, в общем, с головой погрузились в предпраздничные хлопоты, получая от этого невыразимое удовольствие. Девчонки же, что с них взять! Мы с Митькой посматривали на всё это с известным снисхождением, а я младшему братцу даже слегка завидовал – мне вот тоже придётся соображать, во что бы такое одеться, чтобы и празднично было, и чтобы вид мой не повторял тот, в котором я был у Бельских на приёме, а он от таких мук избавлен, потому как ему надлежит быть в мундире.
Прибыли Бельские к трём часам пополудни, мы, как оно и положено радушным хозяевам, встречали их на крыльце. Церемонию представления целиком описывать не стану, скажу лишь о том, что вызвало у меня особый интерес. Во-первых, я ещё не видел младшего княжича Григория Дмитриевича. Этот мальчишка одиннадцати лет изо всех сил старался казаться взрослым и серьёзным, причём у него даже что-то такое получалось. Во всяком случае, приветствовал нас он почти что безукоризненно, разве что голос его слегка подвёл, но над этим княжич, увы, пока что не властен. Во-вторых же, и это заинтересовало меня куда сильнее, князь и княгиня как-то неожиданно повели себя, когда им представляли Оленьку. Очень уж странными были у Дмитрия Сергеевича и Елены Фёдоровны выражения лиц, когда они, едва церемония представлений и приветствий благополучно завершилась, переглянулись между собою – то ли они были удивлены, то ли разочарованы, то ли оба названных чувства испытали одновременно. Странно это всё, да... Ну и, в-третьих, удивило поведение княжны Александры – очень уж отстранённо держалась моя будущая невеста, мыслями своими пребывая явно где-то в другом месте, а никак не здесь. Знать бы, где именно...
Княжна Варвара с её неподдельной радостью от новой встречи и явным интересом к новому для себя месту с новыми людьми, смотрелась на фоне странноватого поведения родителей и сестры куда как приятнее. У меня даже мелькнула мысль, что в невесты мне выбрали не ту княжну, которую следовало бы, но именно что мелькнула. Ладно, теперь это уже не изменить, буду как-то разбираться с тем, что имеется в наличии.
Отец торжественно прочитал молитву перед вкушением пищи, и мы чинно расселись за обеденным столом. Подали напитки и холодные закуски, отец провозгласил здравицу в честь дорогих гостей, затем и князь Дмитрий поднял бокал за здоровье хозяев. Поедание холодных и горячих закусок сопровождалось ещё несколькими тостами за всех присутствующих, поэтому перед подачей ушного [1] отец объявил перерыв, чтобы мы смогли немного отдохнуть перед новыми упражнениями для наших челюстей и желудков. Старшие переместились в гостиную, я помог выбраться из-за стола княжнам, княжич взял на себя заботу о Татьянке с Оленькой и мы всемером с примкнувшим к нам Митькой спустились в сад. Тут Митька, за что ему особое спасибо, вызвался приглядывать за сестрицами и княжичем, уведя их в беседку, а я с обеими княжнами неспешно прохаживался по дорожкам. На самом деле я успел поставить братцу именно такую задачу, пока мы собирались на выход, но моей благодарности ему это обстоятельство никак не отменяло.
Сколько, интересно, раз я успел уже употребить слово «странно», говоря об этом дне? Придётся, однако, сделать это снова, и ещё не раз. Странно проходила наша беседа – разговор на отвлечённые темы вели только я и Варвара, Александра как бы отсутствовала. Ни хорошая летняя погода, ни предстоящий летний отдых с его немудрёными, но приятыми развлечениями, ни нашумевшая премьера в Царском театре – никакая из этих тем интереса у княжны Александры не вызвала. Оставалось только заговорить об общих знакомых, но не так уж и много таковых у нас с ней имелось.
– Как поживает лейтенант Азарьев? – с почти призрачной надеждой на поддержание разговора спросил я.
– Уехал в Корсунь уж седмицу назад, сейчас, наверное, снова на своём корабле, – с неожиданной живостью отозвалась Александра.
– А на каком корабле он служит? – так, стало быть попробуем поговорить о делах флотских, раз ничто другое княжну не задело...
– Паровой бриг «Дозорный», Юрий там старший офицер, [2] – княжна блеснула знанием военно-морской терминологии. – Контрабандистов гоняет да не даёт туркам оружие возить диким горцам на Кавказ.
– Юрий так увлекательно рассказывает о своей службе, – вставила слово Варвара. – Уж прости, Алексей, но тебе как рассказчику стоило бы у него поучиться.
– Тут, видишь ли, каждому своё, – вздохнул я. – И боюсь, если бы я оказался хорошим рассказчиком, вам бы это не понравилось...
– Почему? – удивилась Варвара.
– Война на земле и война на море слишком разные, – не особо хотелось спускать младшую княжну с небес на землю, но как ещё тут поступить, когда тебя сравнивают с кем-то и это сравнение не в твою пользу? – Я так понимаю, Юрий рассказывал вам про волны, ветер, брызги солёной воды, крики чаек и всё такое прочее?
– Да, – Варвара даже слегка растерялась.
– Ну вот, – продолжил я. – А мне бы пришлось рассказывать про жуткий холод, мёрзлую землю, которую надо долбить и копать, грязные тряпки, коими наскоро перевязывают раны...
Варвару аж передёрнуло, Александра так и продолжала витать в одной ей ведомых облаках.
– Хотя могу рассказать и нечто другое, – спохватился я и поведал княжнам про Кошкина Деда, его меховое войско и важного кота Ваську. Княжны пришли в полный восторг, особенно Варвара, но и Александру вроде как заинтересовало. И всё-таки, со старшей определённо что-то не так...
Видя, что с будущей невестой наладить общение никак не получается, я предложил княжнам подняться в столовую, опять же, по моим расчётам, пришло время вернуться за стол.
– Алексей, – неожиданно остановила меня Александра, – я хотела тебя попросить...
Специально изображать внимание мне даже не пришлось – Александра впервые обратилась ко мне с просьбой.
– Ты, пожалуйста, при моих родителях о Юрии не говори, – ого, даже так?!
– Они к нему несправедливы, – пустилась Александра в пояснения. – Им почему-то кажется, что он неприлично напористо за мной ухаживает... А он же в море, на берегу нечасто бывает, а уж в Москве-то ещё реже, вот и выглядит всё, как будто они правы... Но это совсем не так! – пылко завершила она.
Варвара, если я смог правильно истолковать её взгляд, посмотрела на старшую сестру с явным осуждением. Ох, кто бы сейчас меня осудил! Ведь есть же за что – за тупость хотя бы! Это ж каким надо быть безмозглым тупицей, чтобы только-только сообразить, что Александра в этого лейтенантика влюблена по уши! М-да, привычка к податливым подругам из простого народа вышла мне боком... Ну отец, ну подсуропил мне с невестой! А Бельские?! Тоже хороши! Они, получается, до сих пор не объяснили старшей дочке, с какой такой стати появился возле неё боярич Левской! Так, и что же мне, такому дураку, теперь со всем этим делать?..
Второй перерыв, наступивший в ожидании чая и сладкого после того, как мы поднапряглись и расправились с горячими блюдами, выходом на воздух не сопровождался. Княжича Григория и Оленьку отправили в детскую под присмотр слуг, Татьянке дозволили присоединиться к взрослым в гостиной, чему она (Татьянка, разумеется, а не гостиная) была несказанно рада.
В ходе необязательной беседы на тему слухов об ожидающейся осенью премьере новой комедии Яновского я приглядывался к Бельским в свете своих новых познаний. М-да, как-то я сразу и не заметил, что отношения внутри семьи у них несколько, хм, своеобразные. Что бросалось в глаза, так это то, что обе княжны были связаны не только родством. Александра и Варвара явственным образом ещё и крепко дружили. А вот князь с княгиней, кажется, относились к дочерям как-то по-разному. Во всяком случае, у меня сложилось впечатление, что если княгиня Елена Фёдоровна в равной мере любит обеих княжон, то князь Дмитрий Сергеевич отдаёт предпочтение младшей. Честно говоря, очень хотелось в этом своём наблюдении ошибиться, иначе получилось бы, что князь готов выдать за меня нелюбимую дочь, а это, знаете ли, навевает на не самые хорошие мысли... Но зачем-то родство с нами ему же понадобилось? Не только же для того, чтобы исключить её нежелательное замужество?..
После проводов дорогих гостей делиться с родными впечатлениями и наблюдениями я не стал. Самому с этим разбираться надо, а родных потом ставить, что называется, перед фактом. Тем более факт этот будет для них крайне неприятным, значит, и у меня уверенность в своей правоте должна быть полной. Как именно буду я разбираться, долго думать мне не пришлось – мысль использовать с этой целью своё недавнее служебное положение пришла в мою голову очень и очень скоро...
– Алексей Филиппович?! Какими судьбами? – удивление майора государева надзора Лахвостева смотрелось совершенно искренним. Однако же появлению моему у себя в кабинете он не только удивился, но и очевидно обрадовался, что, сами понимаете, было мне приятно.
– Ну, судьбы у нас, Семён Андреевич, всё те же, – развёл я руками. – Не сидится что-то на заду ровно, хочется новых знаний...
Мой недавний начальник громогласно расхохотался.
– Не сидится на заду ровно? – он снова хохотнул. – Вы, как я погляжу, всё так же остры и метки на язык! И какие же новые знания вам потребовались?
– Видите ли, Семён Андреевич... Заслуживающие всяческого уважения люди, имена коих я бы без крайней нужды называть не стал, высказали весьма нелицеприятное суждение об одном офицере, которого я знаю пусть и всего ничего, но только с лучшей стороны. Мне бы очень хотелось убедиться в том, что упомянутые люди были кем-то вольно или невольно введены в заблуждение относительного того офицера, но сам я сделать это не имею возможности. Офицер служит в Корсуни, я же в ближайшие несколько месяцев выехать из Москвы никак не смогу. А получить подтверждение безупречности офицера я бы хотел не позднее первых чисел августа.
– И что же это за офицер такой? И что именно вы хотите о нем узнать? – посерьёзнел Лахвостев.
– Старший офицер парового брига «Дозорный» лейтенант Азарьев, Юрий Романович, – ответил я. – И меня больше интересуют сведения о нём, скажем так, неслужебного свойства.
– Даже так? – Лахвостев на какое-то время задумался, потом, должно быть, что-то для себя решив, согласно кивнул. – Хорошо. Вас, Алексей Филиппович, я знаю, верю, что вами двигают исключительно благие помыслы, поэтому просьбу вашу исполню. Только договоримся сразу: никаких бумаг. Всё, что мне удастся узнать, я передам вам исключительно на словах.
– Откровенно говоря, ни на что большее я и не рассчитывал, – согласился я с поставленным условием. – Так что буду вам очень признателен.
На этом, однако, наша встреча не закончилась. Семён Андреевич велел подать прямо в кабинет чаю, отказываться от угощения мне и в голову не пришло, в общем, хорошо посидели. Вспомнили недавнее прошлое, я поинтересовался здоровьем майора и мне, не скрою, было приятно узнать, что всё тут даже несколько лучше, чем предполагали врачи в Усть-Невском. Мелькнула было мысль поинтересоваться, не знает ли Лахвостев что-либо о деле Малецкого, но по здравом размышлении пришлось признать, что такой вопрос был бы не по адресу. Не мог мне тут ничем помочь мой бывший командир – дело находится в разработке губного сыска, и Палата государева надзора знает о нём только по отчётам губных управ. То есть даже я знаю больше.
...Дня через четыре мы с Семёном Андреевичем сидели в небольшой уютной чайной на Пречистенке, и под чай с просто-таки замечательными пряниками я внимательно майора слушал.
Итак, Юрий Романович Азарьев, двадцати трёх лет от роду, православного вероисповедания, дворянин, родившийся в Москве, квартирующий в Корсуни в доме нумер одиннадцать по Четвёртому Ветровому переулку, лейтенант Русского флота, старший офицер парового брига «Дозорный». Вообще, в каждом поколении Азарьевых хотя бы один человек служил в Большом Стремянном полку, и мой знакомец оказался первым в роду флотским офицером. С отличием окончив Морские кадетские роты в Усть-Невском, Азарьев был выпущен лейтенантом и получил назначение на место, где служил и поныне. Корабль, на котором Азарьев исполнял должность старшего офицера, нёс патрульную службу на Чёрном море, и княжна Александра вполне правильно описала выполняемые им задачи. Служит лейтенант Азарьев исправно, трижды отмечался в приказах командующего Корсунской бригады патрульных кораблей и один раз даже в приказе командующего Черноморским флотом. Отношения с сослуживцами имеет ровные, дружеские, к блядям не ходит, постоянной женщины не завёл. В быту лейтенант крайне скромен, большую часть своего жалованья вкладывает в покупку казённых ценных бумаг, объясняя такое поведение тем, что собирается сделать предложение дочери очень богатых родителей, вот и старается показать им свою способность обеспечивать семью. Кому именно собирается сделать предложение Азарьев, Лахвостев не узнал, но судя по тому обстоятельству, что в Москве Азарьевы живут по соседству с Бельскими младшей ветви, ответ на этот вопрос напрашивался как-то сам собой. То есть Юрий тоже пока пребывает в неведении относительно планов князя и княгини по устройству судьбы старшей княжны. Это, впрочем, неудивительно, но вот почему Александре родители ещё не объяснили ничего на мой счёт?..
Ладно, не будем отвлекаться от лейтенанта. То, что в данном случае ничего ему не светит, это понятно. Непонятно другое – если Юрий не дурак, а такого впечатления он на меня не произвёл, должен же он соображать, что таких денег, чтобы Бельские хотя бы просто приняли его кандидатуру к рассмотрению, ему взять ни при каких обстоятельствах неоткуда. И что у него тут может быть в активе другого? И главный вопрос – как он себя поведёт, когда узнает, что распорядиться судьбой Александры родители планируют совершенно не устраивающим его образом? Нет, появления на Яузе кораблика о шести пушках я не опасался, но это же не единственное, чем желанный самой княжной, но отвергнутый её родителями жених может усложнить мне жизнь! А уж перспектива жить с женой, которая влюблена в другого, мне вообще никоим образом не улыбалась. Тут, конечно, могла бы помочь любовная магия, не зря же Катя фон Майхоффен меня ей учила, [3] но это был бы, пожалуй, крайний случай. В общем, надо как-то из всего этого выбираться, желательно, чтобы все остались довольными. Так оно, конечно же, не выйдет, но уж с наименьшими потерями для себя выкручиваться нужно, это точно!..
[1] Ушное – суп (от слова «уха»)
[2] Старший помощник командира корабля
[3] См. роман «Пропавшая кузина»
Глава 7. Общими усилиями
Харлампий Пафнутьев Лизунов, тридцати одного года от роду, православного вероисповедания, мещанин, родившийся в Москве, проживающий в доходном доме купца Яблокова, нумер седьмой по Подкопаевскому переулку, квартира двадцатая, женатый на Аграфене Петровой, урождённой Семёновой, мне не нравился. Очень не нравился. Не то чтобы он обладал какой-то отталкивающей внешностью, обыкновенный типаж московского купеческого приказчика в процветающем деле. Не то чтобы он как-то неуверенно или, наоборот, нагловато держался, так, в меру побаивался. Не то чтобы я ощущал в нём лживость или ещё что, хотя, конечно же, всю правду говорить он явно не стремился, нет. Он не нравился мне просто так, сам по себе. Вот сидел бы он просто, молчал и не шевелился, всё равно бы я испытывал к нему откровенную антипатию. Кстати, тем, что у меня никак не получалось понять причины этой антипатии, он мне не нравился особенно сильно.
Старший губной пристав Елисеев обещание своё исполнил, и сейчас я присутствовал при допросе Лизунова. Вопросы Лизунову Елисеев задавал вроде как и не особо важные, зато спрашивал много и часто, не давая приказчику много времени на обдумывание ответов. Если я правильно понимал, Фёдор Павлович загонял Лизунова в ловушку, чтобы тот либо сказал что-то такое, что противоречило бы его предыдущим ответам, либо проговорился о чём-то, о чём раньше не говорил вообще. Пока что, впрочем, это приставу не очень-то удавалось, что, ясное дело, тоже мне не нравилось. В особенности не нравилось то, что Лизунов никак не признавался в получении от Малецкого им и Бабуровым платы за молчание о его беседах с другими посетителями лавки, да и о самом Бабурове почти ничего не говорил.
Но, как известно, если постоянно и целенаправленно бить в одно и то же место, рано или поздно это приводит к успеху. Вот и Елисеев пробил-таки стену умолчания, которую Лизунов так старательно строил между собой и губным сыском. Видимо, приказчик уже запутался, что он говорил и чего не говорил, потому и брякнул лишнего.
– Нет, ваше благородие, из блядни на Сивцевом Вражке уже потом приходила девка, летом дело было. Петька её и привёл.
– Петька – это Бабуров? – уточнил Елисеев.
– Ну да, – Лизунов, похоже, сам не понял, что он только что ляпнул.
– Значит, ты, Лизунов, с Бабуровым встречался и после того, как он из лавки ушёл, – как бы безразлично отметил пристав.
– Н-ну... это... да, – повинился приказчик.
– Так что ж ты, через семь гробов твою душу, господину старшему губному приставу Шаболдину врал, что Бабурова после того не видал?! – рявкнул Елисеев. – Как ту девку звали?!
– Ал-лия, – кое-как пролепетал Лизунов. – Ж-ж-жангулова...
– А в блядне ты у неё был?
– Ни разу, ваше благородие, я ж человек-то женатый! – почти искренне возмутился приказчик.
– А Бабуров зачем её приводил? – с усмешкой поинтересовался пристав.
– Так сладости покупать у нас, – поведал Лизунов. – У них же гости до сладкого охочие, и, видать, не только по бабской части, – сально ухмыльнувшись, добавил он.
– И часто она покупала?
– Да каждую седмицу ходила, – меланхолично пояснил приказчик. – Только вот третьего дня да в запрошлый и прошлый четверг другая уже была, Гуля. Сказывала, померла Алия. Да мне-то с того что? Что Алия покупала, что Гуля теперь, всё одно ж покупают, а мне с тех покупок копеечка малая тоже идёт.
Что-то слишком уж спокойно Лизунов про Жангулову говорит, знает, мерзавец, что сама она никому и ничего не скажет. Уж не сам ли к тому руку приложил?
Елисеев задал Лизунову ещё несколько вопросов, на мой взгляд, совершенно пустяковых, но и голос повышал, и грозил, и ловил на противоречиях с ранее дававшимися показаниями. Видимо, создавал у Лизунова впечатление, что вопросы про Жангулову и Бабурова тут не главные. Знает человек своё дело, прямо любо-дорого посмотреть!
– Что скажете, Алексей Филиппович? – довольно потирая руки, поинтересовался Елисеев, когда отпустил Лизунова и своего помощника, что вёл запись.
– Что надо проверять всех, кто периодически ходят в блядню Аминовой, – улыбнулся я. Это что же, Фёдор Павлович мне тут испытание устраивает? Ну-ну. – Не просто же так Бабуров Жангулову в лавку приводил, я так понимаю, через блядню эту сообщники Малецкого связь и держат. Или держали.
– Это вы, Алексей Филиппович, правильно понимаете. Ну, я так полагаю, что правильно, – поправил Елисеев сам себя. – А розыск по убийству Жангуловой Борис Григорьевич ведёт?
– Да, – подтвердил я.
– Значит, надо ему список с допросного листа Лизунова передать, – заключил Елисеев. – И что-то я с ним вообще давненько не виделся... А давайте, Алексей Филиппович, все втроём встретимся? Вы, я, Борис Григорьевич. Есть ведь о чём нам поговорить?
А что, мысль совершенно здравая. Да, у каждого из троих интерес свой. Елисееву нужны сообщники Малецкого, Шаболдину надо поймать убийцу Жангуловой и прояснить вопросы относительно доктора Ломского, мне и опять же Шаболдину следует выяснить судьбу Бабурова и найти его останки. И все эти три интереса тесно переплетены вместе, да так, что не сразу и поймёшь, где кончается одно и начинается другое. А раз так, то объединение наших усилий всем нам на пользу и пойдёт. Московская городская губная управа, конечно же, будет как-то налаживать взаимодействие Замоскворецкой и Елоховской управ, но мой-то интерес городской управе ни к какому месту не прилепишь. Да и Шаболдин с Елисеевым напрямую быстрее договорятся и сработают, чем через городскую управу. Нет, прав Елисеев, прав целиком и полностью. Мне даже жалко стало, что это не я предложил такую ценную мысль.
...Встреча состоялась через день в трактире Дятлова на углу Ирининской и Ладожской улиц. Мы заняли отдельный кабинет во втором этаже, заказали совсем немного ореховой настойки, холодных и горячих закусок, да кофею со сладостями. Начали с того, что поделились новостями – Елисеев рассказал о допросе Лизунова, я повторил своё предположение относительно связи сообщников Малецкого через блядню Аминовой, но самым для меня интересным оказался рассказ Шаболдина. Времени Борис Григорьевич не терял и накопал много-много интересного.
Розыск по убийству Жангуловой пока что, правда, топтался на месте, тут Шаболдину хвастаться было нечем, что он честно и признал. Не удалось пока даже установить, кому именно Жангулова сообщила об интересе, проявленном губными к её давней встрече с Бабуровым. Зато вокруг доктора Ломского работа у Бориса Григорьевича кипела. Из шести пациентов доктора, пребывавших в настоящее время на каторге или в тюрьме, свидетельства о непереносимости инкантационных воздействий он выписал двоим. Одного уже забрали на обследование в Иосифо-Волоцкий монастырь, второго пока что везли в Москву из Сибири, и прояснение их истинного состояния оставалось лишь вопросом времени. Пока же Шаболдин собрал аж целую коллекцию слухов, ходивших о докторе Ломском как в среде самих врачей, так и среди пациентов самого лекаря и Головинской больницы. Да уж, не зря доктор Штейнгафт морщился, когда я спрашивал его о коллеге...
Врачи, как выяснилось, доктора Ломского не любили. Нет, его профессиональные качества никто из коллег сомнению не подвергал, но вот про качества душевные говорили всякое. И шашни с сёстрами милосердия и пациентками Игнатий Федосеевич якобы вовсю крутил, и опиум несчастным, страдавшим зависимостью от оного, втридорога продавал, и пьянствовал прямо в больнице, и даже, будучи в изрядном подпитии, залечил кого-то из пациентов насмерть. Зато пациенты в докторе Ломском души не чаяли, и отзывались самым благоприятственным образом и о его лекарском искусстве, и о его доброте, отзывчивости и готовности помочь всем и каждому. Их послушать, так Игнатий Федосеевич был прямо-таки подвижником и бессребренником.
Однако же одними только слухами Шаболдин не ограничился. Накопал он и вполне достоверных сведений о докторе Ломском, и вот эти самые сведения представлялись мне куда более интересными.
Во-первых, если Игнатий Федосеевич и лечил кого из благородных сословий, то тех лишь, кто обращался в Головинскую больницу, а таковых имелось не так и много. Среди частных же пациентов Ломского ни одного князя, боярина или дворянина не было, одни лишь купцы да мещане. Во-вторых, супруга доктора, Евдокия Ильинична, урождённая Сенина, оказалась целительницей, преимущественно по женской части. В-третьих, вот среди пациенток Евдокии Ломской боярыни с боярышнями да дворянки составляли подавляющее большинство, хватало и купчих, а мещанок почти что и не имелось. Получалось, что вдвоём супруги Ломские лечат москвичей всех сословий, поэтому когда Шаболдин отметил изрядное богатство семьи доктора, мы с Елисеевым не удивились.
Принесли ореховую и закуски. Мы выпили по рюмочке, закусили и я поспешил поделиться пришедшей мне в голову мыслью:
– А ведь доктора многое о своих пациентах знают... И многое могут узнать. Так что наш добрый доктор вполне может быть и соучастником шайки вымогателей...
– И правда, Алексей Филиппович, очень может такое быть, – подхватил Елисеев. – Откуда-то ведь узнавал Малецкий о делишках купцов, с коих потом деньги вымогал! Надо будет проверить, кто из известных нам жертв Малецкого лечился у Ломского, – Фёдор Павлович сразу принялся переводить вопрос в область розыскных действий.
– А я посмотрю, кто из девок с Аминовской блядни лечился у Ломского или просто в Головинской больнице, – добавил Шаболдин. – Тем более, там ближе в Христофорову больницу идти, и если кто в Головинскую ходит, уже подозрительно.
– Тогда я возьму на себя узнать, поддерживал ли Бабуров связь с Ломским, когда служил у Эйнема и мотался потом неведомо где, – решил и я сделать вклад в розыск сообщников Малецкого.
Мы все втроём посчитали, что за такое надобно выпить, что без промедления и совершили.
– Борис Григорьевич, – на волне такого подъёма пришла пора продвинуть и свой интерес в общем деле, – не узнаете, есть ли среди тех, кто знал Бабурова лично, по школе там или по службе в больнице, изографы?
– Узнаю, если есть, – отозвался Шаболдин. – А зачем вам?
– Не мне одному, – отметил я. – Одно дело, будете вы у тех же девок или ещё у кого просто так про Бабурова выспрашивать, так не все его по фамилии знают. И другое – если портрет покажете.
– Этак и я велю губному изографу Лизунова нарисовать, – Елисеев оценил идею первым.
– Да, Алексей Филиппович, умеете вы удивить! – Шаболдин принялся наливать по третьей. – Прямо как тогда с пулей от литтихского штуцера! Простите великодушно, – осёкся он, сообразив, что мне о гибели Аглаи вспоминать неприятно. [1]
– А что было с той пулей? – захотел узнать Елисеев, не поняв особенностей момента. Ну да, ему-то откуда знать...
– Да вот, Алексей Филиппович подсказал, как убедиться, что пуля выпущена именно из определённого оружия, – пояснил Шаболдин.
– Отстрел пули и сличение следов на ней с имеющейся? – переспросил Елисеев. – Так это вы придумали? – повернулся он ко мне. – Нам эту методу из городской управы лет пять назад спустили, я сам с её помощью Гложевича изобличил, мерзавца, что отца родного из-за наследства застрелил, да пытался выдать это за нападение неведомых разбойников.
Ну вот, и это в дело пошло, теперь меня знают не только как изобретателя колючей проволоки. Нарабатывается репутация-то, однако...
– Моё почтение, Алексей Филиппович, – когда я подтвердил, что да, моя идея, Елисеев встал и поклонился. – Что ж, будем, стало быть, вместе розыск вести.
Мы выпили по последней и в ожидании кофе и сладостей успели посетовать на то, что нет пока законного повода взяться за доктора Ломского. Несколько отстранившись от беседы приставов, я прислушался к предвидению, которое настойчиво подсказывало, что браться за Ломского надо. Хм, похоже, чего-то я тут всё-таки не понимаю, раз предвидение подсказывает то, что и так было принято исключительно путём обычных умственных рассуждений... Но тут принесли кофе, и мне стало не до разбирательства с особенностями своих ощущений.
...Изографа среди бывших школьных приятелей Бабурова Шаболдин всё-таки нашёл, и вскоре я показал его рисунок Лиде. Мужа она узнала, но посетовала, что на рисунке он слишком уж юный. Делать нечего, свёл меня Шаболдин с тем изографом, и обещание трёх рублей серебром смирило типографского гравёра Дмитрия Федотова с необходимостью переделывать рисунок под руководством какой-то сестры милосердия, оказавшейся вдовой Петьки, с которым он когда-то вместе ходил в школу, да непонятного боярича, властного и строгого, несмотря на молодость. В итоге человек, изображённый Федотовым, поменял причёску, обзавёлся щегольскими лихо закрученными усиками и стал заметно постарше. Рисунок Федотова Лида забрала себе, но прежде изограф, присланный из городской губной управы, сделал с него несколько списков, один из коих подшили в розыскное дело, другой забрал себе я, а ещё по одному взяли Шаболдин и Елисеев. По моей подсказке списки губной изограф сделал в небольшом формате, подходящем для ношения их в кармане, а чтобы не мялись, наклеил их на толстый и твёрдый картон. Эх, вот не помню никаких подробностей по фотографии, за исключением самого принципа, а какое подспорье было бы для губного сыска! Изографов губных, как я узнал, на всю Москву было всего пятеро, и делать портреты для составления картотеки уголовников они просто не успевали бы. Ладно, насчёт самого принципа запечатления изображения путём засветки обработанной соответствующими химикалиями поверхности при случае надо будет кому-нибудь подкинуть идейку...
