Текст книги "Южнее реки Бенхай"

Автор книги: Михаил Домогацких

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 31 страниц)

И Макклоски решил из обрывков информации составить более или менее общее представление о том, что происходит вокруг Вьетнама, и поделиться своим мнением с журналистами, чтобы не настраивать их против себя. Ссора с прессой может легко испортить карьеру. Берясь за эту работу, Макклоски знал, что действует на свой страх и риск.

– Из ваших слов, Боб, – читал Риди телетайпную ленту, – можно сделать вывод, что назначение генерала Уэстморленда на пост главнокомандующего во Вьетнаме дает ему полную свободу рук для применения военных сил по его усмотрению. Так ли это?

– Полагаю, что такой вывод можно сделать, – отвечал Макклоски, как всегда оставляя для себя хоть призрачный запасной выход.

– Не могли бы вы уточнить, Боб, получил ли Уэстморленд часть полномочий, относящихся к прерогативе президента как верховного главнокомандующего?

– Точно сказать не могу, но в последнее время, вернее, в последние несколько недель дело шло к этому.

– С юридической точки зрения, Боб, не думаете ли вы, что такое решение будет равнозначно отношениям, какие существовали между президентом Рузвельтом и генералом Эйзенхауэром во время войны в Европе?

– Да, пожалуй.

– Но ведь это означает, что президент Джонсон без ведома конгресса бросает Америку в большую войну и при этом скрывает свое решение от нации?

– Я бы не решился быть столь категоричным, господа…

Но его уже никто не слушал. Журналисты, стараясь опередить друг друга, бросились передавать в свои газеты и агентства сенсационное сообщение.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Склонившись в глубокой задумчивости над картой-схемой базы, генерал Райтсайд не заметил, как в его временную дюралевую резиденцию, воздвигнутую в тени густых деревьев, вошел Юджин Смит.

, – Здравствуйте, господин генерал, – приветствовал Смит, – вы, наверное, уже представляете свое детище в полном расцвете сил, а?

– А, это ты, Юджин, – оторвавшись от схемы, сказал генерал, – я, наверное, сойду с ума, пока это детище вырастет. Понимаешь, не хватает стальных листов для взлетной полосы. Уже давно должны бы подойти, а их все нет и нет. Теперь из Сайгона сообщили, что металлическое покрытие будет поставлено из Японии – ближе и дешевле.

– Ну и что вас волнует? Японцы умеют делать такие вещи не хуже, чем американцы в Питсбурге.

– Не сомневаюсь, мой дорогой, но заказ им только передали, значит, задержка неминуема. А как ты знаешь, дело уже начинает разворачиваться всерьез. Скоро начнут задавать мне каверзные вопросы.

– По-моему, дело развертывается в рамках планов и сроков, вряд ли стоит особенно беспокоиться.

– Наше драгоценное министерство любит менять сроки, чтобы при случае найти, на кого взвалить ответственность. Поэтому взлетная полоса – первоочередной участок. Помещения для летного состава будут готовы вовремя, их ведь только монтировать из готовых деталей. Если чуть задержимся с установкой кондиционеров – не беда, перебьемся.

– А вам из Сайгона не сообщили главной новости? – спросил Юджин Смит.

– Какой? Нашего посла сменили или их очередного президента сбросили? Что там еще может случиться?

– Макнамару чуть не отправили на тот свет.

Генерал тяжело откинулся на спинку кресла и, вынув платок, стал вытирать лицо.

– Ты откуда узнал? Может быть, обычная газетная утка. Наши парни на это большие мастера.

– Я узнал об этом из передачи американского радио с Гавайев. Никаких подробностей. Одно голое сообщение: «Министр Макнамара избежал фатальной участи». Правда, я застал лишь конец сообщения.

Когда Райтсайд и Смит обменивались этими новостями, Сайгон бурлил. Вооруженные полицейские, военные патрули заполонили город. По улицам не разрешался проезд ни мотоциклистам, ни велорикшам, которые составляли основу сайгонского транспорта. Город притих и насторожился, но это была та часть города, где знали, что если будут предприняты репрессии, то они пройдут именно здесь. Газеты сообщили, что арестован сайгонский электромонтер Нгуен Ван Чой из мастерской Нгокать на улице Фатзием, связанный с коммунистическим подпольем. Он намеревался взорвать мину, когда машина с министром обороны США Робертом Макнамарой должна была оказаться на мосту Кон-гли. Следственные органы, сообщалось в печати, ведут поиск сообщников террориста.

В тюрьме Центрального участка в Сайгоне события в это время разворачивались своим чередом.

– Из этого подонка, – кричал полицейский полковник старшему следователю, – надо вытряхнуть все! Все, все, все! Адреса, явки, имена, связи, планы! Все! Мы докатились уже до края пропасти! Покушение на министра обороны США! Вы представляете, какой позор падет на нас?! Уже весь мир знает об этом. А вы, – обратился он к старшему следователю с помятым лицом, потухшими от наркотиков глазами, вялому и, казалось, лишенному интереса к жизни, – вы, Хоа, опять скисли? Денег, что ли, нет? Примите хорошую дозу порошка и давайте работать!

– Я всю ночь не спал, господин полковник. Этот, как вы выразились, подонок может вывести из себя даже Будду. Молчит, а если начинает говорить, то строчит словами дяди Хо. Рот ему надо заткнуть побыстрее. Поверьте моему опыту, этот не скажет ничего из того, что нам надо.

– Рот мы ему заткнем, не сомневайтесь. Только от вас требуется одно: вытащить из него клещами, руками, зубами – чем хотите! – необходимые сведения.

– Сейчас этим занимается следователь Кхань, – сказал Хоа.

– А, сумасшедший Кхань, – улыбнулся полковник. – Ну у этого с крючка не уйдешь. А ты, Хоа, – перешел полковник на более фамильярное обращение, – стал что-то слишком мягкотелым, раньше ты был, – полковник пошевелил пальцами руки, подыскивая подходящее слово, – да, да, раньше ты был понадежнее.

– Господин полковник, – возмутился Хоа, – вы меня подозреваете в чем-то?

– Что ты! Откуда взял? Я просто боюсь, что ты сломаешься. Сдадут нервы, и сломаешься. Эта болезнь сейчас не только у тебя, многие ломаются. Ну, ничего. Макнамара приехал не зря. Слышал, какое строительство развернули американцы?

Полковник закурил сигарету, и ее ароматный дым поплыл по кабинету. Хоа оживился.

– Ладно, ладно, не принюхивайся. По старой дружбе дам тебе сигаретку покрепче, – он щелкнул замком небольшого сейфа, стоявшего на столе, замаскированного под стопку книг, и вынул тонкую сигарету.

– Вот, поправляй свое здоровье.

Хоа прикурил, сделал глубокий вдох, и блаженная улыбка растеклась по его еще минуту назад кислому лицу. С каждым вдохом синеватого дыма Хоа приобретал черты деятельного человека. Глаза заблестели, руки перестали дрожать, на щеках заиграл румянец. Теперь это был другой человек.

На столе пронзительно зазвонил телефон. Полковник рывком снял трубку, и Хоа заметил, как он начал меняться в лице.

«Неужели ухлопали Макнамару в другом месте?»– подумал с каким-то облегчением Хоа, надеясь, что не только на их участок падет гнев начальства.

– Ты понимаешь, что ты натворил?! – закричал полковник, и лицо его пошло бурыми пятнами. – Да я тебя сотру в порошок, в пыль! Я из тебя выбью твою поганую душу, – полковник задохнулся от ярости, а в это время на другом конце провода кто-то, видимо, успел вставить несколько слов. – Ну, это уже легче, – тяжело вздохнул полковник и начал вытирать платком покрывшееся потом лицо. – Отвезите в тюремную больницу, сделайте все, чтобы он был готов к продолжению допроса. Этим займется старший следователь Хоа. Да, пока все.

Полковник бросил на рычаг трубку, и тут же раздался новый звонок по другому телефону.

– Слушаю, господин генерал. Конечно, знаю. Я все проверю лично, но вы же, господин генерал, лучше меня знаете этих людей… Да, я отдал все распоряжения. Кто? Я поручаю это дело следователю Хоа. Справится, он ведь не раз вел такие сложные дела. Хорошо, господин генерал, буду докладывать, – полковник помолчал немного, плотнее прижимая телефонную трубку, вдавливая в жирную щеку. – Совершенно верно, господин генерал. От вашего штаба включить кого-нибудь? Хорошо. Подполковника Чаня мы все хорошо знаем. Хорошо, господин генерал. Завтра, – полковник посмотрел на календарь, – да, 11 августа. Будет исполнено, господин генерал, – и полковник обессиленно отвалился на спинку вращающегося кресла.

Несколько секунд стояла тишина, которую нарушил сам полковник:

– Ты что-нибудь понял, Хоа?

– Только то, что звонил начальник полиции Сайгона.

– Верно, но кто ему успел доложить? Нет, ты подумай! Хорошо, что Кхань успел предупредить, а то мне пришлось бы плохо.

– Да в чем дело-то? – не выдержал Хоа. У него уже и следа не осталось от вялости, беспомощности. Теперь это был человек, которого немного побаивался даже полковник.

– А дело, мой дорогой Хоа, в том, что твой подопечный Чой предпринял попытку к бегству. Когда Кхань вышел из комнаты – пить, видите ли, он захотел! – Чой выпрыгнул из окна.

– С третьего этажа? У нас там на окнах даже решеток нет, потому что прыжок с третьего этажа на камни – смертельный номер.

– Вот, вот. Но, к счастью, он не разбился – будет кого расстреливать! Правда, сломал ногу. Понимаешь, ли ты наглость этих людей, Хоа? Нет, ты понимаешь?

– Понимаю, очень хорошо понимаю, – произнес Хоа, – боюсь, что тут другое: самоубийство – как средство избежать пыток, которых можно не выдержать и выдать соучастников. Значит, он был не один, значит, можно из него что-нибудь вытянуть.

Нгуен Ван Чоя не оставили в тюремной больнице, а снова привезли в тюрьму и заперли в одиночной камере, где всю мебель составлял деревянный топчан с истершейся от времени тростниковой циновкой. Переломанная в двух местах нога болела, но еще больше болела душа. Сейчас перед ним, как в кинотеатре, проходила вся жизнь, вплоть до той несчастливой минуты, когда его схватили цепкие руки полицейских, быстро обнаруживших мину, спрятанную на теле под просторной рубашкой.

Привалившись к стене, Чой закрыл глаза и увидел себя маленьким в деревне Тханькунг недалеко от Дананга. Там и теперь, наверное, еще живут его сверстни-,ки, если, конечно, не забрали в армию.

Чой любил свою деревню. Через лес текла прозрачная речка Тхубон в берегах, густо поросших бамбуком.

«Вот бы сейчас окунуться в прохладную воду Тхубон, не так бы горела нога», – подумал Чой. Но речка далеко, а впереди, наверное, будут пытки. О них он имел представление по рассказам старших товарищей. Главное – ничего не сказать, что могло бы повредить делу. А для этого придется вытерпеть все. Только бы разок увидеть свою Куен. Вот кому будет плохо теперь. Пожалуй, уволят с работы, а она так хотела скопить денег на учебу.

Трудно стало жить в деревне, и Чой уехал в Сайгон, где нанялся велорикшей.

– Парень ты вроде крепкий, – сказал ему китаец, сдававший велоколяски в аренду, – но Сайгон – это город, где не надо разевать рта. Тут, если не вырвешь кусок у своего конкурента, он тебя сам оставит голодным. Понял?

Он не знал, как бы сложилась его судьба дальше, если бы не встретил земляка, устроившего его учеником электрика в мастерскую на улице Фатзием. Не было у хозяина старательней и сообразительней ученика, чем Нгуен Ван Чой. Он не отказывался ни от какой работы, готов был помочь кому угодно разбирать любые приборы, мыть и чистить детали, наблюдать, как все они потом собираются вместе. Никогда не переставал он удивляться, как из хаоса хитро придуманных винтиков, гаек, резиновых прокладок и тонких проводов получается прибор или машина. Но удивляясь, он запоминал. А это уже – школа. «Вот и мина получилась хорошая, – вспомнил Чой, – жаль, что полицейские быстро скрутили руки и не удалось соединить контакты». Он думал и о Макнамаре. Как хорошо все-таки было рассчитано: Макнамара проезжает по мосту, он поднимает руку, чтобы приветствовать зрителей, и в это время из-за спин встречающих вырывается Чой, подбегает к открытой машине и бросает мину.

Мысли его прервал звук поворачивающегося ключа в дверном замке. Вошел следователь, который мучил его всю предыдущую ночь. Ничего не добившись, он грозил пытками. За этим, наверное, и пришел.

– Ну, как ты себя чувствуешь, Чой? Ты все еще думаешь отмалчиваться? Не выйдет! Теперь мне ясно, что, выбрасываясь из окна, ты хотел погибнуть, чтобы не выдать своих сообщников-бандитов. А? Ты еще пожалеешь, что остался жив, и будешь молить о смерти, как о награде, когда опытные полицейские возьмутся за тебя.

Чой молчал.

– Ну, скажи, я угадал?

– Я не знаю, кем ты работаешь в этом подлом заведении, – спокойно произнес Чой, – но одно скажу: напрасно тебе платят деньги.

– Это почему же? – возмутился Хоа.

– А потому, что ты ничего не понимаешь в жизни. Неужели ты веришь, что такие, как я, думают о самоубийстве? Мне не повезло, что подвернулась нога, а то бы я вашего Макнамару все равно прихлопнул. Уж я бы его нашел, чего бы мне ни стоило.

– Ты рассуждаешь, как неразумное дитя, – сказал Хоа. – У тебя над головой уже петля болтается, а ты несешь чепуху. Тебя же повесят. Понимаешь, повесят! А я видел, у тебя красивая жена. Молоденькая. Еще не насладилась замужеством, а смерть уже развод готовит. Вот так. А ведь я тебе мог бы помочь выбраться отсюда. Жалко мне тебя. Молодой, еще не жил…

– Когда кошка хочет поймать мышь, она прячет когти. Вот и ты что-то очень мягким стал.

– Если ты пословицу вспомнил, это хорошо. Но и я тебе одну приведу: из всех благ жизни – долголетие самое лучшее благо. Ты парень крепкий, здоровый, тебе самим богом предназначено жить долго, а ты отдаешь жизнь ни за что. Я тебе говорю искренне, потому что жаль твою молодую жизнь. Назови членов организации, адреса, явки, и я тебя завтра отсюда выпущу, лечись дома.

– На вывеске у тебя, милый господин, говядина, а в лавке-то дохлой собакой торгуешь. Напрасно тратишь силы и время. Я уже сказал: делал все один, иногда, правда, больше на словах, помогал тот подлец, который меня выдал полиции. Вас он тоже предаст, когда настанет срок. Я повторяю: если бы пришлось десять раз умирать, я бы умер, лишь бы только дали возможность отомстить врагу. Если не удастся, умру один раз. Когда-нибудь мои товарищи узнают обо мне правду и помянут меня добрыми словами.

И так продолжалось несколько часов. Под конец допроса Хоа посмотрел на Чоя погасшими глазами и, волоча ноги, вышел из камеры. Ему не хотелось ни думать, ни искать методы подхода к арестованному, ни даже пытать его. Ему хотелось быстрее прийти домой и выкурить пару-тройку трубок, начиненных маленькими шариками, приносящими успокоение и забвение. Хотя бы ненадолго.

Одиннадцатого октября 1964 года Нгуен Ван Чою был объявлен смертный приговор. Двенадцатого его должны были расстрелять.

Двенадцатого октября полиция разрешила жене Чоя прийти к нему с передачей.

Куен бросилась к тюрьме и напротив этого мрачного учреждения накупила у торговцев фруктов и сладостей. В приемной тюрьмы посылку взяли без слов.

– А завтра можно принести?

– Конечно, можно.

Куен подумала, что Чой не совершал того, о чем пишут газеты. И вот уже, видимо, с него обвинение снимают, обрадовалась она.

От ворот тюрьмы она пошла домой, а по пути остановилась у газетной витрины. Там стояло много людей, и Куен услышала имя Чоя. Прислушалась к разговорам.

– Ну и храбрец этот Чой. Подумать, мину для самого Макнамары!

– Но и венесуэльцы не простые ребята.

– А при чем тут венесуэльцы? – спросила Куен. Но ей никто не ответил. Видно, эта тема не для обсуждения с посторонними.

Она подошла к витрине и первое, что увидела, – имя Чоя. «Казнь Чоя отложена» – называлась заметка, переданная агентством Ассошиэйтед Пресс. «Несмотря на смертный приговор, вынесенный террористу Нгуен Ван Чою, готовившему убийство министра Макнамары, казнь преступника отложена… – у Куен поплыло перед глазами, буквы слились в одну неразборчивую череду слов, и ей пришлось напрячь все душевные силы, чтобы не упасть и дочитать до конца, – …отложена, – нашла она строчку. – Дело осложнилось из-за того, что в столице Венесуэлы Каракасе отряд коммунистических террористов захватил заместителя начальника американской военно-воздушной миссии полковника Смоленса. Террористы угрожают убить Смоленса, если сайгонские власти казнят вьетнамского террориста Нгуен Ван Чоя. Венесуэльские бандиты предложили обменять Смоленса на Чоя. Вашингтон и Сайгон ищут приемлемый путь решения».

Куен прислонилась спиной к горячей каменной стене и, плача, произносила имя бога. Она не знала, где Каракас и Венесуэла, но она сразу поверила, что те, кто заступился за ее Чоя, могут вырвать его из лап смерти.

На следующий день сайгонская газета «Тхиен Тхи» («Добрая воля») поместила портрет Нгуен Ван Чоя перед столом чрезвычайного трибунала, на котором лежала мина и моток проволоки. Газета писала, что посольство США в Каракасе-выступило с заявлением, что Соединенные Штаты не возражают против того, чтобы обменять жизнь Чоя на жизнь полковника Смоленса. Партизанам было дано заверение, что требование тех, кто удерживает Смоленса, будет выполнено, если они отпустят полковника в целости и сохранности.

14 октября американские агентства передали, а газеты Сайгона напечатали сообщение под заголовком: «Полковник ВВС США Смоленс на свободе. А что будет с вьетнамским террористом?»

Едва солнце поднялось над Сайгоном, а Куен уже подходила к лавочникам напротив тюрьмы. Как обычно, она купила фрукты и сладости, но передачу у нее не приняли, велели приходить только после обеда. Сердце у нее готово было выпрыгнуть из груди от волнения. Она решила не ходить домой, а переждать у знакомых лавочников. Сидя на скамеечке, она увидела, как в машине «пежо-404» с открытым верхом доставили откуда-то гроб.

«Наверное, умер кто-нибудь из заключенных», – подумала Куен. Но тут откуда-то налетели фоторепортеры, начали щелкать камерами, снимая сначала медленно въезжающий в ворота тюрьмы гроб, а потом переключились на нее.

– Что они, с ума посходили? – спросила Куен одного из торговцев.

– Кажется, дорогая Куен, – ответил тот, – это гроб для твоего мужа… – он не договорил, увидев, как побледнела Куен.

– Но мне же сказали… – она беспомощно искала глазами, кто мог бы ей ответить, и вдруг увидела спешащего к ней отца Чоя.

– Крепись, дочка, крепись. Я звонил адвокату, но он только дал телефон начальника тюрьмы… Мне сказали: Чоя только что расстреляли.

Из дневника венесуэльского команданте Грегорио.

«Каракас просыпался. По проспе-ктам мчались автомашины. Садовник, крепко зажав ножницы, подрезал ветки деревьев в аристократическом предместье Коли-нас де бельмонте.

Мы заняли позиции в заранее установленных местах. Ровно семь. У подъезда дома, рядом с которым работал садовник, остановился грузовик с номером ВВС США, навстречу к нему выходит высокий, подтянутый полковник. Мы знаем, что его фамилия Смоленс, он заместитель начальника военно-воздушной миссии США. Неожиданно грузовик и полковника окружают партизаны. Один из наших товарищей, направив пистолет на Смоленса, говорит, что он арестован. Полковник делает вид, что не понимает. Языковый барьер преодолеваем с помощью пистолета, он красноречивее переводчика. Заталкиваем полковника в «шевроле» и включаем музыку на всю мощность. Если Смоленсу придет в голову мысль кричать, его не услышат.

Отъехав на несколько километров, меняем «шевроле» на автомобиль с легальными городскими знаками и на нем доставляем полковника в потайное место.

Я возвращаюсь в город. Из телефона-автомата позвонил в главное полицейское управление и сообщил о захвате в качестве заложника американского полковника. Передал дежурному просьбу сообщить своему начальству, что мы готовы обменять Смоленса на вьетнамского юношу Нгуен Ван Чоя. Дежурный, кажется, ничего не понял, но обещал передать. При вопросе, где находится американский полковник, я повесил трубку.

Отходя от телефонной будки, я уже услышал, как в городе завыли сирены тревоги. А здесь расквартировано 15 тысяч военных, 9 тысяч полицейских, разветвленный аппарат разведслужбы. И все они были направлены на поиск полковника Смоленса.

Через несколько часов американское посольство передало по радио, что Вашингтон согласен отменить казнь Нгуен Ван Чоя и просит отпустить полковника.

За свое доверие мы были наказаны. Мы вернули полковника Смоленса американцам, а те приказали расстрелять нашего вьетнамского брата. Из этого мы извлекли урок: врагу нельзя доверять на слово».

Из письма Фан Тхи Куен партизанам Венесуэлы:

«Партизаны Венесуэлы! Мое имя Фан Тхи Куен. Я простая работница одной из сайгонских фабрик. В октябре прошлого года каратели расстреляли Нгуен Ван Чоя. Меня тоже бросили в застенок, поэтому я не могла раньше написать вам письмо.

Но сейчас я в джунглях, вместе с вьетнамскими партизанами. И отсюда, с освобожденной южновьетнамской земли, я хочу послать вам слова искренней благодарности за то, что вы, рискуя собственной жизнью, предприняли отважную попытку спасти моего Чоя.

Империалисты не только жестоки, но и коварны. Они с одинаковой легкостью убивают и лгут. Когда вы захватили Смоленса в плен и изложили свои условия, янки испугались и решили на время отложить расправу. Но потом они все-таки расстреляли моего мужа. Тяжело мое горе, но я дочь Вьетнама, я родилась и выросла на героической земле и сделаю все, что в моих силах, ради победы над американскими оккупантами и их прихвостнями. Примите от меня в знак дружбы эту небольшую книжечку о жизни Чоя. Фан Тхи Куен».

ГЛАВА ПЯТАЯ

Маленький домик, сооруженный из врытых в землю бамбуковых стволов, обтянутый плетенными из бамбуковой дранки матами и защищенный от дождя и солнца крышей из листьев кокосовой пальмы, стоял чуть в отдалении от других подобных ему строений. Густые кроны трех огромных манговых деревьев, между которыми он разместился, надежно маскировали его сверху от вражеских самолетов, даже если они пролетали на небольшой высоте. Невысокие горы слева, покрытые джунглями, уходили далеко на север, а справа в оконном проеме, вырезанном в плетеной стене-обшивке, виднелись бескрайние леса, перемежающиеся обширными полями, ныне заброшенными. Где-то, почти у самого горизонта, поблескивала на солнце извилистая река, за которой тонули в дрожащем мареве небольшие деревеньки.

Высокая красивая женщина зачарованно глядела в это подобие окна и вспоминала пейзажи своей родной провинции в дельте Меконга, где она еще девочкой приобщалась к движению революционной молодежи. Там, на родине, в провинции Бенче, рисовые поля, как кусочки зеркала, отражают жаркое солнце. И куда ни кинь взор – стройные кокосовые пальмы с тяжелыми гроздьями орехов упираются в синее небо и едва не цепляются за белоснежные облака, бегущие к теплому синему Сиамскому заливу.

«Где-то там, в каторжных тюрьмах острова Фукуок, – думала она сейчас, – томятся товарищи, которым не удалось прорваться из кольца окружения».

То было трудное и героическое время. Шел 1961 год. Вспыхнувшее народное восстание на юге против колонизаторов поставило ее, коммунистку, в первые ряды руководителей восстания. Подпольный партийный комитет поручал ей ответственные задания по связи с отдельными отрядами восставших. Ей приходилось, рискуя жизнью, перебираться из одного уезда в другой, координировать боевые действия отрядов восставших. В те дни она сама училась азбуке вооруженной борьбы и учила вчерашних крестьян, студентов, рабочих сплочению, политическим знаниям, рассказывала о целях народной революции. Из сорока трех лет, прожитых ею, более двадцати отдано революционной деятельности. Она стала признанным лидером и организатором южновьетнамских женщин, активных участниц борьбы.

И теперь, глядя на картину родной природы, она думала о том, как много еще предстоит сделать народу, чтобы освободить свою землю, вырвать ее из рук чужеземных захватчиков. Партия назначила ее на пост, которого, кажется, не занимала еще ни одна женщина, – заместителя главнокомандующего армией национального освобождения. Подумав об этом, Нгуен Тхи Динь улыбнулась, вспомнила вчерашний разговор с товарищем, которого было решено назначить директором оружейного завода, созданного в джунглях.

– Товарищ замглавкома, – говорил он, – я не справлюсь. Я умею воевать, но для руководства заводом у меня нет опыта.

– Ты знаешь нужды армии, знаешь оружие – это главное. У тебя есть боевая хватка, понимание идеи нашей борьбы.

– Все так, с этим я могу согласиться, но где взять опыт совсем другого рода?

– Значит, без опыта трудно? – спросила замглавкома.

– Не просто трудно, а невозможно, я же провалю все дело.

– Значит, мне тоже надо попросить Центральный Комитет освободить меня от обязанностей, которые он мне поручил.

– Это почему же? – удивился собеседник.

– Потому что я тоже никогда не была заместителем главнокомандующего.

Товарищ сначала растерялся, потом, когда до него дошел смысл сказанного, засмеялся.

– Убедили, товарищ замглавкома, принимаю назначение и постараюсь научиться всему, что положено. Спасибо за урок.

– Вот это другое дело, – улыбнулась она. – Нам всем, товарищ, придется учиться многому. Война, настоящая война только начинается.

Нгуен Тхи Динь недавно вернулась из Ханоя, где вместе с главкомом, руководителями Национального фронта освобождения докладывала на Политбюро о планах ведения боевых действий в новых условиях, когда факт прямого участия в войне американских вооруженных сил стал реальностью.

Да, думала она сейчас, война приобретает другие масштабы. Американцы постараются доказать законность своих действий. Как говорится, змея и в прямом бамбуковом стволе будет извиваться. Они уже не раз предпринимали такие шаги, а теперь станут еще более наглыми. Давно ли, кажется, американское правительство опубликовало меморандум под названием «Юридическое основание военных действий США против Северного Вьетнама», а теперь пошло дальше. Тонкинская провокация заставит их искать другие объяснения, потому что просто обвинить ДРВ в агрессии, оказалось недостаточным. Судя по реакции в мире, никого не удалось убедить в смехотворном доводе, что вьетнамцы являются агрессорами в собственной стране. Даже американцы не очень верят этому.

Нгуен Тхи Динь полистала свой блокнот и перечла записи, которые сделала в Ханое. «Мы создали в Южном Вьетнаме, – говорил американский сенатор Морзе, – правительство, которому предоставили огромную помощь и которое, как мы говорим сейчас, пригласило в страну американские войска. Я утверждаю, что Южный Вьетнам войдет в историю как государство, в значительной мере созданное нами. Но контроль над южновьетнамским правительством переходил из одних рук в другие внутри правящей клики, финансируемой Америкой до тех пор, пока связь этой клики с Соединенными Штатами не стала теснее, нежели ее связь с народом Вьетнама».

Она несколько раз подчеркнула карандашом эту цитату и подумала, что надо широко использовать ее в пропаганде – в листовках и передачах радиостанции освобожденных районов.

А вот тоже интересная мысль, подумала замглавко-ма, найдя цитату из речи сенатора Брайтсана, которого американские газеты называют «совестью Америки». Умный, крупный политик. Его критика своего правительства бывает беспощадно резкой. Он что, хочет изменить его политику? Видимо, да, поскольку она не отвечает интересам Америки, наносит ей ущерб. Он боится, что Джонсон заведет страну в тупик, что прямое участие американских войск во вьетнамской войне вызовет необратимые процессы, опасные для самой Америки. В этом надо искать причину его критики. Все-таки любопытно говорит эта «совесть Америки» о вьетнамских делах: «При всех условиях, это их страна, а не наша. Мы не имеем на нее никаких прав. С их точки зрения, мы незваные гости, вторгшиеся в их страну. Противопоставляя себя Вьетнаму, воюя с его народом, мы не добьемся победы, не поднимем своего престижа, а только растеряем свой моральный капитал, понесем тяжелые жертвы, о которых долго будет помнить Америка».

– Хорошо говорит сенатор, – перечитав, произнесла она вслух, – хотя его меньше всего беспокоит судьба вьетнамского народа.

Дни, проведенные в Ханое, слились будто бы в один, заполненный напряженной работой. Она много читала, ездила по рабочим коллективам и рассказывала, что происходит южнее реки Бенхай и чего надо ожидать в ближайшие месяцы, побывала на позициях противовоздушной артиллерии. И везде черпала веру, что вьетнамский народ не запуган, а готов защищать родную землю, и это вселяло в нее бодрость.

«Вьетнамская война, – вспомнила она слова президента Хо Ши Мина, – несомненно, проложит линию раскола в сознании американского общества. Чем глубже будут влезать американцы в войну, тем глубже будет становиться этот раскол. Американская администрация делает вид, что она действует по просьбе сайгонского правительства, и этим вводит в обман большинство своего народа. Скоро оно должно будет отбросить маскировку и взяться за войну во Вьетнаме, как за свою собственную».

Снова шелестят листочки блокнота. «Мы поддерживаем правительство, у которого нет сторонников, – читала она. – Без усилий американского оружия это правительство не продержалось бы и дня». Это говорит Роберт Кеннеди, брат убитого президента. Тут, конечно, может быть, какой-то маневр. Два года назад, будучи министром юстиции в правительстве своего брата, он приезжал в Сайгон. И говорил другое. Совсем другое: «Америка останется в этой стране столько, сколько захочет, и заплатит за победу над коммунизмом любую цену». Конечно, нельзя слишком доверять словам американских политиков. Они входят в разные группы и не стесняются в выражениях в адрес соперников. Это так. Но и сбрасывать со счетов новые настроения тоже не следует. Сейчас можно сказать только одно: предстоят суровые дни, даже не дни, а годы…

Ступеньки лестницы заскрипели. Она обернулась к двери, и улыбка осветила ее лицо.

– Входите, входите, товарищ Лань. Здравствуйте. Что это у вас такое озабоченное лицо, а?

– Здравствуйте, товарищ замглавкома. Пришел доложить о той информации, которую удалось собрать по вашему заданию. Не думаю, что она полная, но достаточно обстоятельная, чтобы быть озабоченным.

– Ну что ж, товарищ начальник разведотдела, у вас, видимо, такая должность – приносить вести не очень радующие. Что поделаешь? Да, Фам Лань, давно хотела спросить вас, нет ли у вас старшего брата?

Фам Лань выразил удивление.

– Был у меня один хороший знакомый. Подождите, когда же это было? Да, да, в пятьдесят шестом году. Комиссар партизанского отряда в провинции Бенче. Очень смелый и решительный человек, очень похож на вас.

– Я же из другой провинции, товарищ замглавкома.

– Что же из этого? Революция так перемешала людей, что земляка можно встретить теперь в самом неожиданном месте и в самом противоположном лагере. Ну, ладно, давайте ваши новости, товарищ Лань.