Текст книги "Южнее реки Бенхай"

Автор книги: Михаил Домогацких

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 31 страниц)

А события на рубежах, занятых американо-сайгон-скими подразделениями, сразу пошли развиваться не так, как рассчитывали те, кто их планировал. Когда стало ясно, куда переброшены основные силы противника и его намерения, штаб генерала Ле Ханя предпринял контрмеры. Несколько полков, державших под контролем дорогу номер девять или находившихся в резерве, получили приказ подтянуться скрытыми горными дорогами и тропами к месту сосредоточения вражеских частей. К тому времени разведчики совершенно точно нанесли па карты, такие же, какие были у противника, позиции его бригад, батальонов, рот и даже взводов. Бойцы сил освобождения получили приказ запять рубежи на максимально близком расстоянии от противника и сделать это так, чтобы атака и огневой налет на его позиции были для него полной псожидашюстыо.

Надо было обладать бдительностью, умением искусно маскироваться, бесшумно отрывать по ночам окопы и ячейки, незаметно переносить в вещевых мешках, в собственных гимнастерках, в пробковых тропических шлемах вырытую землю, а на день, замаскировавшись, замирать, ничем не выдавая себя, обходясь за весь день лишь горсточкой жареного или скатанного в колобок клейкого риса, страдая от жары и жажды, чтобы оказаться хитрее, а значит, и сильнее противника! Для отвлечения внимания где-нибудь в тылу, на какой-нибудь ничем не примечательной высотке вдруг начиналась стрельба, рвались мины. Наблюдатели американских подразделений сразу засекали позиции Вьетконга, выбывал а вертолеты, и те, ориентируясь «точными» данными, обрушивала на них мощный огонь.

В штабе базы к концу дня собрались обнадеживающие донесения. Все шло к тому, что объединенные американско-сайгонские подразделения прочешут, как гребень волосы, покрытые лесом холмы и горы и вытолкнут солдат Вьетконга под огонь морских пехотинцев и южновьетнамских полков. Генерал Томас в соответствии с указанием штаба по руководству всей операцией отдал распоряжения командирам бригад, а те командирам батальонов: с восходом солнца приступить к уничтожению противника.

Но противник, не зная об этом общем приказе, ночью начал свою атаку. Воины Фронта освобождения, которым уже было невмоготу скрываться, терпеть лишения, вырвались на свободу и пошли па ничего не подозревавшего врага. Они забрасывали его окопы гранатами, завязывали рукопашный бой в его линии обороны. Полностью, конечно, внезапного удара не получилось – противник был начеку, – завязались затяжные бои, по все равно всюду американские и южновьетнамские подразделения оказались в невыгодном позиционном и психологическом положении. Весь день шли бон с переменным успехом, но ряд важных опорных пунктов оказался в руках сил освобождения.

Генерал Томас растерялся, не ожидая такого поворота событий. Получив тревожные, а от некоторых офицеров просто панические сообщения о наступлении Вьетконга, он вызвал авиацию для отражения атак противника. Летчики, ориентируясь на указания офицеров наземных войск, начали сбрасывать свой груз. Однако значительная его часть пришлась на линию обороны американских десантников, которые стали просить и летчиков и командира дивизии прекратить бомбардировки. Это сломило генерала Томаса, он не знал, что делать. Передав командование начальнику штаба и приказав ему навести порядок в частях, организовать оборону и отразить атаку, вылетел на базу, рассчитывая получить там более полную картину того, что произошло на фронте.

Генерал Райтсайд совещался в своем кабинете с группой старших офицеров. У пульта связи сидел начальник оперативного отдела перед расстеленной картой. То с одного, то с другого участка приходили донесения, дающие представление о том, что массированное наступление Вьетконга идет по всем направлениям. Почти все командиры докладывали, что противник наступает во много раз превосходящими силами и сдерживать его становится все труднее.

– Страх бугорок превращает в гору, – недовольно сказал Райтсайд, выслушав доклад начальника оперативного отдела. – Какое положение на вашем участке? – спросил он командира десантников. – И почему вы прибыли сюда, а не руководите боем? Или у вас все тихо и спокойно?

Райтсайд знал, что генерал Томас был о нем невысокого мнения, и сейчас был как раз такой момент, когда можно было указать ему, чего он стоит сам, но не воспользовался этим, видя, в каком расстроенном состоянии находится командир дивизии.

– Я прилетел, чтобы узнать общую картину и посоветоваться, как действовать дальше.

– Главное – отразить атаку, закрепиться на занятых рубежах, а потом думать, что делать дальше. Вы проводили разведку или понадеялись, как другие, что Вьетконг ничего не заметит?

Генерал Томас был уверен, что его парни быстро сомнут противника, если войдут в соприкосновение с ним, не подозревал, что противник окажется хитрее. Он собрался что-то ответить на вопрос командующего базой, но тот, не дожидаясь, пока он соберется с духом, продолжил, видимо, старую мысль:

– Силы противника вряд ли превосходят наши, и поэтому они не смогут долго удерживать инициативу. На его стороне внезапность и привычка уверенно действовать ночью, что и вызвало растерянность в наших рядах. Думаю, что к концу дня наши офицеры преодолеют неуверенность, вызванную неожиданным нападением, и поведут бой более грамотно и уверенно.

Щелкнул микрофон рации. Послышался чуть искаженный голос, по которому генерал Томас узнал своего начальника штаба.

– Господин генерал, – докладывал он, – на участках воздушно-десантной дивизии положение восстановлено. Атаки противника отбиты, но напряженность сохраняется.

– Спасибо, полковник, – сказал Райтсайд, – мы не сомневались, что десантники быстрее всех наведут порядок в своей обороне. Генерал Томас присутствует у меня на совещании. Думаю, что мы совместно выработаем оптимальный вариант действий. Надо сделать все, чтобы не повторилось того, что произошло ночью. Предупредите всех офицеров, подготовиться к возможному повторному нападению. Усильте наблюдение за противником.

К вечеру первого дня объединенные американо-сайгонские войска действительно справились с положением и в некоторых местах даже перешли сами в наступление, но развивать его не решились, боясь новых неожиданных ударов.

Ночь прошла спокойно, а с утра возобновилась перестрелка, которая не приносила никому ни особого вреда, ни позиционного выигрыша.

Уэстморленд, узнав о неожиданном нападении Вьетконга, сорвавшем план наступления, который он утвердил, был раздражен. «Ну, хорошо, – рассуждал он сам с собой, – противник мог действовать по своему плану в узко ограниченном секторе, но чтобы так, на всем участке фронта предпринять массированную атаку, ожидать было невозможно. Значит, разведка подвела снова». Его раздражение усиливалось, ведь он доложил Макнамаре, что лично принял участие в разработке плана деблокирования базы. Больше всего он корил себя за то, что точно сообщил дату начала его осуществления и делал предположение, что в течение десяти дней или максимум двух недель осада будет снята. «Теперь жди вопросов из Вашингтона, – думал он, – а что отвечать?»

Через две недели безуспешных боев он был вынужден сообщить, что наступление натолкнулось на невиданное сопротивление Вьетконга, который стянул в район базы свои главные силы и продолжает их наращивать. «Мы рассчитываем перегруппировать подразделения, придать им дополнительные технические средства и овладеть инициативой, а потом и сломить противника». Но к концу месяца положение оставалось прежним. В мае силы освобождения, продолжая наращивать активность, предприняли несколько дерзких налетов. Часть подразделений, выделенных под командование Фам Ланя, напала на штаб воздушно-десантной дивизии и разгромила его. Разбив узел связи, захватив денные документы, крупную сумму денег и много оружия, атакующие отошли в горы. В Таконе партизаны обстреляли пункт оперативного управления генерала Томаса, совершили налет на штаб бригады. Постоянным вооруженным и психологическим атакам подвергались марионеточные войска. Бойды пропагандистских отрядов по работе среди войск противника, в которые входили представители мирного населения, проникали в расположение укрепленных районов и объясняли солдатам, на чьей стороне им следует воевать. За месяц боев из сай-гонских войск дезертировало шестнадцать тысяч человек.

В середине мая был совершен новый артиллерийский налет на базу. Под его прикрытием на ее территорию, пользуясь темнотой – теперь на базе действовал строгий приказ о соблюдении маскировки, – проникли диверсанты и подорвали электростанцию, воздухозаборники системы кондиционирования воздуха в штабе. Магнитными минами было выведено из строя шесть самолетов и тринадцать вертолетов.

Генерал Райтсайд написал личное письмо президенту Джонсону и рассказал в нем всю правду о том, что происходит вокруг базы. Джонсон несколько раз прочитал письмо, а потом пригласил к себе министра обороны Макнамару, государственного секретаря Раска и нового директора ЦРУ Хэлмса.

Сухо поздоровавшись, президент начал без всякого вступления.

– Я полагаю, что мои самые ближайшие помощники, – сказал он, бросив короткий взгляд на каждого из них, – самой нашей системой обязаны держать президента в курсе важнейших событий, помогать ему вырабатывать и проводить политику в интересах Америки. Теперь я вижу, что я ошибался.

– Господин президент, – робко вмешался Макнамара, но президент не дал ему договорить.

– И прежде всего вы, министр обороны, ведете непозволительную игру, скрывая то, что происходит во Вьетнаме

– Господин президент… – опять начал. Макнамара. но снова безуспешно.

– Скажите, господин министр, – президент был сухо официален, – почему вы не докладываете мне, верховному главнокомандующему, что гордость нашей военной мощи база Фуслнь находится накануне захвата про-гивником? Почему вы, дорогой Ричард. – обратился президент к директору ЦРУ, – не располагаете необходимыми сведениями, а если располагаете, то почему не информируете меня, как обстоит дело в действительности?

– Мы считаем, господин президент, – воспользовавшись наступившей паузой, сказал Макнамара, – что положение там не является критическим, – не веря своим словам, по боясь сказать правду, произнес министр. – Я полагаю, и это мнение разделяет генерал Уэстморленд, что обстановка будет восстановлена, мы посылаем туда; оочные поткренлення, чтобы сломить сопротивление противника.

Я признаю, что ошибся, Боб, – неожиданно мягко проговорил Джонсон, – по согласившись с тьоям предположением заменить Уэстморленда другим человеком. Зта ошибка дорого обходится Америке. Теперь я требую немедленно вернуться к этому вопросу и в самом блн-чг-йшеч времени найти более подходящую кандидатуру л пост командующего войсками во Вьетнаме, который ожет спасти нас от надвигающегося краха, пока, – резидент посмотрел на календарь, – даю гебе, Боб, минимальное время на сборы, лети во Вьетнам, посмотри все своими глазами и привези мне сообщение, что база [е станет добычей коммунистов. Не откладывай, Боб, У нас слишком мало времени.

Макнамара, попрощавшись, вышел.

– Что мы можем и должны предпринять, друзья, – сказал президент, обращаясь сразу к обоим руководителям важнейших служб, – в политическом плане внутри страны и за рубежом?

– Больше месяца назад, – сказал Дин Раск, – объявляя о прекращении бомбардировок Демократической Республики Вьетнам севернее 20-й параллели, мы вместе с тем высказали согласие приступить к переговорам с представителями Ханоя. Северный Вьетнам дал согласие назначить своего представителя для контактов.

– Это я знаю, Дин. Как развиваются события теперь?

– Я собирался доложить вам, господин президент, на сегодняшнем заседании после обеда. Получено сообщение министерства иностранных дел Франции о том, что ему удалось привести точки зрения сторон к обоюдному соглашению: 13 мая в Париже начнутся официальные встречи нашего представителя с представителем Ханоя. Тем самым мы выбиваем почву из-под ног тех наших критиков, которые всю вину за продолжающийся конфликт валят только на нас.

– Положение сейчас складывается так, – начал Джонсон, выслушав Раска. – что я принял окончательное решение отказаться от выдвижения своей кандидатуры па очередной президентский срок…

– Господин – президент, – с умело разыгранным удивлением воскликнули оба его собеседника, хотя хорошо знали по настроению в стране, что у Джонсона нет ни единого шанса одержать победу на выборах, – это невозможно, господин президент…

– Только эго и возможно, друзья, – сказал Джонсон, тоже скрывая, что ему известно их настоящее мнение по этому вопросу. – Мы с вами сделали все, что могли, и еще сделаем многое в оставшийся срок, чтобы поднять престиж Америки и передать ее в руки нового президента процветающей и пользующейся высоким уважением всего мирового сообщества.

Джонсон не мог удержаться от привычки говорить возвышенно, если перед ним был хотя бы один слушатель. Он понимал сам, что ему не победить на выборах, поэтому решил играть в благородство. Одно угнетало его – что кандидатом на пост президента от демократической партии все чаще называется имя ненавистного Джонсону человека из клана Кеннеди – Роберта, бывшего министра юстиции при Джоне Кеннеди. Слишком много вынес он оскорблений от братьев, чтобы желать отдать нынешнее кресло одному из них. «Никсон, конечно, авантюрист, выскочка, от него можно ждать любой выходки, – думал наедине с собой Джонсон, – но уж пусть республиканцы возьмут бразды правления Америкой, только не Роберт Кеннеди». Чем чаще фигурировало имя Роберта в числе претендентов на пост хозяина Белого дома, тем мрачнее становился Джонсон и тем больше желал, чтобы произошел какой-нибудь скандал, непредвиденный случай, авария – что угодно! – лишь бы Роберт не занял президентского кабинета.

А во Вьетнаме события продолжали развиваться самым неблагоприятным для Америки образом. Огромные войска, брошенные на спасение базы, сами нуждались в спасении. Морская пехота, обученная и натренированная совершать впечатляющие десанты где-нибудь на морском побережье, как это было в Латинской Америке, оказавшись вдали от моря, без поддержки с авианосцев и крейсеров, увязла в позиционной войне в джунглях, несла большие потери и никак не могла не только сломить противника, но даже оторваться от него.

Десантники 1-й воздушно-десантной дивизии, прославившиеся в кампании по умиротворению вьетнамских деревень, умевшие выглядеть героями перед телевизионными камерами, без поддержки вертолетов, которые должны бомбами, напалмом, ракетами обеспечивать им безопасность, оказавшись под прямым огнем противника, боялись высовываться из траншей и ячеек.

А.к тому же был сломан заведенный порядок жизни: ни тебе супа из аспарагуса, ни отбивных, шипящих в масле, ни горячих сосисок, ни пива, ни мороженого. Как будто жизнь пошла по другому кругу. И рядом ходит смерть, вырывая из рядов то одного, то другого. Днем, если представлялась возможность, авиация бомбила и поливала огнем позиции противника, где, кажется, не могло остаться ничего живого, а ночью он как ни в чем не бывало совершал дерзкие вылазки. А воевать ночью – против всяких правил. Но что поделаешь с этими дикарями – они на все способны.

Все чаще стали повторяться случаи то тихого, то буйного помешательства. В 3-й воздушно-десантной бригаде «Черный Геркулес», сержант Поль Чаттерсон, кажется самый спокойный и разумный из всей бригады, неожиданно проявил странности.

Вечером, когда в укрытой ложбинке приземлился вертолет с горячим обедом, Поль непонятно ухмыльнулся, взял свою автоматическую винтовку М-16, спокойно вставил целую обойму и так же спокойно открыл по вертолету огонь разрывными пулями. Пока вытаскивали сраженного пилота, Поль вложил новую обойму, уже с зажигательными патронами, и, безумно улыбаясь, поджег вертолет. Солдаты хотели его скрутить, но он стал стрелять в них. Пришлось командиру взвода прикончить «Черного Геркулеса» выстрелом из пистолета.

Макнамара, прибывший в Сайгон, вел себя с Уэстморлендом подчернуто сухо, доклад слушал с таким выражением, будто у него болят зубы. А когда Уэстморленд сказал, что восстановление контроля над захваченными Вьетконгом сельскими районами потребует в са-

мое ближайшее время довести численность экспедиционного корпуса до 730 тысяч человек, Макнамара не выдержал:

– Для этого вам будет мало и миллиона солдат, генерал.

Макнамара побывал на базе, выслушал мнения многих людей, ознакомился с обстановкой и пришел к выводу, что спасти ее невозможно. Все оставшиеся дни, находясь в Сайгоне, он занимался не столько организацией боевой помощи базе, сколько поиском формы, в которой надо доложить президенту, что се необходимо оставить. Он проигрывал разные варианты, но все они были одинаковы по смыслу: чтобы не допустить захвата базы коммунистами, ее надо эвакуировать, а потом разрушить.

Наконец он пришел к мысли: перед отлетом из Сайгона дать президенту телеграмму. Возможно, что она приведет Джонсона в шоковое состояние, но зато будет легче разговаривать с ним потом. И такая телеграмма ушла. Подробно описав сложившуюся обстановку, Макнамара сообщил, что нет другого выбора, как оставить базу. «Эта мера, – писал он, – продиктована тем, что коммунистические силы значительно окрепли в данном районе. Эвакуация базы позволит высвободить в общей сложности свыше 40 тысяч солдат для укрепления других важных участков».

Генерал Райтсайд выслушал мнение Макнамары довольно спокойно. К тому времени он чувствовал себя слишком усталым. Было горько сознавать безысходность положения, крушение его тщеславных планов. Он вспомнил, будто это было только вчера, последнюю, двухгодичной давности встречу с президентом Джонсоном в его Овальном кабинете. Тогда еще не было ощущения столь быстро надвигающегося краха. Крупное, грубовато вылепленное лицо президента с массивным тяжелым носом, с глазами, упрятанными под мохнатые брови, красные прожилки, расходящиеся веером от крыльев носа, глуховатый голос…

– Мы прошли с тобой, Фрэнсис, большой путь. И я рад, что сейчас, когда мы решаем задачи глобального масштаба, мы по-прежнему вместе, Я верю тебе, Фрэнсис, как самому себе. Несмотря на временные неудачи, – президент намекал тогда на несколько неудачных шагов генерала, о которых ему стало известно, мы поможем укрепить и высоко поднять престиж Америки.

И вот приблизился конец базе, которой отдано столько сил. Если говорить откровенно, то на базе для Райтсайда не сходился свет клином. У него были его миллионы, ему всегда будет место в большом бизнесе. Было обидно, что крушение базы, символа современной военной мощи, будут связывать с его именем.

Подавленным был и генерал Уэстморленд. Оь понимал, что конец базы будет означать и его конец как полководца. Принимая пост командующего американской армией во Вьетнаме, он ни на минуту не сомневался, что во всей Америке не найдется такого человека, который по своим личным качествам и военному опыту мог бы сравниться с ним. Он видел в этом назначении мудрый жест провидения, которое решило сделать его имя славнейшим из славных. Уловив в замечаниях, сделанных Макнамарой по разным поводам, что его судьба решена, он пожалел не себя, а Америку, которая не смогла оценить его по достоинству, и осудил всех – от Макнамары до Джонсона – за то, что они, постоянно ограничивая его требования, помешали добиться Америке победы во Вьетнаме.

Макнамара улетал из Сайгона с предчувствием надвигающихся грозных перемен. Он понимал, что если во Вьетнаме и будет победа, то она будет пирровой. Но и бросить Вьетнам Америка не может, чтобы не потерять, как говорится, своего лица. Макнамара вспомнил, как на приеме у президента Тхиеу к нему подошел какой-то профессор или писатель и стал, не стесняясь, хотя и в корректных выражениях, говорить, что Америка ведет неправильную политику.

– В чем же ее неправильность? – спросил Макнамара.

– В чрезмерной жестокости, о которой сейчас говорят во всем мире и которую осуждают. У нас говорят, – сказал тот профессор или, может быть, писатель, – что даже тигр боится зацепиться за лиану, чтобы не потревожить всего леса. Вы потревожили лес и вызвали гнез на себя. Вам это не кажется, господин министр?

– А вы вроде к этому не причастны, так я понимаю?

– К сожалению, господин министр, такие, как я, по мере своих сил тоже дергали за эту лиану…

Через несколько дней, уже в Вашингтоне, поздно вечером у Макнамары в кабинете раздался телефонный звонок. Сняв трубку, он узнал голос Дина Ряска.

– Боб, у меня есть подозрение, что ты ездил во Вьетнам со специальной миссией и особыми поручениями, о которых даже мы, твои близкие друзья, ничего не знали. Не так ли?

– Тебе, Дин, лучше многих известно, зачем я ездил туда и какую миссию выполнял.

– Нет, Боб, я имею в виду не поручение помочь милому Райтсайду. Это обычное дело для министра обороны.

Голос у Раска был какой-то странный, Макнамара даже усомнился, в самом ли деле это звонил государственный секретарь.

– Я что-то тебя не очень хорошо понимаю, Дин. Да ты ли это у телефона?

– Видишь ли, дорогой мой друг, – не отвечая на последний вопрос, сказал Раск, – мне только что сообщили– источники самые достоверные, – что где-то в Южном Вьетнаме готовится провозглашение нового государства – Республики Южный Вьетнам. Слухи, правда, об этом ходили давно, а теперь они, кажется, подтверждаются. Как ты на это смотришь с военной точки зрения, а?

Макнамара помолчал немного, обдумывая услышанное, а потом серьезно ответил:

– Думаю, что мы вступаем совсем в другой этап войны во Вьетнаме. И очень серьезный.

Раск был согласен с этим.

Но дни Макнамары на посту министра обороны подходили к концу. Скоро он уступит свой кабинет в Пентагоне процветающему адвокату Кларку Клиффорду, не менее Макнамары известному в кругах большого бизнеса.

30 июля 1968 года после 160 дней напряженных оборонительных боев командованию американского экспедиционного корпуса удалось осуществить эвакуацию военно-воздушной базы Фусань. Чтобы не дать противнику использовать ее военные объекты, самолеты стратегической авиации США подвергли территорию базы, все ее сооружения и постройки самой жесточайшей бомбардировке.

На следующий день генерал Уильям Уэстморленд был снят с поста командующего экспедиционными силами. Его заменил генерал Крейтон Абрамс.

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Захватив в самом начале года инициативу в боевых действиях, силы национального освобождения, продолжая наносить удары то на одном, то на другом участке фронта, загнали американо-сайгонскую армию в глухую оборону. Это произошло не с какими-то небольшими формированиями, а с полуторамиллионной армией, оснащенной по последнему слову техники.

Инициативы Демократической Республики Вьетнам И Национального фронта освобождения о путях завершения войны и восстановления мира во Вьетнаме на условиях немедленного прекращения бомбардировок территории ДРВ и вывода всех американских войск из Южного Вьетнама создавали совершенно новую ситуацию на международной арене. Это болезненно чувствовала администрация Джонсона, столкнувшись с резкой критикой своей политики как внутри собственной страны, так и за ее пределами. Американская война, долгое время прикрывавшаяся ширмой помощи Сайгону в отражении «коммунистического проникновения с Севера», предстала перед всем миром не как частный, а как международный конфликт.

В заявлении большой группы американских ученых, направленном в Организацию Объединенных Наций и Международный трибунал, говорилось: «Война в Индокитае превратилась в раковую опухоль американской жизни без малейшей надежды на излечение. Средства войны, использованные против гражданского населения, показали способность не только уничтожить город, население, среду одного государства, но и саму планету, Землю. Хотя оружие, применяемое во Вьетнаме, в известном смысле и кажется «ограниченным», в своем эффекте оно отнюдь не менее ужасно, чем бомба, сброшенная на Хиросиму».

Профессор Солливан еще более сурово осуждал администрацию Джонсона.

– Вот она, наиболее мощная страна в мире, – говорил он студентам Калифорнийского университета, показывая на огромную карту Америки, рядом с которой висела карта Вьетнама, – пытающаяся подчинить себе отсталый крестьянский народ путем массированного использования всех современных средств уничтожения и все-таки не способная ни победить, ни ликвидировать войну. Вот он, чемпион «свободного мира», который охраняет народ Южного Вьетнама от коммунизма путем уничтожения самого народа. Такими предстали Соединенные Штаты в 1968 году всему внешнему миру., и в результате их престиж никогда не падал так низко, как сегодня, – в голосе профессора зазвучали не только ядовитая насмешка, но и глубокое возмущение, решительный протест, и это поняла американская молодежь, проводив оратора бурей аплодисментов.

Но, несмотря на серьезные политические провалы и военные поражения, несмотря на растущие разногласия о политике во Вьетнаме, большой бизнес требовал идти дальше – наращивать военную мощь и силу ударов. Губернатор Калифорнии Рональд Рейган, как бы возглавивший «ястребов», в годовом экономическом обзоре требовал увеличения военных расходов. «В силу большого значений оборонной и космической индустрии, – писал он, – наш штат превратился в важнейший источник новейшего вооружения для ведения современной войны в любых масштабах. Калифорния играла и готова играть еще большую роль в деятельности, вытекающей из вьетнамской войны, в которой Америка может согласиться только на один исход – победу».

В начале 1968 года американке. чомандовзние в Сайгоне имело в своем распоряжении двух солдат л а каждые одиннадцать жителей Южного Вьетнама, более чем полумиллионная армия собственно американская, пятьдесят девять тысяч южнокорейских, австралийских и других солдат, почти миллион составляли южновьетнамские военные формирования. В Южном Вьетнаме в это время было больше американских дивизий, чем на всем тихоокеанском театре во время второй мировой войны. Соединенные Штаты ежегодно расходовали в полтора раза больше средств, чем за все тридцать семь месяцев войны в Корее. Военные ассигнования США на войну во Вьетнаме на 1968 год были почти равны годовому бюджету такой страны, как Великобритания.

Война обострила противоречия в американском обществе. Первоначально провозглашенные ее цели, отравившие шовинистическим угаром целое поколение американцев, постепенно вырисовывались в другом свете. Десятки тысяч убитых, более трехсот тысяч раненых и искалеченных, исковерканные людские судьбы.

И вот он, надвигающийся, ощущаемый каждым нервом провал, бездонный провал.

Линдон Джонсон, быстро сдавший физически, сломленный, угрюмый, с набрякшими мешками под глазами, тяжело поднялся со своего кожаного кресла с высокой спинкой и, будто слегка приволакивая левую ногу, прошелся по кабинету, останавливаясь то перед картинами на стене, то перед широким окном, глядя на бисер огней, вспыхнувших в начинающихся сумерках. Вот так, вспомнил, стоял он у этого окна, когда из кабинета было все убрано, что напоминало о Джоне Кеннеди.

Джонсон любил стоять у этого окна, думать о своей роли в истории Америки.

«Неужели прав этот борзописец? – вспомнил Джонсон сегодняшний фельетон в газете. – Как он там пишет? – президент подошел к столу, вынул газету из среднего ящика и, отставив подальше руки, негромко прочитал: – «Франклин Рузвельт доказал, что президент нужен Америке, Дуайт Эйзенхауэр убедил своим правлением, что Америка может обойтись без президента, Джон Кеннеди – живое свидетельство того, что Америка нужна президенту, а Линдон Джонсон показал, что президент может быть страшен для Америки». Он бросил вырезку с отвращением и почувствовал, как нервный тик начал дергать правую щеку и глаз. Он вышел в ванную комнату, приложил к лицу пахнущую лавандой влажную салфетку, успокоился немного, а потом взглянул в зеркало. На него смотрел уставший старый человек с крупным лицом, изрезанным склеротическими жилками, и с печальным взглядом глаз, в которых читалась смутная тревога.

Джонсон вернулся к столу, скомкал и выбросил в корзину газетную вырезку, посмотрел на дневник-памятку. Через два часа – обед с заместителем премьер-министра Японии Не нужен ему был этот обед, но Дкн Раск убедил: Кисиро-сан не просто заместитель премьера, он вроде символа Японии. У него огромный авторитет мудрого политика и реальная сила в делах экономики.

Улыбающийся после каждой фразы, вежливый, подвижный Кисиро-сан выглядел моложе своих лет и моложе самого президента, хотя был старше его на целых восемь лет. Они говорили о жаркой погоде, о растущих ценах на нефть, о предстоящих президентских выборах в Америке и правительственном кризисе в Японии.

– Очень, очень жалко молодого Роберта Кеннеди, господин президент, – говорил Кисиро-сан, испытующе глядя на Джонсона сквозь узкую прорезь глаз. – Очень, очень. Он мог бы принести победу вашей партии на выборах. Не так ли, господин президент?

– Конечно, очень жаль, – ответил Джонсон своим густым, ставшим в последнее время хрипловатым голосом, не испытывая на самом деле в душе никакого сожаления. – Нелепая выходка экстремиста, – добавил он.

– Да, да, нелепая, – отозвался Кисиро-сан, – какая нелепая: сначала президент Кеннеди, а теперь и его брат. Очень, очень жаль.

Подали кофе, сигары, коньяк. Лицо Кисиро-сан излучало высшее блаженство, когда он сделал несколько глотков кофе и пригубил коньяк, хотя ни того ни другого он не выносил:

– Очень, очень хороший кофе, очень хороший.

Постепенно беседа становилась свободнее, президент Джонсон почувствовал, как спадало внутреннее напряжение, появлялось ощущение легкости. Он объяснял это и хорошим обедом, и не напряженным, светским разговором, и прекратившейся головной болью, которая досаждала ему в последнее время.

– Разрешите, господин президент, задать один вопрос вашему министру иностранных дел, уважаемому господину Раску. Я очень хотел бы получить компетентную консультацию по одному вопросу.

– Конечно, господин Кисиро, попытайте-ка его, попытайте, – ответил президент с улыбкой.

– Господин Раск, скажите, что это за вещь – Республика Южный Вьетнам, о провозглашении которой пишут за рубежом как о близком событии. Каков ее статут, какие цели, намерения? Извините, пожалуйста, господин Раск, но я действительно не понимаю. Я полагаю, что мы, старые друзья, не будем прибегать в данном случае к дипломатии.

– Я думаю, Кисиро-сан, это серьезный шаг южновьетнамских коммунистов. Вполне возможно, что они хотят нейтрализовать сайгонский режим, заставить его пойти на переговоры с ними, а потом, если все пойдет удачно, создать нейтральное коалиционное правительство. Возможно, не зависимое ни от нас, ни от Ханоя.