Текст книги "Кавказский рубеж 10 (СИ)"

Автор книги: Михаил Дорин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

Глава 6

УАЗ трясло на стыках бетонных плит, но я этого почти не замечал. В руках у меня плясал бланк шифрограммы, напечатанный на желтоватой бумаге. Приказ, не терпящий возражений. Я ещё раз пробежался глазами по тексту шифрограммы. Всё предельно чётко – передать два борта Ми-24П, командировать инструктора. Ну и, как нетрудно догадаться, этим человеком был я.

Вроде бы ничего особого, но есть нюанс.

– Бамбоура? – переспросил я, не отрывая взгляда от строчек.

– Она самая. У них там раньше было звено Су-27 и отряд вертолётный на Ми-8. Теперь сформировали 215-ю отдельную вертолётную эскадрилью. Правда о технике не позаботились, – буркнул Игнатьев, когда мы проехали ту самую стоянку боевых вертолётов.

Как-то всё не «бьётся» с происходящими событиями. Войска из Европы вывели, но именно сейчас формируют новую часть. И не где-нибудь, а в нестабильном регионе страны.

– Эх, Саныч, Гудаута! Полоса прямо у моря. Там и пляж есть… ну с тётками голыми, – заулыбался Игнатьев.

Водитель, который был простым рядовым осеннего призыва, начал смеяться, но его тут же остановил грозный взор Петра Алексеевича.

– Виноват, товарищ командир, – сказал солдат, шмыгнув носом.

– Вот-вот! Мал ты ещё, чтоб на такие пляжи ходить. Так вот, Сан Саныч, у моря-то у моря, но поработать придётся. Ты полностью прочитал?

Ещё бы! Серым по жёлтому напечатано, для чего мне туда нужно отправиться.

– «Оказание методической и практической помощи в освоении нового типа авиационной техники, упражнений Курса Боевой подготовки и полётов в горной местности». Как бы ничего сложного, – ответил я, протягивая командиру телеграмму.

Игнатьев молча взял и повернулся ко мне, расстёгивая куртку. Он посмотрел на меня с одобрением. Видимо, ожидал вопросов, просьб остаться или ссылок на семейные обстоятельства. А может просто готов был услышать что-нибудь вроде «а других лётчиков нет в советских ВВС»?

– Вот за это тебя и ценю, Саня. Без соплей и лишних вопросов. Сейчас в кабинете ещё поговорим.

Машина остановилась у самого входа в штаб, и мы с Игнатьевым вышли.

– Вертолёты нужно подготовить. Может где-то подремонтировать, проверить, контрольный полёт сделать.

– Мы же не сами будем их перегонять? – спросил я.

– Нет. Перегоним их в Ульяновск. Там их загрузят в Ан-124 и на нём уже отправитесь в Гудауту. Может с вами полететь… да не! Начальник училища не отпустит, – расстроенно сказал Игнатьев, когда мы вошли в штаб.

Дежурный по полку уже вскочил, едва не поскользнувшись на бетонном полу. Игнатьев только махнул рукой, пролетая мимо вертушки проходной.

В стороны разбегались офицеры с папками, девушки из строевого отдела и кадров. В кабинетах были слышны звонки телефонов, ругательства на плохую работу подчинённых и ощущался аромат кофе. Жизнь шла своим чередом. Полк жил мирной жизнью, готовясь к майскому выходному.

– Я вот что думаю… – начал говорить Игнатьев, но тут нас прервал топот бегущего к нам человека с огромной кипой бумаг.

Это был наш начпрод капитан Сидоренко с кипой накладных и выражением лица, как будто у него украли очень вкусную конфету.

– Товарищ полковник, беда! Вот самая настоящая! Не знаю, что делать.

Игнатьев закатил глаза и посмотрел на меня. «Шарообразный» Сидоренко обычно приходил к командиру с такими проблемами, которые бы мог решить и старшина роты. В худшем случае – начальник склада.

– Что случилось? – спросил командир, вставляя ключ в замочную скважину.

– Лимиты на этот месяц выбраны. Получать неоткуда, осталось только НЗ. Командир, мы скоро курсантов не сможем кормить…

Тут у Игнатьева выпал ключ из рук. Он не стал его поднимать и повернулся к Сидоренко, поставив руки в боки.

– Сидоренко, ты у меня сам мясо родишь сейчас! Хоть сам кабаном стань, но чтобы кормёжка была у «орлят». Не знаешь, что делать? Сан Саныч, твои предложения?

Когда у армии были проблемы, во все времена её спасал народ.

– Надо в совхозы обратиться. Мы им обычно помогаем с «авиационной» поддержкой. Думаю, что нам не откажут. Рядом находится 3 совхоза – Дежинский, Осинский и…

– Достаточно, Сан Саныч! Вот видишь, Сидоренко! Просто нужно головой подумать и вопросы правильные задавать. Давай мне сюда свои бумажки и через 40 минут ко мне. Я сейчас решу вопрос.

Начпрод ушёл, и мы вошли в кабинет. Внутри царила идеальная, почти стерильная чистота, резко контрастирующая с суетой внешнего мира. Огромный Т-образный стол для совещаний, накрытый традиционным зелёным сукном, был пуст. Никаких бумажных завалов, пепельниц с горами окурков или грязных стаканов. Только массивный письменный прибор из малахита, где ручки и карандаши стояли строго по ранжиру, да графин с водой на серебристом подносе, накрытый гранёным стаканом.

На стене, как и десять, и двадцать лет назад, висел портрет Ленина, а рядом – огромная карта Советского Союза, на которой границы республик были обозначены тонкими, едва заметными линиями.

В углу, на специальной тумбочке, негромко работал цветной «Рубин». Изображение чуть рябило. Шла новостная программа, в которой вновь выступал товарищ Русов. В последнее время его на экране больше, чем кого бы то ни было. Григорий Михайлович говорил что-то о «новом союзном договоре» и «процессе в Форосе». Диктор бодрым голосом комментировал подписание соглашения «14+1», обещая, что кризис преодолён и обновлённый Союз будет жить.

Всё это выглядело как попытка перетянуть на свою сторону голоса избирателей в преддверии выборов нового президента СССР, которые должны были состояться через неделю.

Игнатьев прошёл к своему креслу, снял фуражку и аккуратно повесил её на вешалку. Затем подошёл к сейфу и открыл его.

– Саныч, может… ну чутка? – показал он мне начатую бутылку «Московского» коньяка.

– Совсем нет желания, командир, – ответил я.

– Ну ладно. Вообще, не до конца выпитая бутылка коньяка говорит о нездоровой атмосфере в нашем коллективе, – сказал Игнатьев, поставил бутылку в сейф и закрыл его.

Тут же и зазвонил городской телефон. Игнатьев схватил трубку, одновременно жестом указывая мне на стул.

– Да! Здравствуй, дорогой! Звонил начпрод? Ну, есть у нас проблемы. Ай, спасибо Вильданович! На следующих выходных полетим на охоту обязательно. Спасибо большое, – закончил разговор Пётр Алексеевич и повесил трубку.

Похоже, что один из совхозов помощь нам, всё же, окажет. Полковник выдохнул и упал в кресло, расстёгивая верхнюю пуговицу кителя. Он повернул голову и посмотрел в телевизор. Там продолжились разговоры о будущем Грузии.

– Дурдом, Саня. Страна по швам трещит. Чего этому Гамсахурдии не сидится в своём Тбилиси⁈

– Просто каждый руководитель республики теперь хочет стать президентом. Вождём народа, так сказать.

Командир достал сигареты и закурил.

– Значит так. Спешки особой нет, никто нас в шею не гонит. Отдадим два вертолёта и закроем этот вопрос. Начальнику училища по этому поводу звонил заместитель главкома. В преддверии приезда этого человека лучше его не расстраивать.

– Кстати, когда его ждать? – спросил я.

– Сказал, что не раньше июля.

У Главкома был свой заместитель по военно-учебным заведениям. Похоже, что тут речь идёт именно об этом человеке.

– Ладно. На курорт едешь! Мандарины, вино… Ты, Саня, едешь туда как «белый человек». Загрузите наших «шмелей» и с комфортом до Гудауты, – отмахнулся Игнатьев, выпуская струю дыма.

Мы ещё раз обговорили задание на командировку. После прибытия на место, техсостав должен был помочь собрать машины. Я и командир эскадрильи, а также бортовой техник от их части с допуском на Ми-24 облетаем борты. Потом и начну натаскивать местных лётчиков.

– Научишь их по ущельям летать, на одной стойке зависать. Месяц поработаешь и домой.

Игнатьев подмигнул мне, искренне веря, что отправляет меня в командировку на юг, к морю и фруктам.

– Всё ясно. Тогда я пойду. Жену…

– Точно! Бери Антонину Степановну с собой. Позагорает, покупается, отдохнёт. Саныч, ну ты чего такой задумчивый⁈ – не унимался командир.

Я смотрел на командира, пытаясь увидеть, понимает ли он какой есть подвох в моей командировке.

– Алексеевич, не надо быть гением, чтобы понять. В Закавказском округе как минимум 3 боевых вертолётных полка. Ещё есть отдельные эскадрильи. И в них сто процентов есть и Ми-24, и подготовленные лётчики. Где же они?

Игнатьев задумался, но пока не понял, к чему я клоню.

– А ещё, зачем брать из учебного полка летающие вертолёты, когда на базах хранения после вывода из Европы должны остаться множество Ми-24?

– Честно, ты меня заставил задуматься, – удивился командир полка.

– Сам в шоке, командир, – слегка улыбнулся я и вышел из кабинета.

Домой я шёл медленно, наслаждаясь свежим весенним воздухом. Офицерский городок жил своей жизнью: на лавочках судачили бабушки, где-то вдалеке кто-то выбивал ковёр, а из открытых окон доносились шипение масла и другие звуки готовки.

Я слегка задумался о происходящем. Игнатьеву полностью свои мысли я не выложил, но они продолжали у меня в голове выстраивать логическую цепочку. Если решено сформировать эскадрилью, то наше военное командование решило пока ещё оставить своё военное присутствие в Грузии и в Абхазии в частности. А вот с остальными частями поступят, как и со многими другими. Просто выведут из страны, а технику поделят между государствами. Либо продадут куда-нибудь под предлогом того, что стране деньги нужны.

Я открыл ключом дверь в квартиру, и меня сразу обдало теплом и запахами, от которых мгновенно заурчало в животе. Пахло запечённой курицей и чесноком. В 1991 году курица на столе – это был маленький праздник, почти роскошь, добытая, скорее всего, через нашего главного «завхоза» Мишу Хавкина.

– Саш, быстрей. Ужин готов, ты вовремя, – услышал я звонкий голос Тони из кухни.

– Ускоряюсь.

Я разулся, повесил куртку, привёл себя в порядок и прошёл на кухню.

Тоня стояла у плиты, помешивая что-то в маленьком ковшике. На ней был простой домашний халатик, волосы аккуратно собраны. Увидев меня, она улыбнулась своей особенной, тёплой улыбкой.

– Как день прошёл? – спросила она, поцеловав меня.

– Стандартно. Задница деревянная после двух заправок на полётах. Все задачи выполнены. К празднованию 1 мая готовы.

Я сел за стол и стал ожидать подачи вкуснейшего блюда. За ужином мы, по нашей давней традиции, не включали телевизор. Это было наше время.

– Как у тебя? – спросил я, накладывая себе дымящуюся картошку.

– Ой, Саш, цирк, а не санчасть. Ночью привели бойца из роты охраны. Жалуется: живот болит, умираю. Температуру меряю – тридцать шесть и пять. Для протокола озвучила, что может аппендицит? Щупаю – не похоже. А он глаза закатывает, стонет. Ну мне много времени не надо, чтобы симулянта определить, – улыбнулась Тося.

– Согласен. Опыт Афгана и Сирии не пропьёшь.

– Да, но мальчик-то об этом не в курсе был. Я трубку сняла и, якобы, в Куйбышев звоню. Говорю, что нужна ректоколоноскопия.

Я посмеялся. Данная процедура известна своим тонким «налётом романтики». Именно во время этой процедуры ты ощущаешь себя… иначе. А потом любуешься цветочками в своей палате, которые тебе оставили на розовой салфетке твои товарищи.

– И что дальше?

– Я ему во всех красках рассказала, что это за процедура. И, о чудо! Выздоровел! Старшина его чуть не придушил и попросил этому курсанту свиной грипп поставить.

– Почему? – уточнил я.

– Как он сказал, только свинья может прийти к доктору с температурой тридцать шесть и пять в три часа ночи.

Я слушал её рассказы про будни медпункта, смотрел на родное лицо и думал, как же мне не хочется отсюда уезжать. Тоня к службе относилась серьёзно, но дома она моментально превращалась просто в любимую женщину.

– Тонь, тут такое дело. Командировка намечается, – сказал я, отложив вилку.

Она замерла с чашкой чая в руке. Взгляд стал внимательным, сканирующим. Всё как у профессионального медика.

– Так… куда на этот раз?

– В Абхазию.

– В Абхазию? Гудаута? Аэродром Бамбора? – воскликнула Тося, и её брови удивлённо поползли вверх, а потом лицо вдруг просветлело.

– Ну да, она самая.

– Так это же здорово! Там же море, субтропики! У меня отпуск ветеранский есть. Я могу рапорт написать и к тебе приеду. У тебя там однозначно кто-то есть. Помнишь, был товарищ? Будешь летать, а вечером на море пойдём. Мандарины, вино…

Да что они всё с этими мандаринами да вином. Как будто в Абхазии кроме этих двух продуктов больше ничего нет.

У Тоси, как и у меня, был так называемый дополнительный отпуск на 15 суток, как имеющей статус ветерана боевых действий. В этой реальности подобный закон появился ещё в 1981 году. Каждый раз в него добавляются категории, которым положены льготы.

Я сжал руку жены, лежащую на столе. Мне нужно было погасить этот энтузиазм, не напугав её. Были у меня сомнения по поводу обстановки в Абхазии. Она могла поменяться очень быстро, если поменяется статус Грузии.

– Тонечка, нет. Не получится.

– Почему? Саш, ну мы же сто лет никуда не выбирались, – она сразу погрустнела, в голосе появились нотки обиды.

– Вообще-то, осенью были у родителей… – начал я, но меня тут же прервали.

– Ага. Ты один день побыл, а потом позвонили со срочной задачей в Конго. Кроме подполковника Клюковкина ведь нет больше лётчиков.

– Ладно. Осень ушла в «незачёт». Но летом ведь отдыхали.

Тося фыркнула и иронично улыбнулась.

– Да. Целую неделю в Евпатории на Чёрном море. А потом появился вариант заграбастать нашему полку ещё один Ми-6 и поехали мы с тобой куда?

– Ну, за Ми-6, – ответил я.

– Да. В Хабаровск на Японское море. Тот ещё курорт. А уж перелёт в «грузовой крупногабаритной квартире» я надолго запомнила, – сказала Тося.

Мы помолчали, а потом вместе рассмеялись, вспоминая данный перелёт.

– Дорогая, но на Байкал же залетели? – улыбнулся я.

– Байкал… На Байкале красиво, – мечтательно закатила глаза Тоня.

Я выдержал паузу и продолжил по поводу Абхазии.

– Тонь, это не санаторий. Мы летим спецбортом, на «Руслане». Жить будем в казарме, режим будет бешеный.

Она молчала минуту, разглядывая узор на скатерти. Я видел, как в ней борются желание быть рядом и понимание армейской реальности. Сначала она нервно теребила край халата, но потом глубоко вздохнула и подняла на меня глаза. В них уже не было обиды, только тревога.

– Надолго?

– Командир говорит, на месяц. Передадим технику, обучим местных горным полётам и домой. Ты ж знаешь, я быстро с такими вещами заканчиваю.

– Ну да. Главное, чтобы в Абхазии какой-нибудь Казанов опять не нарисовался. А то потом на полгода пропадёшь.

Тоня слабо улыбнулась и накрыла мою ладонь своей.

– Ты только там осторожнее. Воду обязательно пить только кипячёную и с непокрытой головой на солнце не ходить.

– Да, мой генерал, – ответил я и поцеловал жену.

Как это часто бывает в армии, «срочная» отправка в командировку затянулась. Пока что на три недели. Море бюрократической волокиты и отсутствие внятных объяснений не позволяли нам убыть в кратчайшие сроки. То не было борта, то не подписывали накладные на запчасти, то ждали «особого распоряжения» из Москвы.

А потом и вовсе была завершающая подготовка к выборам президента СССР. Кандидатов было трое. «Текущий» глава государства товарищ Русов, его основной оппонент товарищ Дельцов и ещё один член Политбюро Соболев. Третьего я даже и не знал особо. Говорили, что он из Ленинграда и шансов у него совсем мало.

Тут и настал день выборов. На календаре 19 мая 1991 года. Этот день выдался в гарнизоне по-настоящему жарким, и дело было не только в погоде. Страна в эпоху перемен готовилась к выборам. В расположении казарм, на заборах пестрели плакаты.

Лица кандидатов смотрели на военных то с отеческой заботой, то с революционным прищуром. В воздухе висело странное, пьянящее чувство. Многим казалось, что именно сейчас, поставив галочку в бюллетене, они смогут развернуть Советский Союз в светлое будущее.

Полк гудел, как потревоженный улей. Замполиты сбились с ног, проводя разъяснительные беседы, но при этом стараясь соблюдать «плюрализм мнений» – новое модное слово, которое в армии приживалось с трудом.

Офицерам пришло указание обязательно идти на выборы в парадной форме. Игнатьев тоже не понимал этого указания, но ничего ужасного в этом нет.

В день голосования мы с Тоней вышли из дома пораньше. Она надела своё лучшее весеннее платье в горошек, я был в парадной форме.

Я давно не надевал парадный китель, и мне он показался тяжеловатым. Идя в сторону дома офицеров, мы то и дело здоровались с нашими знакомыми, и я отвечал на воинские приветствия.

– Смотри, Саш, сколько людей, – удивилась Тоня.

К Дому офицеров, где расположился избирательный участок, тянулся настоящий ручей. Шли семьями, с детьми, с воздушными шарами. Это напоминало первомайскую демонстрацию, только более нервную и наэлектризованную.

Внутри Дома офицеров пахло сдобой и дешёвым одеколоном. В буфете, который был традиционной приманкой на выборах, «выбросили» дефицит: сервелат, сгущёнку и даже растворимый кофе в жестяных банках. Очередь в него была едва ли не длиннее, чем к кабинкам.

– Ну, так вы будете покупать, или мне забыть вас навсегда? – услышал я голос Миши Хавкина.

Вот для кого, а для него выборы не менее важны, чем для кандидатов. Торговля у него так и пёрла. Он уже и не шифровался, хотя за прилавками стояли его супруга, тёща, мама, старшая сестра и даже племянница. Вышло так, что все прилавки были его.

– Эх, и у него есть деньги, чтобы так себя вести, – вздыхал он, когда его собеседник купил целый пакет безе.

Мы с Тосей шли к столам регистрации, но Миша нас заметил и здесь.

– Командир, а я рад, что вы здесь! Как вам?

– Ты как всегда творчески подошёл к делу, Миша.

Хавкин выполнил подобие реверанса. Мы немного ещё обсудили выборы и предстоящую командировку.

Через пару минут я и Тося зарегистрировались и пошли в очередь к кабинкам. Играла громкая музыка. Из колонок неслось что-то бодрое, патриотическое.

Когда подошла наша очередь, мы зашли в кабинку. Тося даже ещё сомневалась, за кого ей голосовать.

– Саш, если честно, мне вот этот Соболев больше нравится. Я его по телевизору видела. Он как-то складно говорит. Как будто особистом всю жизнь прослужил.

– Ладно. Давай и я за него.

Я размашисто поставил крестик, чувствуя какую-то тяжесть на душе. Слишком много обещаний сделали основные кандидаты, а ясности в их словах мало.

– И я за него, – улыбнулась Тося, опустила бюллетень в урну.

Мы вышли на залитую солнцем площадь перед Домом офицеров и направились в сторону КПП. Тосе нужно было забежать в санчасть.

– Как думаешь, что-нибудь зависит от нас на этих выборах? – спросила Тося, когда мы прошли КПП.

– Может быть и нет. Но мы на них должны были сходить и отдать наши голоса. Это наша обязанность.

Она кивнула, а потом остановилась. На подступах к контрольно-пропускному пункту творилось что-то странное. Обычно курсанты, получившие увольнительную, выходили строем, под команду старшего, и только за воротами, получив команду, расходились. Но сейчас по центральной дороге текла бесформенная, шумная толпа. Курсанты шли вразвалку, расстегнув верхние пуговицы, сняв пилотки, переговариваясь и смеясь.

У ворот КПП, рядом с клумбой с тюльпанами, стояла телекамера на штативе. Оператор с длинными волосами, перехваченными резинкой, старательно снимал этот хаос. Рядом с ним, что-то рассказывал молоденькой журналистке наш замполит полка майор Роман Коваленко.

И всё это на фоне толпы, а не строя. Я не сторонник строгой муштры и строевизации. Но минимальный порядок должен быть.

– … Демократизация армии – это не просто слова, это новые реалии! Вы уходите от казарменной муштры к сознательной гражданской позиции, – донёсся до меня поставленный голос журналистки.

Коваленко был несколько озадачен такими фразами. Видно было, что он не совсем рад такому репортажу. Я остановился. Тоня почувствовала, как напряглась моя рука.

– Постой здесь, Тонечка. Я быстро.

Я направился к журналистке и Коваленко. Только я ступил на дорогу, как меня тут же заметили курсанты.

– Рота, смирно! – скомандовал старшина роты.

Толпа мгновенно остановилась. Кто-то попытался застегнуть крючок на воротнике, кто-то поправлял пилотку и пытался судорожно «сообразить» строй. Но строй не образовался. Толпа так и осталась толпой.

Старшина роты подбежал ко мне, сделав три строевых шага в конце, и доложил.

– Товарищ подполковник, личный состав 2 роты следует к месту проведения выборов…

– Вольно. А почему не строем?

– Указание майора Коваленко, товарищ подполковник.

– Я понял. Строй роту, Слава, – тихо сказал я, назвав старшину по имени.

Сержант быстро построил всех курсантов в колонну по три. Разобрались они в строю очень быстро.

– Товарищ подполковник…

– Веди, Слава. Как положено, – прервал я старшину роты, и он быстро подал команду шагом марш.

Тут же курсанты перешли на строевой шаг и выполнили мне воинское приветствие. На лицах этих ребят даже читалось, что им так привычнее передвигаться.

Тут оживились журналистка и её оператор. Журналистка быстро подошла ко мне и сунула микрофон под нос. Оператор тут же перевёл объектив на нас.

– Подполковник Клюковкин! Мы рады, что вы сегодня здесь.

– Действительно, где бы мне ещё быть, – ответил я.

Журналистка посмеялась и продолжила:

– Ответьте на пару вопросов. Сегодня военнослужащие реализуют своё конституционное право. Демократические выборы – новый этап в развитии страны. Как вы можете прокомментировать, что теперь нет оков, которые сдерживали нас все эти годы? – принялась девушка за работу, натянув улыбку для камеры.

– Никак. Меня никто не держал в наручниках.

Журналистка притихла, но быстро вернулась к работе.

– Александр Александрович, ну что вы! Это указание сверху. Демократизация! Нужно показать обществу, что в армии не тюрьма. Люди идут на выборы, это гражданский акт! Никаких строёв, все идут свободно, вразнобой. Пусть люди видят – армия с народом, а не над ним. И ваш устав тут можно… гибко трактовать. Вы согласны со мной?

– Нет. Вы задали ваши пару вопросов, и у вас закончилось рабочее время.

Коваленко облегчённо выдохнул. Похоже, что Коваленко самому не нравился этот балаган. Но почему-то он ничего не сделал.

Однако журналистка не сдавалась. Она показала оператору выключить камеру.

– Клюковкин, вы срываете репортаж! Это политическая близорукость! Я буду докладывать!

– Докладывайте, но за территорией части.

Роман Петрович позвал дежурного по КПП и тот выпроводил журналистов за ворота. Аккуратно, вежливо и без лишних слов.

– Спасибо, Саныч.

– Рома, что происходит? Как ты подобное допускаешь? – спросил я.

Коваленко снял фуражку и вытер лоб.

– А не могу я ничего сделать. Приказ из Москвы. На уровне Министерства Обороны. И… сокращение у нас, Саныч.

Он рассказал, что вчера пришла директива о сокращении должностей секретаря партийного комитета полка, секретаря комитета ВЛКСМ полка и пропагандиста полка.

– Ладно. Иди, Ром.

Петрович ушёл, а я вернулся к Тоне.

– Ты прав, Саш. Без порядка нельзя. Иначе всё развалится, – тихо сказала она.

Мы пошли дальше в санчасть. За спиной в это время, звучала строевая песня. Такое напоминание всем, что армия держится не на лозунгах, а на дисциплине.

По итогам выборов победу одержал товарищ Русов, став президентом без приставки ИО. Своей главной целью он обозначил… заключение нового союзного договора. Спрашивается, а что тогда поменялось с уходом Горбачёва?

Хотя кое-что поменялось. Количество республик, выступающих против, уменьшилось до одной. И имя ей Грузия.

Начав наше движение к Абхазии, мы и не думали, что придётся «зависнуть» в Ульяновске. Вертолёты были уже давно погружены, но мы почти сутки ждали какой-то «супергруз». Когда его привезли на аэродром, мне хватило одного взгляда на ящики, чтобы понять назначение груза.

То же самое мне сказал и старший группы наших техников, Паша Иванов.

– Саныч, я и не думал, что в Абхазию такое ещё отправят. На несколько дней боёв хватит, – кивнул Паша, когда на борт загружали ящики с управляемыми ракетами «Штурм» последней модификации.

– Ситуации разные бывают, – ответил, заходя следом за погрузчиками.

Через час самолёт взлетел и взял курс на Гудауту.

Колёса нашего «Руслана» коснулись бетона абхазской земли только в первых числах июня.

Огромный носовой обтекатель Ан-124 медленно начал подниматься, открывая ослепительно яркий прямоугольник света. В самолёте было прохладно и пахло всеми мыслимыми и немыслимыми авиационными запахами. Будь то масло, гидрожидкость или спирт

Я ступил на бетон и моментально сощурился от яркого солнца. Снаружи на меня тут же навалился густой и влажный зной. Солнце в июне здесь было не просто ярким. Оно было белым, яростным.

Аэродром Гудаута, или, как его называли все Бамбора, был местом уникальным. Здесь пахло не так, как у нас в Поволжье. Острый, пряный запах разогретого керосина смешивался с солёным морским бризом и мощным, почти лекарственным ароматом эвкалиптов.

Аэродром был вытянут до самого побережья. Казалось, взлётная полоса начинается прямо из морской пены. Слева, всего в паре сотен метров, лениво накатывало на гальку Чёрное море. Оно блестело так, что больно было смотреть. А справа, нависая над стоянками и капонирами, стеной стояли горы. Кавказский хребет. Вершины ещё были в снежных шапках, но склоны уже утопали в густой, насыщенной зелени.

– Курорт, мать его… – выдохнул подошедший сзади Паша Иванов, неся две большие сумки.

Он тоже щурился, глядя на пальмы, росшие прямо возле здания командно-диспетчерского пункта.

Но «курорт» был зубастым. Я прошёлся взглядом по стоянкам.

В капонирах, укрытые маскировочными сетями, дремали хищные Су-27. Рядом пара штурмовиков Су-25. Их кили с красными звёздами торчали над земляными валами, как плавники акул. Чуть дальше виднелись пузатые ряды вертолётов Ми-8 и Ми-24. «Шмелей» всего два, но к ним и мы привезли ещё пару.

Во всей суматохе и любования курортом я и не заметил, как ко мне подошли двое офицеров в лётных комбинезонах.

– Сан Саныч, рад вас видеть! – поздоровался со мной один из них.

Это оказался мой старый знакомый и «однополчанин» по авиагруппе в Сьерра-Леоне Беслан Аркаев.

– Рад видеть! – приобнял я его.

– Я когда узнал, то сразу…

– Кхм – громко перебил его стоящий рядом офицер.

Он был примерно моего возраста, крепкого телосложения и с очень скрюченным носом.

– Виноват, товарищ подполковник, – улыбнулся Беслан.

– Сан Саныч, рады Вас приветствовать на абхазской земле! Пойдёмте, покажу вам базу.