Текст книги "Кавказский рубеж 10 (СИ)"

Автор книги: Михаил Дорин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

Глава 19

Я медленно убрал руку с холодной дверной ручки и повернулся. И первым моим впечатлением было то, что в кабинете что-то изменилось. Гаранин стал более сосредоточен, а его помощник Шестаков начал снимать с себя куртку лётного комбинезона. Будто бы готовясь к большой работе.

Генерал, не обращая внимания на меня и работающий телевизор, решительным движением сдвинул на край стола бутылку водки и полную окурков пепельницу. На освободившееся место он размашисто, но аккуратно разложил карту.

– Подходи. Не стесняйся, – чуть громче сказал Гаранин, доставая красную папку из портфеля.

Такие обычно достают из сейфа по особым случаям.

Я подошёл ближе и бросил быстрый взгляд на карту. Это была детальная карта района боевых действий с нанесённой тактической обстановкой. Причём на всей территории Абхазии.

– Мы заранее подготовились, – сказал Шестаков, склонившись над столом.

– Причём основательно, – кивнул я, рассматривая направления выдвижения грузинских войск.

Гаранин вновь сел за стол и раскрыл перед собой красную папку с тесёмками. Генерал начал выкладывать из неё содержимое. На стол легли фотопланшеты, исписанные мелким почерком листы сводок и несколько больших, глянцевых чёрно-белых фотографий.

Я наклонился над столом и сразу распознал характер изображений. Это были не просто снимки с борта самолёта-разведчика.

– Спутниковые? – спросил я, разглядывая зернистое, но чёткое изображение какого-то аэродрома. На нём можно было распознать угловатые тени от ангаров, линии рулёжных дорожек и стоянки техники.

Судя по всему, это был аэропорт Сухума, который использовался грузинами для посадок самолётов. А на других снимках были и другие аэродромы, находящиеся на территории Грузии.

– Они самые. Телави, Вазиани, Шираки, – показывал на снимки Шестаков, разглаживая углы и перечисляя изображённые аэродромы.

– Качество, сам видишь, не идеальное, но разобрать можно всё, что нужно, – сказал Гаранин.

Я всматривался в снимки. Характерная геометрия ВПП, укрытия для авиатехники, подъездные пути. Рядом лежали схемы ПВО с радиусами поражения.

Далее пошли снимки с территории Абхазии. Я смог различить местоположение артиллерийских батарей и скоплений техники, среди которых угадывались коробки танков и БМП. А на отдельном снимке, обведённые красным маркером, стояли позиции ПВО.

Я перевёл взгляд на карту. Красные линии фронта проходили вокруг Гудауты и в районе Эшеры. А ещё активно был исписан район Гагрского фронта. Рядом нанесена и линия противостояния по реке Бзыбь.

Гаранин тем временем достал из пачки сигарету, но прикуривать не стал. Он просто крутил её в пальцах, глядя мне прямо в глаза. Взгляд его был тяжёлым и сверлящим.

– Ты говорил про детей, Саша. Про то, что нам нечего будет им ответить. Так вот. То что мы сейчас будем обсуждать… Нашего с тобой разговора не было и никогда не существовало, – тихо произнес генерал.

Он сделал паузу, давая мне осознать смысл сказанного.

– Всё что ты сейчас видишь на столе – это не приказ командования.

– Кхм, но похоже, верно? – подмигнул Шестаков.

Гаранин снисходительно на него посмотрел. Момент был серьёзный, а в товарище Кирилле, видимо, немного играли выпитые им граммы водки.

Шестаков сел за стол, и генерал продолжил, кивнув на карту и снимки.

– В Москве об этом знает весьма узкий круг лиц. И да, ни министр обороны, ни президент, ни тем более МИД. На самом верху сейчас заняты делёжкой портфелей и лобызаниями с западными друзьями. Им не до нас и этого плана.

Шестаков хмыкнул, но промолчал, продолжая что-то помечать карандашом на листке.

– Официально у нас приказ – наблюдение, гуманитарная помощь, и полное невмешательство, – продолжил Гаранин, чеканя каждое слово.

Он чиркнул зажигалкой, глубоко затянулся и выпустил струю дыма в сторону карты.

– Любая, я подчёркиваю, любая активная операция с нашей стороны – это нарушение приказа. Понимаешь, что это значит?

Странный вопрос человеку, который уже несколько раз принимал решения вразрез с указанием высокого командования. И я отлично понимал, что будет потом.

– Само собой, понимаю, Сергей Викторович. Если всё пройдёт гладко – нас, скорее всего, просто тихо уволят задним числом. За такую инициативу погоны срывают сразу. И это даже если всё пройдёт идеально гладко, без сучка и задоринки.

Я посмотрел на карту, где красным карандашом был обведён жирный круг в районе, откуда сегодня пришла смерть для Гоги. Потом перевёл взгляд на Гаранина.

– Понимаю, товарищ генерал. Так, что делать надо? – твёрдо ответил я.

– Задача не просто боевая, Саша. Она, если хочешь, жизненно необходимая. И не только для абхазов, но и для нас, – Гаранин ткнул пальцем в район железнодорожной ветки на карте.

Он глубоко затянулся и выпустил дым в сторону.

– У нас керосина и расходников – на месяц.

– И это максимум при текущей интенсивности полётов. Если начнём летать активнее – высохнем за две недели, – добавил Шестаков.

– А подвоз? – спросил я, хотя уже начинал догадываться, к чему он клонит.

Шестаков замотал головой, а Гаранин подошёл к окну.

– А подвоза нет, Саныч. Железная дорога перекрыта. Грузинская сторона останавливает все эшелоны, которые идут к нам со стороны Адлера. Формулировка у них издевательская: «ввиду невозможности обеспечения безопасности грузов». По факту – полная блокада. Они просто душат нас. Хотят, чтобы мы остались с пустыми баками на бетонке. Ждут очередных переговоров, в процессе которых можно будет ещё что-то выпросить.

– По воздуху много не натаскаешь, это очевидно. Да и не каждый день можно организовать рейс, – размышлял я.

Мне стало ясно, куда сейчас клонят мои собеседники. Генерал Гаранин провёл ладонью по карте, перекрывая линию от Гагры до реки Псоу.

– Нам нужно, чтобы абхазы взяли под контроль границу с Советским Союзом. Сейчас этот участок контролируют войска Госсовета Грузии. Они держат трассу. Абхазы же готовят наступление. Им нужно зачистить Гагру и выйти к границе. Через горы нет путей.

– Если абхазы это сделают, то дорога будет открыта, пойдут эшелоны, пойдут гуманитарные конвои, пойдёт топливо. Ну и самим абхазам будет проще, – добавил Шестаков.

Гаранин постучал пальцем по снимкам с артиллерией и танками.

– Но у абхазов против этой армады нет достаточной мощи. Грузинские войска имеют перевес в танках и артиллерии, они раскатают ополченцев ещё на подступах.

Он поднял на меня тяжёлый взгляд.

– Мы должны нанести удар по скоплениям техники, артиллерийским батареям и узлам обороны. Поддержать наступление абхазов с воздуха.

Я кивнул и склонился над картой. Перед глазами у меня уже вырисовался определённый маршрут до района работы. Единственное, что смущало – статус.

– А что с остальными? Вы говорили с Аркаевым? – уточнил я.

Гаранин и Шестаков переглянулись, но сразу никто не ответил.

– Ты сам-то, как думаешь? Ему стоит доверять? – спросил Гаранин.

– Вы не хуже меня знаете, что стоит. Он тоже был с вами в Сьерра-Леоне и не боялся испачкать руки. А сейчас его родная Абхазия тонет в крови. Да и в самой эскадрилье за командира Завиди захотят выдать «алаверды».

Гаранин кивнул и затушил сигарету.

– Будьте готовы к тому, что завтра эскадрилья полетит к границе. Я поговорю с Аркаевым, и он даст команду готовить вертолёты. А пока отдыхай, Саша, – сказал Сергей Викторович и показал на дверь, якобы отпуская меня.

Гаранин отошёл от стола и заложил руки за спину. Он начал мерить шагами кабинет от сейфа к зашторенному окну и обратно. Половицы скрипели под его тяжёлой поступью.

Я молчал, наблюдая за ним. Что-то в его движениях подсказывало: это ещё не всё. Удар по Гагре – задача сложная, но понятная. Но генерал явно что-то недоговорил.

– И… вот что, Саша. Самая большая проблема сейчас не здесь. Она уже в пути.

Он кивнул на выключенный телевизор.

– Оружие дивизии? – спросил я.

– Именно. Эшелоны с техникой уже формируются. Это полноценный броневой кулак. Танки Т-72, «Грады», САУ. И всё это добро поедет сюда. Без контроля над границей абхазы не выстоят.

Гаранин ткнул пальцем в карту, проводя линию с востока на запад.

– Как только они подтянут эти резервы к фронту, разговор будет коротким. Грузины не станут церемониться. Одним мощным рывком они пройдут до Гудауты. Снесут всё на своём пути.

– Я вас понял, товарищ генерал. Задачу уяснил.

– Тогда… удачи, Саш. Нам всем, – подошёл ко мне Гаранин и пожал руку.

Несколько минут я ещё провёл в штабе. Необходимо было «подбить» документы, пока ещё не вылетело из головы. За это время «инструктаж» у Гаранина прошёл и Беслан. Как я и предполагал, у Аркаева сомнений не было в том, чтобы помочь абхазским силам. Осталось только теперь подготовиться и ждать команды.

Я вышел из штаба в прохладную темноту абхазской ночи. На аэродроме, обычно затихающем в это время, кипела приглушённая, но лихорадочная работа. В свете прожекторов и фар топливозаправщиков двигались тени техников. К бортам уже подкатывали тележки с боеприпасами, а топливозаправщики перемещались между вертолётами, заправляя всех поочерёдно.

– Сан Саныч, и тебе не спиться? – подошёл ко мне Беслан, который только что вышел из штаба.

– Ну мы оба с тобой знаем причину нашей сегодняшней бессонницы, – ответил я.

Беслан кивнул, поправляя рукава камуфлированного комбинезона. Мы с ним молча смотрели, как техники быстро готовят машины к завтрашнему дню. Может и не поступит команда от Гаранина, но техника должна быть готова.

– Саныч, а ты в такие моменты не переживаешь? Просто смотрю на тебя, а ты спокоен.

– А чего переживать? – уточнил я.

– Мы с тобой нарушим приказ больших начальников. Вступим в войну…

– Мы уже на войне, Беслан. И чем раньше это поймут «наверху», тем быстрее мы эту войну остановим. Это, брат, своего рода рубеж. Когда приходится делать не то, что законно, а то, что правильно.

Беслан кивнул, соглашаясь с моими мыслями. Мы ещё немного «подышали» и отправились в здание КДП. Там уже нас ждал личный состав, которому предстоял боевой вылет в ближайшее время.

Команда «по вертолётам» поступила с первыми лучами солнца. Воздух аэродрома был влажным и прохладным. Некая смесь терпкого запахом керосина и морской соли.

Со мной в экипаже, как и ранее на Ми-24 летел Лёха. А если точнее, старший лейтенант Яковлев. По стоянке мы с ним шли молча. Говорить было не о чем. Задача поставлена, карты в планшетах, а в головах крутилась сложная арифметика предстоящего вылета. Но Лёха в «молчанку» долго не выдержал.

– Сан Саныч, мы же так и не забрали командира Завиди и его оператора, – вспомнил Яковлев сейчас о Гоги.

– Не лучшее время для обсуждения данного вопроса, – ответил я.

Хотя мне не меньше него хотелось забрать тело Георгия и его подчинённого как можно быстрее. Но просто так до него не добраться.

– Знаю. Но нельзя, чтобы человек долго не был похоронен.

– Поверь, закончим дело и займёмся возвращением наших товарищей.

Наша «двадцать четвёрка» была готова к вылету. Техники постарались на славу, загрузив нас под завязку.

Когда мы подошли к вертолёту, я провёл рукой по холодному и влажному фюзеляжу. На точках подвески висели блоки НАРов С-8, а на законцовках по две трубы ПТУР «Штурм» последней модификации.

– Саныч, всё подготовили. Даже пушку вчера смазали, – доложился старший инженерной группы моего родного полка Паша Иванов, вытирая мазутные руки ветошью.

– Спасибо, – хлопнул я его по плечу и полез в свою кабину.

Пока я пристёгивался и щёлкал тумблерами АЗС, оживляя приборную панель, справа от нас, на соседней стоянке, взревели мощные двигатели АЛ-31Ф. Это просыпались пара «сушек» – те, которые будут нас прикрывать от возможных… «нюансов» и «проблем».

В наушниках ожил эфир. Голос был чужой, незнакомый, с лёгкой хрипотцой:

– 317-й, я 601-й. Проверка связи. Как слышишь?

– 601-й, я 317-й. Слышу отлично. Как меня? – ответил я, понимая, что это ведущий истребителей.

– Хорошо, 317-й. Мы запускаемся и по готовности взлетаем, – доложил мне лётчик Су-27.

Два истребителя, один за другим, с грохотом, от которого завибрировало остекление моей кабины, пронеслись по полосе и ушли в светлеющее небо, растворяясь среди верхних слоёв облачности.

Теперь наша очередь.

– Лачуга, я 317-й, запуск произвёл. К взлёту готов, – доложил я на КДП.

– 317-й, Лачуга. Взлёт разрешаю. Ветер у земли – штиль.

Я не стал тянуть «шаг-газ» вверх, пытаясь оторвать перегруженную машину с места. Вертикально мы сейчас не уйдём. Я плавно дал ручку от себя, отпуская тормоза. Вертолёт качнулся и, скрежеща колёсами, покатился по полосе, как самолёт.

Скорость росла медленно. 30… 40 км/ч… Тряска усилилась. В кабине всё дребезжало. Вертолёт ещё немного качнулся из стороны в сторону, подскочив на очередном стыке плит.

– И… взлетаем.

«Земля» наконец отпустила нас. Я почувствовал этот момент спиной. Тряска сменилась плавным скольжением. Но высоту набирать было нельзя.

– Лачуга, 317-й взлёт произвёл, ухожу в зону, – коротко бросил я и тут же нажал кнопку внутренней связи. – Лёха, контроль за скоростью и высотой.

Я сразу заложил правый вираж, уводя группу от берега в море. Летели мы пять-семь метров над водой, не выше.

В свете луны было видно, как вихри от винтов взбивают белую пену. Где-то на высоте, барражировали наши Су-27.

А мы, прижимаясь брюхом к воде, летели в сторону Гагры. В кабине стоял лишь монотонный гул турбин и редкое потрескивание в наушниках.

Береговая черта вынырнула из утренней сизой дымки внезапно. И когда впереди показалась суша, я инстинктивно потянул ручку на себя, заставляя тяжёлую машину «перепрыгнуть» через полосу прибоя.

Внизу замелькали кусты, редкие деревья и крыши частного сектора. Мы входили в зону работы.

– Горец, Горец, ответь 317-му.

– 317-й, я «Горец», – ожил в наушниках голос авианаводчика.

Слышимость была так себе, с треском, но абхазский акцент ни с чем не спутаешь.

– Слышу вас, 317-й. Работайте по квадрату 14–80. Ориентир – излучина реки Псоу, старый мост. Там батарея «Градов» разворачивается.

– Понял тебя, «Горец», 14–80, ищу цель, – ответил я, бросая взгляд на карту-планшет на колене.

– Вижу мост! – отозвался оператор. – Слева от него, в зелёнке! Вижу технику! Три, нет, четыре машины! Трубы поднимают!

– 208-й, отворот влево. Главный в работу, – дал я команду ведомому.

Я довернул вертолёт, чтобы быстрее выйти на боевой курс. Теперь я и сам их видел. На опушке, едва прикрытые маскировочными сетями, стояли «Уралы» с пакетами направляющих. БМ-21 «Град». Самая страшная штука на этой войне.

Расчёты машин явно не ждали гостей с моря, все их внимание было приковано к горам.

– 208-й, работаешь по моим разрывам, – выдохнул я, включая тумблеры на пульте управления вооружением.

Прицельная марка заплясала на лобовом стекле. Я чуть задрал нос вертолёта, чтобы набрать высоту для атаки, и тут же перевёл машину в пологое пикирование.

– Цель вижу. Марка… на цели, – произнёс я,

Палец привычно лёг на кнопку РС и осталось совсем немного до…

– Пуск! Влево ушёл.

Машина содрогнулась, словно налетела на бетонную стену. Слева и справа от кабины вырвались дымные шлейфы. С-8 сошли с пилонов, устремляясь к земле огненным роем.

Секунда тишины и опушка вскипела. Земля вздыбилась фонтанами огня и чёрного грунта. Одна из ракет угодила прямо в пакет направляющих крайнего «Града». Раздался чудовищный взрыв от сдетонированного боекомплекта. Огненный шар окутал соседнюю машину.

– Есть попадание! – громко доложил Лёха.

Я продолжал держать ручку в развороте с креном 30°, закладывая вираж с креном.

В ту же секунду краем глаза я заметил движение со стороны гор. Две стремительные тени вывалились из ущелья, хищно прижав крылья.

– «Грачи»! Справа, сверху! – в голосе Лёхи проскочил страх.

Два грузинских штурмовика Су-25 пронеслись над нами с оглушительным рёвом. Трассеры прошли чуть левее, вспоров землю и подняв столбы пыли там, где мы были секунду назад. Они мазали, но заходили на второй круг.

– Твою мать! – я направил вертолёт вниз, буквально вжимая его в русло реки Псоу.

Брюхом почти касались воды. Камни, вода, кусты – всё слилось в единую пёструю ленту. Единственный шанс выжить сейчас – быть как можно ниже к земле.

И тут эфир взорвался.

– 601-й, вижу! Пара «грачей», атакуют «крокодилов»! – голос ведущего прикрытия.

– Уйду вправо. Зайду по второму, отработаю, – объяснял свои действия второй лётчик.

– Пуск!

– 601-й, наблюдаю пуск.

– Крути, крути! Уходит к солнцу!

– Есть захват!

Где-то наверху ревели форсажные камеры, а небо чертили дымные следы ракет «воздух-воздух».

Я перевёл дух, вытирая пот со лба перчаткой. Надо было продолжать, пока на земле неразбериха

– 202-й, отработали. На повторный, – сказал в эфир Беслан, уходя с ведомым в сторону моря.

Я снова потянул ручку на себя, набирая высоту и разворачиваясь в сторону моря.

– 317-й, я «Горец», вижу отход пехоты!

Я выровнял машину, выйдя на боевой курс. Теперь наша цель была батарея гаубиц и скопление техники недалеко от реки Псоу.

– 317-й, на боевом, цель вижу.

– 208-й, работаю по разрывам, – вышел в эфир ведомый.

Мы всё ближе к точке пуска. Осталось несколько секунд…

– Командир… – голос Лёхи изменился. Теперь в нём звучало полное недоумение. – Прямо по курсу. На одной высоте с нами.

Глава 20

Времени на раздумья не было. Прямо из утренней дымки, словно призрак, вынырнул ещё один Ми-24. И это был явно не наш борт. Расстояние между нами было не больше километра. Для авиационной пушки самая подходящая дальность стрельбы.

– 208-й, вправо-вправо! – громко произнёс я в эфир.

Одновременно с этими словами резко завалил ручку управления влево и от себя. Я физически ощущал, как вертолёт разгоняется до скорости двести пятьдесят.

В этот момент «двадцать четвёрка» противника открыла огонь.

– Ушли, ушли, ушли… – повторял оператор Лёха по внутренней связи.

И тут в наш правый борт что-то прилетело. Вертолёт тряхнуло и раздался звук скрежета металла.

– Командир! – вскрикнул Лёха.

– Живой, но попали по нам, – спокойно сказал я, выравнивая вертолёт у самой земли.

Я мельком глянул на приборы. Табло отказов молчало. Давление в гидросистеме было в норме, температура газов не росла, а обороты винта не увеличивались. Значит, «жизненно важные органы» не были задеты. Снаряд, похоже, прошёл навылет или остался в грузовой кабине.

Но выдохнуть нам не дали.

– Пуск слева! – крикнул Лёха.

Ещё один манёвр! Перед глазами пролетели какие-то строения, берег реки и густой лес. И именно оттуда вырвался дымный шлейф.

Будто бы «белая змея», стремительно раскручиваясь, устремилась к нам.

– Отстрел! – громко скомандовал я, и Лёха моментально отработал тепловыми ловушками.

С левого и правого борта послышались хлопки, и небо заполонили яркие вспышки.

– Ещё… манёвр, – вновь развернул я вертолёт, меняя траекторию и прижимаясь к земле и верхушкам деревьев.

Вертолёт буквально провалился в воздушную яму. Желудок подкатил к горлу. Вибрация стала такой, что приборная доска слегка расплылась перед глазами в дрожащее пятно. Я чувствовал, как лопасти несущего винта работали на пределе.

Секунда. Две. Три… а кажется что вечность.

Ракета ушла выше нас и в сторону.

– Мимо… – выдохнул Лёха.

Мои руки вспотели. Виски вибрировали от повышенного адреналина, а во рту пересохло. Я вновь выровнял вертолёт, переводя дыхание. Рычаг шаг-газ слегка поднял, восстанавливая высоту.

– 208-й, место, – запросил я в эфир.

– Я справа, за гребнем! Он снижается к реке, – ответил мне ведомый.

Я оглянулся. Ми-24 с семиконечной звездой на борту, поняв, что первая атака не удалась, и потеряв преимущество внезапности, нырнул вниз, пытаясь скрыться в рельефе местности, уходя в сторону грузинской территории.

Однако, мы уже хорошо разогнались, так что можно выполнить пуск управляемой ракеты.

– Второй! – громко сказал ведомый, заметив ещё один Ми-24.

Я краем глаза увидел силуэт ещё одной «двадцать четвёрки». Видимо, это был ведомый того, кто нас атаковал.

– Понял, наблюдаю его. Работаю. Выходи справа от меня, – ответил я, разворачиваясь на вертолёт грузинских ВВС.

– Справа и ниже! – прозвучал напряженный голос Лёхи в наушниках.

Но в этот момент с земли открыли огонь из пулемётов.

Второй Ми-24 противника пытался маневрировать, но безуспешно. Вертолёт резко опустил нос, а с левого движка повалил чёрный дым. Теряя обороты, противник сел на вынужденную, ломая шасси о каменистый берег Псоу.

– Остался ещё один, – констатировал я.

В ту секунду огонь с земли открыли и по нам. Благо очередь из крупнокалиберного пулемёта прошла мимо.

Заметить место откуда велась стрельба было сложно. Сердцебиение слегка участилось.

Снаряды прошли рядом, рассекая пустой воздух.

– Лёха, работаем по ведущему. Он уходит к ущелью, – дал я команду оператору, продолжая наблюдать за уходящим Ми-24.

– Принял. Аппаратура включена, – отозвался Лёха.

Я заложил крутой вираж, выводя нос машины в сторону уходящего противника.

– Цель вижу! Марка на цели.

– Понял. Дальность? – спросил я.

– До цели 5.1… 4.9. Готов!

Я удерживал вертолёт ровно, давая оператору те самые драгоценные секунды для пуска.

– Пуск… твою мать, сорвалось! – выругался Лёха, когда грузинский Ми-24 слился с верхушками деревьев на склоне горы.

Заметив наш манёвр, грузинский лётчик резко снизился и нырнул за скальный выступ, прикрываясь рельефом.

Можно бы было дать знать о появлении вертолёта нашим истребителям. Однако, для самолёта вертолёт не такая уж лёгкая цель. Да и мы плотно увязли в бою, могут и зацепить.

– Наводись. Сейчас появится, – скомандовал я оператору.

Снизу снова ударили пулемёты. На этот раз плотнее.

– 208-й, прикрываю, атака! – сказал в эфир мой ведомый, отворачивая от меня на наземную цель.

Я бросил машину вниз, буквально падая в узкую ложбину между холмами, скрываясь от огня. Вертолёт пронёсся в нескольких метрах от склона, едва не цепляя несущим винтом кустарники.

Слева, на открытом плато, занимали позиции для атаки абхазские Т-55 и пара трофейных Т-72. Я видел, как дёрнулся ствол одного из танков, открыв огонь. Снаряд ушёл вдаль, и через секунду где-то в позициях грузинских войск взметнулся столп земли. Танки били прямой наводкой, методично пробивая оборону противника.

– 317-й, Горцу! Арта в работе. Внимательно! – предупредил меня авианаводчик.

Это работали «Грады» и гаубицы абхазов. Разрывы ложились кучно, перепахивая позиции грузинских отрядов.

– Наблюдаю выход! От меня справа, – доложил я.

И тут вновь мы вышли на дальность пуска. Ми-24 с семиконечной звездой на фюзеляже вновь появился.

– Вот он! Держи, командир, – сказал Лёха, наблюдая, как противник совершает манёвр и… теряет скорость.

– Вижу.

Грузинский лётчик, видимо, потеряв визуальный контакт с нами в складках местности, набрал высоту. Он выскочил из-за каменистой гряды, задирая нос и тут же попытался довернуть влево, гася инерцию. Скорость у него упала почти до нуля. Он завис, став идеальной мишенью на фоне серого неба.

– Марка на цели! Готов! – громко доложил оператор.

– Пуск!

Вертолёт слегка качнуло. С правого пилона с сухим шипением и хлопком сорвалась ракета «Штурм», вылетев из транспортно-пускового контейнера. Затем она сделала пару резких спиральных витков, стабилизировалась в полёте, и ушла к цели.

– Дальность четыре! Держу… держу, – докладывал Лёха.

В такой момент можно и затаить дыхание. Никаких резких манёвров. Любой рывок корпуса сейчас собьёт прицел, и ракета уйдёт в «молоко».

Ракета сближалась с целью. Время шло на секунды. Лётчик грузинского Ми-24 заметил пуск. Его машина дёрнулась, пытаясь уйти вниз, но было поздно.

– Есть!

Произошла яркая вспышка в тот момент, когда ракета вошла точно в левый борт, чуть ниже редуктора. Ми-24 содрогнулся всем корпусом. Из района двигателя вырвался густой шлейф чёрного дыма, мгновенно окутавший хвостовую балку. Машину резко крутануло вокруг своей оси. Так случается, если перебило тяги управления рулевым винтом или повредило трансмиссию.

Через пару секунд вертолёт с грохотом ударился о землю на склоне холма. Лопасти несущего винта разлетелись в стороны. Фюзеляж завалился набок, подняв тучу пыли.

– И не взорвался, – выдохнул Лёха.

– Жёсткая посадка, – констатировал я, разворачивая вертолёт на обратный курс.

Я передал через авианаводчика, куда упал вертолёт. Возможно, абхазы возьмут лётчиков ещё живыми. А значит, смогут узнать какую-нибудь информацию.

– 317-й! Квадрат 18−12, южный берег Псоу, левее автомобильного моста. Вижу две «коробочки». Техника сбилась в кучу перед мостом, не могут проскочить.

– Принял, «Горец». Квадрат 18−12. Работаем, – ответил я, пока Лёха сверял ориентиры на карте.

– 208-й, справа на месте, – доложил ведомый.

Я довернул машину, выходя на боевой курс. Впереди на узкой полоске земли у самой кромки воды действительно было скопление техники. Головная машина подорвалась и заглохла. Колонна встала. Зелёные коробочки БМП, крытые брезентом «Уралы» и «ГАЗы» были идеальной мишенью.

Я переключил на пульте управления вооружением тумблер в положение НРС. Прицельная марка легла в центр этого муравейника. Табло «ПУС взведены» загорелось. Сигнализаторы точек подвески тоже были в работе.

– Дальность 1.5… 1.3… – отсчитывал Лёха расстояние до цели.

– Пуск! Выход влево, – произнёс я, нажав кнопку РС.

Из блоков вышли ракеты, распускаясь веером.

Один грузовик, получив прямое попадание, просто развалился на части. После меня отработал и ведомый. Кабину одной из машин оторвало и отбросило в сторону, а кузов превратился в щепки.

Рядом БМП отбросило в сторону. Сдетонировал боекомплект внутри машины и вырвался резкий сноп искр и густой чёрный дым, сорвав башню.

– На повторный, – произнёс я, резко разворачиваясь на ещё одну колонну грузинской техники.

Мы пронеслись над самой поверхностью реки Псоу. Вода под нами рябила от потоков воздуха, срывающихся с лопастей.

– Внимание, остатки в группе, – запросил я, чтобы знать сколько у каждого топлива.

Оказалось, что не особо много. Долго висеть не сможем.

– 317-й, Горцу, закончить работу. Спасибо!

– Понял. Хорошей работы, Горец, – сказал я, выравнивая вертолёт и уводя его от линии огня.

Через 20 минут колёса шасси коснулись бетонных плит гудаутского аэродрома.

– Как аппарат, командир? – подошёл к кабине старший группы техников моего полка Паша Иванов.

Я снял шлем, провёл ладонью по мокрым волосам и посмотрел на инженера.

– Лучший, Паш. Спасибо за матчасть, – улыбнулся я, вылезая из кабины.

– Пожалуйста. Вот только с дверью теперь беда, – показал Паша на правый борт.

– Вот так… постучались к нам, – присвистнул я.

Дверь грузовой кабины выглядела жутко. Дыра была размером с гандбольный мяч, края металла вывернуты вовнутрь. Снаряд вошёл в кабину под углом.

– Ещё полметра вперёд и снаряд прилетел бы тебе в спину, командир, – помотал головой Паша.

– Ты только Антонине Степановне не проболтайся, – улыбнулся я.

– Могила, Сан Саныч…

– Мать честная… – раздалось слева от меня.

Это Лёха вылезал из кабины оператора. Сейчас он двигался медленно, неуклюже цепляясь за подножки. Его лицо было серым, покрытым потом, глаза лихорадочно блестели.

Он спустился на землю и уставился на дыру в борту, не в силах оторвать взгляд. Руки у него мелко дрожали, когда он безуспешно пытался попасть сигаретой в рот.

– Сан Саныч, это ведь… Я даже удара толком не почувствовал, только тряхнуло. Это ж какая удача!

Я подошёл к нему, по-дружески хлопнул по плечу.

– На удачу обычно рассчитывают неудачники, а мы с тобой всё сделали правильно. Потому, и живы. Кстати, ты чётко сработал. Удержал марку как надо, хотя болтало нас знатно. Молодец. Зачёт.

Лёха слабо улыбнулся.

– Так это… ну того… у меня инструктор хороший был в Торске, когда я там на переучивании был. Он меня прям научил с аппаратурой работать хорошо. Во такой мужик! – показал мне Алексей поднятый вверх палец.

– Хм, а ты за ним ничего странного не замечал? – улыбнулся я, догадываясь, о ком говорит Лёша.

– Ага! Он как-то случайно мне все простые карандаши переломал. А я только новый набор купил. Но он мне возместил. Мне сказали, что это свойство Иннокентия Джонридовича.

Да, приятно услышать знакомые имена.

– Кстати, он мне про вас много рассказывал. Особенно про вашу поездку в Сирию.

Тут Лёшу прорвало, и он предался воспоминаниям о рассказах Кеши.

Через пару минут стих гул двигателей вертолётов. И в этот момент пара Су-27, наша «крыша», заходила на посадку. Тяжёлые истребители коснулись полосы, выбросив тормозные парашюты.

Через десять минут, оставив техников колдовать над пробитым бортом и отправив Алексея на отдых, я ушёл в сторону штаба. У КДП перехватил Аркаева, который выкуривал, кажется, уже десятую подряд сигарету.

А ведь он не был курящим, насколько я помнил.

– Как состояние? – спросил я.

– После пятой сигареты уже нормально, – затушил Беслан окурок.

– Пойдём к Гаранину…

– Погоди. Мы задачу выполнили, но насколько это поможет местным? День, максимум два, и из Тбилиси пришлют подкрепление. Регулярная армия воевать не пойдёт, а вот бандюг пришлют. Этот Китовани вообще заявлял, что ни о каком суверенитете и автономии Абхазии и Южной Осетии нет и речи. Он же первый и даст своим бандитам технику, артиллерию и много оружия, – говорил Беслан с волнением в голосе.

– Значит, получит ещё один налёт. Насколько хватит нас, столько и будем работать. Пошли к генералу, – повёл я за собой Аркаева.

В кабинете, как и всегда, стоял запах табака и крепкого чая. Кирилл Шестаков стоял у окна, держа в руках дымящуюся кружку. Он выглядел подчёркнуто спокойным, словно и не было никакого боя, только чуть прищуренные глаза выдавали напряжение.

– Это было… профессионально. Особенно про сбитые Ми-24 и Су-25 уже где только не говорят, – подошёл к нам Шестаков и пожал руки.

– Да, сработали хорошо. А что с лётчиками? Нам нужно забрать тела, – спросил я.

– Так, никто не погиб. Сбитые вами вертолёты не взорвались…

– Я не про них. Надо забрать тела Завиди и его оператора, – перебил я Шестакова.

Кирилл кивнул, но не успел ответить.

В кабинете находился генерал-лейтенант Гаранин. Сергей Викторович сидел за столом в десантной тельняшке, а куртка от комбинезона висела на спинке стула. Он не выглядел суровее, чем обычно.

В руке он сжимал трубку телефона. Да так, что костяшки его пальцев побелели.

– … Я вас услышал, товарищ генерал-полковник, – голос Гаранина был ровным, но в нём слышалось недовольство.

Он встал с кресла и прогнулся в спине.

– Нет. Да я вам сказал нет. Никакого отбоя я не дам. Я действовал… ещё раз, я действовал… да, послу… Вы меня… Да закрой рот, капитан! Мне что, надо было ждать, пока они моих ребят сожгут, чтобы ноту протеста написать? И тебе всего хорошего, – сказал Гаранин и положил трубку рядом с аппаратом.