Текст книги "Кавказский рубеж 10 (СИ)"

Автор книги: Михаил Дорин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)

Глава 5

Тишина в кабинете больше всего давила именно на Петрухина.

Мой тёзка мял швы своих брюк. Глаза его бегали по моему столу. На лбу выступила испарина, хотя в кабинете было прохладно. Картина «предстартового мандража» налицо. Только вот лететь нам завтра, а трясёт его уже сейчас.

– Замёрз, Сан Саныч? – спросил я.

– Никак нет, товарищ подполковник! – громко ответил Петрухин, как будто мы на митинге, а не в помещении.

У меня даже в ушах зазвенело от такого громкого ответа.

– Голосистый. Ну а чего дрожишь, Петрухин? Я не кусаюсь. Обычно, – спокойно спросил я.

– Никак нет… не дрожу, товарищ подполковник, – чуть тише ответил курсант, пытаясь выпрямиться по стойке смирно, но получилось это как-то скованно.

Если не сказать, «деревянно». Я внимательно разглядывал стоящего передо мной парня. Высокий, худощавый, нос с лёгкой горбинкой. Если честно, сходства с Димоном не прослеживалось. Хотя, одно всё же есть между ними «равно» – у обоих есть весьма большие проблемы с техникой пилотирования. Если судить по характеристике командира эскадрильи Саши Петрухина, то у него они были не малые.

Пока что знакомства у нас не выйдет. Так что, я решил не мучить парня раньше времени.

– Иди, готовься, – отпустил я Петрухина.

– Есть! – с нескрываемым облегчением выдохнул курсант, неуклюже развернулся через левое плечо и быстро вышел из кабинета.

Дверь за ним закрылась, и в кабинете вновь повисла тишина, нарушаемая лишь гулом далёких двигателей с аэродрома. Я перевёл взгляд на старшего лейтенанта Ковалёва, его инструктора.

Это был толковый лётчик. Спокойный и рассудительный. Если уж он не может найти подход, значит, случай действительно тяжёлый.

– Присаживайся, Илюха. Рассказывай. Как есть рассказывай, без прикрас и субординации. Что с ним не так? – кивнул я на стул.

Старлей тяжело вздохнул и сел. Я отошёл к чайному столику и разлил заварку на две кружки. Илья знал, что у меня всегда так – если кто-то пришёл на разговор, не напоенным не уходит. Как и в эскадрильях. Гостеприимство – одно из моих требований к подчинённым.

– Сан Саныч, да я уж и не знаю, что с ним делать. Парень-то он неглупый. В теории – ходячая энциклопедия. Аэродинамику знает, РЛЭ цитирует страницами. Но как только в кабину садится, как подменили. Мы и пеший по лётному с ним ходим, и после полётов с ним обсуждаю. Не выходит.

– Боится? – уточнил я.

– Боится. Но не высоты, а… ошибки, что ли. Он за ручку хватается так, что костяшки белеют. Движения резкие, дёрганые. Вертолёт раскачивает, и он сам же начинает пугаться ещё больше. А отклонения исправляет судорожно. Петрухин меня будто не слышит. Весь в себе, глаза стеклянные.

Мы начали пить чай и продолжили общение. Со слов Ковалёва, и командир звена, и заместитель комэска с ним летали. Результат прежний. А ведь Петрухину в этом году выпускаться.

– Робот, значит. Инструкцию выполняет, а полёта не чувствует, – задумчиво произнёс я.

– Точно так. Если честно, «деревянный» он, Сан Саныч. На висении его болтает, на кругу высоту не держит, всё время в приборы пялится, а землю не видит. Я уже и кричал, и успокаивал, и по рукам бил – бесполезно, – перешёл на неофициальный тон инструктор.

Я барабанил пальцами по столу. Ситуация была яснее некуда. «Синдром отличника», помноженный на неуверенность. В принципе, всё как и у Батырова.

Такие парни, привыкшие всё делать правильно по книжке, теряются, когда понимают, что воздух – это живая стихия, и одной формулой тут не обойдёшься.

– Что предлагаешь? – спросил я.

– Вух, ну тут двух мнений быть не может. Не его это, – ответил Ковалёв.

Я отпил чай, продолжая постукивать пальцами. Даже если бы Петрухин не был родственником Димона, я бы всё равно на нём крест не ставил.

– Списать, значит? – уточнил я.

Ковалёв напрягся. Он знал, что для меня сама мысль списывать курсанта, не испробовав все варианты, неприемлема.

– Я знаю, что вы скажете, Сан Саныч, – опустил старлей голову.

– Да. Каждый списанный курсант это и наша с тобой недоработка. Значит, мы плохо учим. Помнишь, что я вам на сборах всегда говорил и говорю?

– Да. Мы с вами должны уметь и медведя научить летать на третий класс минимум, – ответил Илья.

– Да. Хотя бы с «правой чашки», – улыбнулся я. – Давай так. Завтра я с ним слетаю. Посмотрю своими глазами.

– Как скажете. Только осторожнее с ним на посадке. Он шаг может так дёрнуть, что лопасти в узел завяжет, – кивнул старлей, но в глазах его не было уверенности в успехе.

– Учту.

Ковалёв поблагодарил меня за чай и вышел. Я подошёл к окну, наблюдая как Ми-6 выруливал для взлёта. Разбежавшись по бетонной полосе, он плавно оторвался и начал набирать стандартные для выхода на маршрут 300 метров.

Завтра предстоял интересный день. Научить летать можно и обезьяну. Но научить летать того, кто боится собственной тени – задача сложнее. Хотя, я с такими в Дежинске уже сталкивался.

Я подошёл к своему ядовито-жёлтому «Шилялису» и сделал чуть громче. Среди назойливого бубнежа про успехи демократии и предстоящие выборы, я не услышал чего-то интересного. Уже было желание выключить телевизор, но вдруг мой слух зацепился за резкую, гортанную речь. Интонация была совсем не такой, как у дикторов центрального телевидения – в ней звенел металл и скрытая угроза.

Я немного прибавил звук.

На экране, в окружении плотного кольца соратников, выступал человек в военной форме, но без погон. На голове папаха, сдвинутая на затылок, а под носом аккуратные усы. Взгляд колючий и пронзительный. В титрах значилось: председатель исполнительного комитета Чеченского национального съезда Джохар Дудаев.

– Нам говорят о демократии, о перестройке, но мы видим только новые цепи. Чеченский народ сам выберет свою судьбу.

В следующей вставке показали скопление людей на площади в Грозном. Зелёные флаги, транспаранты, вскинутые кулаки.

Похоже, что господин Дудаев уже «дембельнулся» из армии и начал свою политическую карьеру.

Удивительно! Был генерал-майор авиации, командовал дивизией тяжёлых бомбардировщиков в Тарту. Боевой офицер и ветеран Афгана. Серьёзный мужик, а тоже в политику подался.

Я выключил телевизор и сел писать подготовку к завтрашним полётам. Её за меня никто не напишет.

Утро на аэродроме встретило меня пронзительным апрельским ветром и родным, ни с чем не сравнимым запахом выхлопных газов с керосином. Бетонка ещё хранила ночную сырость, но солнце уже начинало припекать, обещая ясный день.

Я шёл с Витей Скворцовым к «восьмёрке», на ходу застёгивая молнию на кожаной куртке-«шевретке».

– Сань, в прошлом году наш выпуск опять не собрался. Надо уже менять тенденцию, – говорил мне Витя.

Скворцов, как оказалось, был с моим реципиентом «однокашниками». Так что теперь и я с ним тоже побратался. Что касается звания, то Витя переходил в своё время старшим лейтенантом, так что пока до подполковника согласно своей должности не дорос.

– Надо. На чьей базе предлагаешь собраться?

– Да хоть на нашей. Выберемся летом на реку. Хавкин нам организует турбазу на Волге…

– Миша в прошлый раз организовал встречу выпускников для Игнатьева. Я потом долго уверял его жену и жён других его однокашников, что у нас боевая тревога в связи с учениями «Азия-90».

– Да? А когда такие были?

– Вот именно, что никогда. А мужики участвовали, – улыбнулся я.

Мы разошлись с Витей недалеко от стоянки моего Ми-8. Возле борта с номером «42» меня уже ждали. Старший лейтенант Ковалёв и курсант Петрухин встали по стойке смирно, заметив моё приближение. Оба были в таких же камуфлированных комбезах, что и я. На Петрухине он сидел мешковато, словно с чужого плеча, а на Ковалёве как влитой. У каждого на ногах тяжёлые, но удобные полётные ботинки.

– Товарищ подполковник! Представляю вам курсанта Петрухина. Тренаж в кабине проведён, документация…

– Вольно. Привет, – пожал я руку Илье и перевёл взгляд на курсанта. Петрухин стоял бледный, вытянувшись в струнку. Он смотрел строго перед собой, но в его глазах читалось дикое напряжение.

– Здравия желаю, товарищ подполковник! – гаркнул он, чуть не сорвав голос.

– Да не кричи. Здорово, – махнул я рукой и тоже поздоровался с ним за руку.

Пока Илья давал последние указания Петрухину, я прошёл мимо них к вертолёту, где возились техники.

У открытой сдвижной двери стояли двое: старший прапорщик Володя Синицын, техник вертолёта и бортач Ваня Исаев. Увидев меня, они оторвались от формуляров.

– Здравия желаю, товарищ подполковник! – улыбнулся Володя, вытирая ветошью руки.

– Привет, мужики. Как аппарат? Не кашляет? – поздоровался я с каждым.

– Как часы, Сан Саныч. Все регламенты выполнены, заправлен, к вылету готов.

Я отдал сумку с гарнитурой Ивану, чтобы он её подключил, а сам подошёл ближе к Синицыну.

– Володь, как дома? Как мама себя чувствует?

Лицо техника сразу стало серьёзным, в глазах мелькнула тёплая искра.

– Спасибо, Сан Саныч, лучше. Гораздо лучше. Врачи в Куйбышеве сказали, вовремя успели. Если бы не вы тогда… – он запнулся, подбирая слова.

Я хлопнул его по плечу. Как раз тогда я остался за командира, и нам пришлось быстро доставлять маму Володи в Куйбышев. Ночь бы она не пережила. Так что пришлось лететь в дождь.

– Брось. Мама это самое дорогое.

– Да уж, я ту ночь на всю жизнь запомнил. Дождь стеной, темень… А вы плюнули на инструкции, зашли прямо на стоянку у Центральной больницы. Хирург потом говорил, что ещё час и всё, не спасли бы…

– Ну будет, Володь. Маме привет передавай.

– Обязательно! Она за вас свечку каждый раз ставит.

Я улыбнулся и повернулся обратно к Ковалёву и Петрухину.

– Так, Илья Борисыч свободен. Иди к своей группе, занимайся с остальными.

Инструктор удивлённо моргнул, явно не ожидая, что его так сразу отпустят, но спорить не стал.

– Есть, товарищ подполковник. Разрешите идти?

– Иди.

Когда Ковалёв удалился, я остался наедине с курсантом. Петрухин выглядел так, будто его оставили в клетке с тигром.

– Ну что, Александр Александрович. Предполётный осмотр выполнил?

– Так точно! Осматривал.

– Плохо, значит, осматривал, если так неуверенно говоришь. Пошли, ещё раз пройдём.

Я жестом пригласил его следовать за мной. Мы начали обход с носовой части. Я шёл не спеша, касаясь ладонью холодного металла фюзеляжа.

– Запомни, Петрухин. Вертолёт – он живой. Пока ты к нему как к куску железа относишься, он тебя слушаться не будет. Ты его должен чувствовать задницей, спиной, кончиками пальцев. И он также будет тебе отвечать.

Мы подошли к стойке шасси. Я проверил выход штока и пошёл дальше. Обошли хвостовую балку и заглянули в лючок. Далее проверили рулевой винт и убедились, что сняты чехлы с приёмников воздушного давления.

– И не забывай всегда благодарить за вылет. Как людей, так и вертолёт, – погладил я остекление кабины.

– Понял, – кивнул Петрухин, и мне показалось, что плечи у него чуть-чуть распрямились.

– Тогда вперёд, в кабину.

Мы забрались в кабину. Привычный, тесный мирок, пахнущий кожей и металлом. Я занял правое кресло, а на командирское сел Петрухин. Ваня Исаев привычно устроился на своём месте в проходе.

Запуск прошёл штатно. Прогудела вспомогательная силовая установка. Затем, наполняя кабину вибрацией и мощным гулом, поочерёдно ожили двигатели. Лопасти несущего винта лениво провернулись, а затем слились в прозрачный, сверкающий на солнце диск. Стрелки приборов заняли свои рабочие сектора.

Я откинулся на спинку кресла, демонстративно расслабив руки на коленях, хотя ноги мягко легли на педали, а левая рука была в сантиметре от рычага шаг-газ.

Пока я подгонял привязные ремни и подключал «фишку», чувствовал на себе взгляд. Повернув голову, я увидел, что Сашка смотрит на меня во все глаза. В этом взгляде было уже не то испуганное оцепенение, что в кабинете, а какая-то щенячья преданность и нескрываемое восхищение.

– Петрухин, – мой голос в наушниках прозвучал громко и чётко.

Курсант вздрогнул.

– Я, товарищ подполковник!

– Ты чего на меня уставился, как на икону? Я не красна девица, любоваться тут нечем. Ты на приборную доску смотри. Она тебе сейчас гораздо больше интересного расскажет. Температура, давление, обороты – вот твои лучшие друзья на ближайшие сорок минут.

Я перегнулся через центральный пульт и ободряюще похлопал его по плечу. Жест был простой, но я почувствовал, как мышцы под его комбинезоном, натянутые как струны, чуть расслабились.

– Расслабься, Саня. Мы просто работаем. Зачитывай карту контрольных докладов.

– Понял, карту!

Все доклады «прописали» на магнитофон, и пришло время выруливать.

– Запрашивай, – кивнул я курсанту.

Петрухин нажал тангенту радиосвязи.

– Снабженец, я 441-й, запуск произвёл, карту выполнил, предварительный.

Голос у него дрогнул лишь на секунду, но фразу он закончил ровно.

– 441-й, я Снабженец, разрешил, – отозвался руководитель полётами.

– Группе руководства, добрый день от 002-го, – быстро поздоровался я в эфир.

– Приветствуем!

Я специально отвернулся к блистеру, делая вид, что меня безумно заинтересовал проезжающий вдалеке топливозаправщик. Пусть тёзка думает, что я ему полностью доверяю. Но периферийным зрением я цепко следил за каждым его движением.

Вертолёт качнулся и мягко покатился по бетонке. Петрухин вёл машину аккуратно, стараясь держать линию разметки. Он не дёргал ручку, и это уже было хорошим знаком.

– 441-й, карту выполнил, взлёт с транзита в зону, – доложил он, когда мы замерли в начале транзитных ворот на магистральной.

– 441-й, взлетайте, зона 2.

– Понял, – выдохнул Петрухин, больше для себя, чем для меня.

Я продолжал играть роль пассивного наблюдателя. Сейчас будет одни из самых сложных элементов – отрыв и висение.

– Так, взлётный курс 135°. Отход на первом развороте, – проговорил Петрухин по внутренней связи.

– Верно. Там за нами очередь. Не задерживай, – сказал я, намекая, что на магистральной уже выстроились несколько бортов.

– П… понял, – ответил Саша и начал поднимать рычаг шаг-газ.

Обороты выросли. Гул двигателей стал плотным и давящим на уши. Вертолёт задрожал, готовый оторваться от земли. Петрухин ещё потянул «шаг-газ» вверх.

«Восьмёрка» неохотно оторвала колёса от бетона. Сначала левое, потом правое. Нас качнуло. Курсант дёрнул ручкой вправо, парируя крен, но слишком резко. Вертолёт мотнуло обратно.

«Спокойно, не вмешиваться», – приказал я себе.

А Ми-8 продолжало качать, но в пределах эксплуатационных ограничений. Петрухин, закусив губу, чуть задержал ручку. Машина с трудом, но замерла на высоте трёх метров. Висение у парня совсем не получилось.

Тут Саня отклонил ручку от себя так, что я только и увидел перед собой серый бетон. В последний момент, я успел слегка придержать ручку, чтобы мы не «клюнули» носом.

Пока вертолёт разгонялся, я поглядывал за Петрухиным. Он, в отличии от меня, смотрел только на приборы. Ещё немного и носом уткнётся в авиагоризонт.

– Параметры в норме? – спросил я спокойно, нажав кнопку СПУ.

– В норме. Температура газов, давление масла в норме, обороты… – скороговоркой говорил Саня, бегая глазами по приборам.

– Хорошо.

Петрухин попытался плавно взять ручку на себя, чтобы вывести вертолёт в горизонтальный полёт. Вышло не очень. Мы чуть было «горку» не сделали, но тоже в пределах ограничений.

– 441-й, на первом, 300. Выход во вторую, – доложил Саня.

– 441-й, разрешил во вторую с набором, – ответил ему руководитель ближней зоны.

– 441-й, понял, 800.

Мы шли в наборе высоты, но полёт этот больше напоминал езду по ухабам на телеге с квадратными колёсами. Вертолёт трясло и подёргивало. Я скосил глаза на приборную доску: стрелки пилотажно-навигационных приборов плясали джигу. Авиагоризонт «гулял» по крену, вариометр нервно дёргался то вверх, то вниз, показывая то плюс пять, то ноль метров в секунду.

Петрухин боролся с машиной, как с диким зверем. Его правая рука судорожно сжимала ручку управления, совершая массу лишних, мелких и резких движений. Он пытался поймать каждое колебание, но запаздывал, и вместо стабилизации только раскачивал вертолёт ещё больше. С лица курсанта уже лился пот, хотя в кабине было нежарко.

Я терпел минуту, вторую. Смотрел на стиснутые челюсти парня, на побелевшие костяшки пальцев. Если сейчас не вмешаться, он себя загонит в панику.

– Саня, выдохни! Ты её душишь. Расслабься, – произнёс я спокойно.

Мой голос в наушниках прозвучал мягко, но настойчиво. Я аккуратно, едва касаясь подушечками пальцев, положил руки на органы управления, а ногами чуть дотронулся до педалей.

– Не бросай управление, просто ослабь хватку. Чувствуешь мои руки? – проговорил я.

– Т-так точно… – прохрипел Петрухин.

– Давай вместе. Не бойся ты её, это же «пчёлка». Самый надёжный вертолёт в мире. Она сама лететь хочет, ты ей просто не мешай.

Под моим едва ощутимым воздействием движения ручки стали мягче.

– Девушка есть у тебя? Как её зовут?

Щёки парня под шлемофоном слегка порозовели.

– Есть. Лена зовут.

– Красивая?

– Очень.

– Вот и представь, что ты с ней. Смотри… Чуть-чуть от себя… Вот так. Крен убери… Плавно, плавно, как Леночку гладишь… Триммером сними нагрузку. Щёлк-щёлк… Вот.

Амплитуда колебаний уменьшилась. Стрелки приборов, наконец, перестали метаться и замерли в нужных положениях. Гул двигателей стал ровным, монотонным.

– Ну вот, видишь? Летит же. Сам летит. Ты сейчас практически ничего не делаешь, просто придерживаешь. Почувствовал баланс?

– Вроде… да, – неуверенно отозвался курсант.

Вертолёт выровнялся, но сам Петрухин оставался напряжённым, как сжатая пружина. Он сидел, втянув голову в плечи, ожидая подвоха от неба в любую секунду.

Так дело не пойдёт. Зажимы надо снимать, иначе он через полчаса выдохнется.

И я запел. Прямо в эфир внутренней связи. Громко, может, не совсем попадая в ноты, но с душой:

– Американ бой, американ джой! Американ бой фор олвейз тайм. Американ бой, уеду с тобой…

Петрухин от неожиданности дёрнулся и повернул ко мне голову. Глаза у него стали круглыми, как блюдца.

– Уеду с тобой. Москва прощай! – продолжал я, покачивая головой. – Чего смотришь? Подпевай! Или слов не знаешь?

– Знаю… – растерянно пробормотал он.

Бортовой техник пытался сдерживать смех, но получалось у него с трудом. Ваня знал, что у меня порой нестандартный подход к обучению.

– Ну, петь не заставляю, но слушать придётся.

Я убрал руку с управления, полностью доверив вертолёт ему. Выполнили мы разгон и торможение в процессе полёта в зону. Вроде бы неплохо.

– Скажи-ка мне, Александр, ты футбол любишь?

– Футбол? – Петрухин окончательно сбился с толку. Мы висели на высоте триста метров, под нами проплывали поля и перелески, а инструктор спрашивает про футбол. – Ну… люблю. Немного.

– И за кого болеешь?

– За «Спартак», товарищ подполковник.

– О! Тут мы с тобой расходимся. А я вот думаю, в этом сезоне мой «ЦСКА» выиграет чемпионат? Как считаешь?

– Не-а, «Спартак». У них сейчас состав сильный. Мостовой, Радченко, Черенков вернулся, – голос курсанта стал чуть живее.

М-да, не хотелось бы его расстраивать. Чемпионат СССР в 1991 году выиграет ЦСКА. Надеюсь, это будет не последний чемпионат Великой страны.

– Посмотрим. А музыку какую слушаешь? Что сейчас в моде у молодёжи? «Ласковый май» поди?

Петрухин даже фыркнул.

– Ну какой «Ласковый май», Сан Саныч. «Кино», «Наутилус». Рок!

Я заметил, как его плечи опустились. Он перестал впиваться взглядом в авиагоризонт и начал поглядывать по сторонам, на землю. Рука на ручке управления расслабилась, движения стали скупыми, автоматическими. Мозг переключился на разговор, а тело вспомнило наработанные рефлексы.

– Цой жив, это точно. Уважаю, – кивнул я.

Петрухин вдруг осознал, что мы летим ровно, спокойно, и я даже не касаюсь управления. Он посмотрел на свою руку, лежащую на ручке, потом на горизонт, и впервые за всё время на его лице появилась слабая, неуверенная улыбка.

– Лечу… – прошептал он. – Реально лечу.

В пилотажной зоне мы приступили к выполнению задания. «Восьмёрка» послушно гудела, но полёт выходил рваным, дёрганым. Петрухин старался изо всех сил, но именно это старание ему и мешало.

Я наблюдал за ним, откинувшись в кресле. Парень буквально прилип взглядом к приборной доске. Его глаза метались: авиагоризонт – вариометр – скорость. Затем, почему-то на обороты взгляд бросил, потом снова авиагоризонт. Он пытался управлять вертолётом, как математик решает уравнение, постоянно «подлавливая» стрелки, которые убегали от идеальных значений. Из-за этого он постоянно дёргал ручкой, и машину начинало раскачивать.

– Саня, глаза подними. Ты же не в подводной лодке, – спокойно произнёс я в микрофон, не меняя расслабленной позы.

Он уже начал выполнять вираж с креном 30°, но он у него получался слишком рваным и неустановившимся.

– Есть поднять, – отозвался Петрухин, на секунду глянув в лобовое стекло, но тут же, словно на магните, его взгляд снова упал на приборы.

Он просто не верил, что без этих цифр можно лететь.

Мы сделали ещё один вираж. Кривовато со «ступенькой» по высоте. Петрухин закусил губу, ещё сильнее впиваясь глазами в шкалы. Я понял: если сейчас начать на него давить голосом, он окончательно зажмётся и потеряется. Здесь нужна шоковая терапия, но мягкая.

– Выводи из виража с курсом на аэродром, – ровным, тихим голосом сказал я.

Петрухин выровнял машину.

– Иди в горизонте, – также спокойно продолжил я.

Затем вновь нажал кнопку внутренней связи, обращаясь к бортовому технику.

– Ваня.

– На связи, командир, – отозвался Исаев.

– Возьми мою куртку с крючка.

– Взял.

– А теперь аккуратно, не пугая Сан Саныча, накрой ему приборную доску. Целиком.

В кабине повисла тишина, разбавляемая только гулом турбин. Петрухин даже не сразу понял, о чём речь, пока тень от кожаной «шевретки» не упала на пульт. Синицын ловко набросил куртку, закрыв авиагоризонт, вариометр, высотомер и указатель скорости.

Петрухин вздрогнул всем телом. Он растерянно повернул ко мне голову, в глазах плескался ужас человека, у которого внезапно выключили свет.

– Товарищ подполковник. Я же… я не вижу ничего! Скорость, крен… Как я лететь буду? – начал спрашивать Петрухин.

– А ты на улицу смотри, Саша. Там всё нарисовано. Лучше любых приборов. Вот смотри!

Я ввёл вертолёт в правый вираж и показал Александру, чтобы тот посмотрел на остекление кабины.

– Линию естественного горизонта видишь? Вот и сохраняй положение вертолёта соответствующими отклонениями рычагов управления. И дышать не забывай.

Я убрал руку с ручки управления. Вертолёт перестал рыскать.

– Теперь слушай машину. Слышишь звук лопастей? Слышишь двигатели? Если тон меняется – значит, ты что-то делаешь не так. Тянешь или разгоняешь. А теперь давай, плавно, и в левый вираж.

Петрухин, всё ещё пребывая в лёгком шоке, осторожно отклонил ручку влево. Он искал привычные стрелки, но натыкался взглядом на куртку. Ему ничего не оставалось, кроме как смотреть наружу.

– Вот! Не ищи цифры, ищи картинку. Красиво должно быть. Если картинка красивая – значит, и полёт правильный.

Сначала его движения были неуверенными, мы немного «гуляли» по высоте. Но постепенно, не имея возможности дёргаться из-за каждого отклонения стрелки на миллиметр, он начал пилотировать широкими, плавными движениями. Он стал смотреть на мир за стеклом.

– Получается? – спросил я, когда мы замкнули круг.

– Вроде… да, – удивлённо ответил Петрухин. Он вдруг обнаружил, что не падает, что вертолёт слушается, и что лететь, глядя на горизонт, гораздо проще, чем пялиться в кабину.

Закончив задание, мы развернулись на обратный курс. На посадке, которая является, наверное, самым сложным элементом, нам пришлось повозиться.

А точнее, затормозиться. Саня настолько сильно загасил скорость, что мы от ближнего привода тащились на скорость 80 км/ч. В эфир кто-то даже нервничать начал.

– Первый на посадке. Мы торопимся, – возмутился кто-то из инструкторов в эфир.

Я промолчал, но потом и ещё кто-то решил вставить «пять копеек».

– 441-й, побыстрее, – подгонял нас сзади летящий.

– Кому-то напомнить три случая спешки⁈ – произнёс я в эфир.

– Понял, 002-й. Виноват, – моментально исправился «торопыга».

Полёты второй смены закончились, когда солнце уже начало клониться к закату, окрашивая бетонку в густые оранжевые тона. Гул турбин стих, и над аэродромом повисла та особенная, звенящая тишина, которая бывает только после интенсивной лётной смены.

Возле КДП, выстроившись в шеренгу, стояли курсанты, с которыми я сегодня летал. Уставшие, с надетыми на голову шлемофонами, но довольные. Лётный день состоялся.

Я спокойно, без лишних эмоций разобрал ошибки.

– Сомов, как и Петрухин, на посадке скорость гасишь рано, проваливаешься. Следи за вариометром. Сивошвили, повтори радиообмен. У тебя всё, но только не доклады, чётче надо говорить. Петрухин, подтяни работу с арматурой кабины.

Закончив разбор, я скомандовал:

– Всем спасибо, вольно.

Курсанты, гомоня и обсуждая полёты, побрели в сторону казарм. Мы остались вдвоём с инструктором.

– Насчёт Петрухина. Чувство полёта есть, но зажат сильно. Боится ошибки, боится ответственности. Я его сегодня немного «разморозил», курткой приборы закрывал, заставил на горизонт смотреть. Пошло дело.

Ковалёв понимающе кивнул:

– Да, я заметил, он после зоны другой вылез. Глаза горят.

– Вот чтобы этот огонь не погас и страх не вернулся, надо закрепить. Запиши ему в план ещё три-четыре полёта в зону. Пусть налетается, пусть руки привыкнут к правильным движениям, чтобы он перестал думать о приборах и начал думать о полёте.

– Понял, товарищ подполковник. Сделаем.

– Добро. Иди отдыхай.

Я пожал руку Ковалёву и он поспешил догонять своих подопечных. Я остался один посреди огромного бетонного поля. Развернулся и не спеша пошёл в сторону штаба. Мне нравились эти минуты. Аэродром словно выдыхал после тяжёлой работы. Запах керосина смешивался с ароматом весенней влажной земли и первой травы. Где-то вдалеке чирикнула птица. После рёва двигателей этот звук казался оглушительно громким. В такие моменты чувствуешь удовлетворение, что день прожит не зря и парни стали на шаг ближе к небу.

Я шёл, расстегнув ворот куртки, подставив лицо вечерней прохладе. Вдруг сзади послышался нарастающий шум мотора и шуршание шин по бетонке.

Ко мне подкатил командирский УАЗ-469 с брезентовым верхом. Машина резко затормозила, скрипнув колодками. Дверь распахнулась, и с пассажирского сиденья вылез сам командир полка – полковник Игнатьев. Вид у него был озабоченный, фуражка сдвинута на затылок.

– Сан Саныч! Стой, разговор есть.

Я подошёл к машине.

– Что-то случилось?

Игнатьев вздохнул, достал из нагрудного кармана сложенный листок бумаги. Это был бланк шифрограммы.

– Случилось, Саня, случилось… Телеграмма пришла. Срочная.

Он постучал пальцем по бумаге и показал мне.

– Тут твоя фамилия.

– Вижу, командир. И… что тут?

– А вот это, Саня, нам с тобой сейчас и предстоит расхлёбывать. Садись в машину, поехали в штаб, не для улицы разговор.