Текст книги "Не тот год IV (СИ)"

Автор книги: Михаил Баковец

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)

Глава 24

ГЛАВА 24

Станция буквально кишела немцами. Как муравейник в середине жаркого солнечного дня. Суета была рабочей. Почти каждый из врагов был занят своим делом. Значительная часть гитлеровцев находилась в патрулях и на постах.

Четверть часа я присматривался, оценивал ситуацию и слушал чужие разговоры. После чего в одном из станционных зданий разговорил «языка». Им оказался обер-лейтенант из охранного полка сверхтяжёлого железнодорожного орудия. Вот что я узнал от него.

«Дора» по факту состояла из пяти эшелонов. Самым большим был первым. Он включал в себя сорок три вагона, в которых ехала охрана, обслуга орудия, кухня и прочие немцы. Во втором вагонов было шестнадцать и внутри них располагался кран для монтажа и всяческое вспомогательное оборудование. Третий состав был почти равен второму – семнадцать вагонов. Вот он-то уже вёз часть самой пушки и мастерскую. Четвёртый состав по числу вагонов находился на втором месте. Целых двадцать штук были отведены для перевозки ствола и механизмов заряжания. И последний десятивагонный эшелон перевозил, собственно, снаряды для «Доры». По сути, эти два последних состава и были сверхорудием. Кстати, по словам «языка» в вагонах с зарядами поддерживалась особая температура.

– Н-да, это вам не какой-то артиллерийский расчёт. Это целая миниатюрная армия со всеми подразделениями: тыл, кухня, снабжение, ремонтники, охрана, ПВО, бронетехника и так далее, – покачал я головой, когда закончил допрос обер-лейтенанта.

Увы, но на станции в данный момент присутствовали только эшелоны с первого по третий. Самые важные четвёртый и пятый где-то отстали. И это несмотря на то, что этим составам давали зелёный свет везде, пропуская их первее всех.

После допроса лейтенанта я отправился на поиски командира эшелонов, который следил, чтобы весь местный бардак находился в чётко очерченных границах. Некоего полковника Нахтнебеля. В идеале бы найти настоящего командира «Доры», но «языки» утверждали, что пушкой командовали аж несколько человек. Начиная с сумасшедшего фюрера до начальника соединения тяжёлых орудий некоего генерал-майора Цукеркорта (дал же бог фамильичку). Но сам генерал сейчас уже в Крыму, ищет подходящую позицию для сверхорудия. На месте всем хозяйством управлял Нахтнебель.

Полковника я застал за проведением «пятиминутки». Он одновременно распекал часть офицеров и отдавал указания другой части. Всего их было двадцать три человека. Среди них наличествовала даже одна женщина в сером невзрачном двубортном кителе с четырьмя пуговицами в два ряда и такого же цвета форменной юбке. На голове у неё располагалась пилотка с немецким орлом. Служащая немецкой вспомогательной службы связи, если не ошибаюсь.

Для меня данное совещание оказалось очень удачным моментом. Сразу в одном месте собрались все ответственные по «Доре» старшие офицеры. Заговор массового сна в считанные секунды вырубил всю компанию врагов. Один из немцев оказался очень крепок. Он неприятно удивил своей сопротивляемостью к чарам. Когда все уже попадали головами на стол. Этот обер-лейтенант сделал попытку дотянуться до кобуры. Но магия всё-таки оказалась сильнее его воли и внутренних резервов организма.

Далее пришло время тщательного допроса оберста. От него я узнал точные координаты места, где застряли последние два эшелона. Как и причину задержки. Таковых было две, и обе стали неслучайными. Первая – наши партизаны или рейдеры из диверсионной группы уничтожили железнодорожные пути. Причём не абы как, а взорвали все шпалы на протяжении нескольких километров. Возможно, ситуацию слегка преувеличили те, кто отвечает за «чугунку», но там точно не парой рельс обошлось. А вторая – рванул котёл в локомотиве одного из секретных составов. Там подозревается конкретно диверсия от тайной закладки взрывчатки в паровоз, до замаскированной под кусок угля мины, подброшенной в тендер на одной из станций, где паровозы заправлялись водой и углём. Возможно, оба происшествия связаны друг с другом. Или просто совпадение. Угольная мина могла ждать своего часа не один месяц. При том, что уничтожение железнодорожных путей диверсантами-красноармейцами и партизанами идёт уже давным-давно. Сейчас, летом, она только набирает обороты.

Узнав всё, что хотел, я оставил спящих немцев. Перед уходом накрыл всех чёрным проклятьем. Я же говорил про удачное стечение обстоятельств с этой «пятиминуткой»? Раз – и крупное воинское (причём элитное) формирование обезглавлено. А когда я лишу их орудийного ствола и боеприпасов, то на истории «Доры» можно будет поставить крест. До конца войны немцы не смогут её восстановить.

Среди небольшого автопарка на железнодорожной станции я выбрал «кубель», выкрашенный в шаровый цвет со светло-коричневым брезентовым тентом. Машина выглядела самой ухоженной и полностью укомплектованной. На территории станции я ехал без проблем, так как здесь был своим благодаря машине. А для патрулей за её пределами у меня были заготовлены все необходимые пароли и отзывы. Как и документы. Чаще всего хватало их, чтобы посты отдавали мне честь и пропускали дальше. Для самых упёртых у меня был заговор подчинения.

– А вот и вы, мои хорошие, – тихо сказал я, смотря на застывшие на одном месте два коротких эшелона. Для них немцы построили временный тупик-отвод, отведя ценные составы с главного пути для замены пострадавшего паровоза. Кстати, прошли неполные сутки уже, но состав до сих пор стоит обезноженным. Неужели так непросто снять какой-нибудь паровоз с обычного состава и поставить его на сверхважный, который находится под личной протекцией Алоизовича? Или к паровозу нужна ещё надёжная команда машинистов, чтобы не повторилась ситуация со взрывом котла? Или даже такая протекция не позволяет вмешаться в хвалённый орднунг, чтобы остановить случайный эшелон и забрать его главную движущую силу?

Но как бы там ни было, вся эта ситуация была мне только на руку. Многочисленная охрана, которая включала даже несколько зенитных установок, для меня словно бы не существовала. Я незамеченным прошёл сквозь все посты. Мимо патрулей с собаками. Мимо «секретов».

Ствол «Доры» внушал. В нём было не меньше тридцати метров длины. Правда, он оказался составным. Кусками, так сказать, выглядел меньше. Но всё же, всё же… Те мортиры, которые я уничтожил под польским городком чьё название вылетело из головы, и рядом с суперорудием не стояли. Буквально детский совочек на фоне ковша фронтального погрузчика. Шашкой тротила и парой ручных гранат её вот так с ходу не выведешь из строя.

Впрочем, за минувший год я стал значительно сильнее. И искать взрывчатку долго не нужно, тут её хватало. Проблему детонаторов решу с помощью гранат.

Первым делом я занялся стволом. С конструкцией, которая выдерживала мгновенный подрыв полтонны пороха пришлось повозиться. Наверное, это была картина из течения сюрреализма: мимо десятков охранников курсирует туда-сюда человек в немецкой форме с мешками, полными трубочного пороха, гранат и сапёрных зарядов-шашек. Первые не обращают на второго внимания, так как не видят. А второй их игнорирует, так как смотрим пункт один.

Всё это я укладывал в самом уязвимом месте ствола. Собрать его после взрыва будет невозможно. Разумеется, всю взрывчатку я заговаривал на усиление. Эти примерные два центнера общей массы пороха и гранат с толовыми шашками рванут не слабее ФАБ-1000. Прочие детали ствола без казённой части с механизмами заряжания – это просто толстенные и длинные трубы необычной формы из дорогой легированной стали.

Следующими моими целями стали вагоны с зарядами и снарядами для «Доры». Там было всё намного проще. Четыре заговора на два снаряда и две укупорки с порохом. Плюс десять заговоренных гранат, которым выпала роль детонаторов.

На курсах повышения боевой подготовки я получил огромный багаж знаний. В том числе и минно-взрывного дела, с которым нельзя и близко сравнивать то, чему научился на СВО. Благодаря им я был уверен в своей закладке. Рванёт ровно тогда и так, как я хочу.

И всё полыхнуло точно в назначенный час. Ярчайшая вспышка осветила небо и землю, разогнав на мгновения сумерки позднего вечера. Почва под ногами бешено затряслась. А деревья в роще, в которой я устроился, закачались будто в сильную бурю. Спустя несколько секунд пришла воздушная волна, срывающая листву и мелкие веточки.

– А теперь вишенка на торт, – произнёс я, вставая с земли и быстрым шагом направившись в сторону составов. Хотелось убедиться в качестве совершённой диверсии – раз. Попробовать заснять разрушения на фотоаппарат – два. И оставить свой традиционный автограф – три.

Фотоаппарат мне достался шикарный и с полным комплектом сопутствующего оборудования в чемоданчике. Нашёл среди вещей одного из немецких офицеров на станции, где сидит сейчас основной состав «Доры». Возможно даже, что принадлежало всё это богатство одному из тех, кто сейчас умирал или уже умер от проклятья.

Подрыв удался на все сто! Вагоны с боеприпасами перестали существовать вместе с окружающей местностью. Платформы со стволом и механизмами к нему сильно покорёжило. А в месте, где сработал мой фугас зияла воронка. Повреждённый ствол «Доры» валялся в десяти метрах от неё. Несколько рельсов торчали из земли вертикально. На парочке их болтались остатки шпал в виде крупных щепок с болтами, а три были полностью голыми.

Попались мне и убитые фрицы. Как и раненые. Многие из последних доживали свои последние часы, так как раны их были ужасны. Собственно, почти все минно-взрывные ранения крайне тяжёлые. Практически всегда они идут рука об руку с травматической ампутацией. Со всех сторон неслись стоны, крики и отчаянные призывы о помощи.

– Helfen Sie…

– Zur Rettung…

– Ich bin verletzt… bitte helfen Sie jemandem…

Один из немцев уставился прямо на меня, несмотря на то, что я находился под заговором скрыта. Говоря цинично – это был «самовар». От рук и ног остались кровавые разлохмаченные культи.

– Mach mich fertig, – едва слышно прошептал он.

– Добить? – переспросил я его на русском.

Отказывать врагу в этой просьбе я не стал. Не дай бог оказаться на его месте. Лучше смерть, чем такое прозябание. Наверное, он бы и так в ближайшее время умер. Ведь на смертном пороге открывается глазам многое. Например, скрывающийся под чарами русский волхв.

Я достал из кобуры пистолет, сдвинул пальцем предохранитель, навёл оружие на умирающего и спустил курок. Выстрел раздался необычно сухо и тихо после грохота взрыва, чьи отголоски всё ещё шумели в ушах. В центре лба человеческого обрубка закраснело крохотное отверстие.

Фотографировать убитых и раненых немцев я не смог. Как бы там ни было, но пока во мне ещё было что-то от обычного человека, и фиксировать на плёнку человеческие страдания мне было неприятно. Хотя, наверное, если бы взорвал эшелон с теплушками, то мог бы взять в кадр всё: искорёженные пути, вагоны и тела. Там психика работает иначе. Трупы и раненые – результат тяжёлой работы диверсанта.

Кстати, среди русских солдат никогда не было такого, чтобы из мёртвого тела врага делать трофей на память. Про азиатов, африканцев и прочие подобные цивилизации промолчу. У них специфический менталитет, порой с уклоном в жестокость, которую они фиксировали для потомков. А вот все эти цивилизованные государства вроде англичан, французов, немцев и прочих не чурались подобной гнуси. Сначала это были черепа и скальпы, ещё картины. Причем не батальные или зарисовки после битв, как у русских художников, а казни, трупы под ногами победителя, убийство врага, у которого на картине не было ни шанса. Смакование победы и унижений врага. Потом началась эпоха фотографирования. И опять «цивилизованный» Запад отличился. Первыми вновь оказались англосаксы. Фотография трупов буров, негров, китайцев и… русских. В интернете легко можно найти фотографии столетней давности, где американцы и англичане позируют на фоне расстрелянных бойцов Красной Армии и казнённых местных жителей. И какой только мерзости не находили на немецких плёнках красноармейцы. Потом опять были американцы с Кореей и Вьетнамом. Войска НАТО, где каждой твари по паре имелось, продолжили эту мерзкую традицию. Наверное, поэтому никто из них нас и не любит. Они не могут понять, как можно прощать врага, вести себя с ним благородно, не выжигать мирные деревни с городами дотла и не сжигать напалмом армии, когда солдаты в них уже сдались и получили обещание пощады. В их стратегии нет прощения. Мало того, она предусматривает унижение оставшихся в живых, запугивание их акциями жестокости над их соплеменниками. Чтобы уже у детей побеждённых в крови закреплялся страх.

Щёлк! Щёлк! Щёлк!..

Фотоаппарат то и дело издавал свой рабочий звук. Жаль, но многие кадры не получатся. Тут причина и во времени суток, и в моём непрофессионализме. Но самые яркие, подсвеченные горящими обломками и лужами топлива, окажутся на страницах газет. Мало того, через десятилетия их станут показывать в музеях и в панорамах, перепечатывать, оцифровывать и вставлять в википедию.

И уже в самом конце этой миссии я заранее подготовленной белой краской вывел на уцелевшем вагоне ёмкую надпись, от которой, готов поклясться, у нацистских главарей зады подгорят, как на адской сковородке.

«Я снова это сделал! Карацупа».

Глава 25

ГЛАВА 25

– Какого дьявола этот русский Карацупа до сих пор жив, я вас спрашиваю? – глава мощного военизированного государства в бешенстве смотрел на тех, кто отвечал за разведку, диверсии, за тайных агентов в других странах.

Вильгельм Крихбаум, бессменный глава ГФП. Вильгельм Франц Канарис, адмирал и руководитель разведки и контрразведки. Рейнхард Гейдрих, глава полиции и гестапо, создавших на их основе новую службу, от упоминания чьих преступлений у людей кровь стыла в жилах. А ещё он, наверное, владел штатом уведомителей даже большим, чем двое упомянутых ранее германских деятелей.

В огромном кабинете были только эти три человека. Они навытяжку застыли перед беснующимся фюрером.

– Говорите!

– Мой фюрер, наши агенты смогли примерно установить человека с данным позывным. Он служит в секретной группе НКВД, которая находится в прямом подчинении Берии. А командует ей старший майор Ковалёв. Вы, возможно, помните его по ряду диверсий…

– Я помню кто такой Ковалёв, – резко прервал Канариса Адольф. – И даже помню, что дважды отдавал приказ на его уничтожение со всеми его латышскими прихвостнями, когда они подло убили нашего торгового представителя в Югославии! – в сердцах он ударил кулаком по огромному столу, застеленному несколькими картами. – Мне опять отдать такой приказ?

– Мы выполняем его, мой фюрер, – ровным тоном ответил адмирал. – Подобраться к Ковалёву немногим проще, чем к советским вождям – Берии или Сталину. Но уже несколько групп подчинённых Ковалёва нами ликвидированы, – Канарис слегка слукавил. Точные доказательства были только по трём бойцам одной из спецгруппы НКВД. Но он предугадал этот разговор и приказал своим людям оформить документы так, чтобы несколько отрядов диверсантов-красноармейцев из латышей были выданы за подчинённых Ковалёва. – Мы наполовину обезглавили его личную гвардию. Возможно, нападение на спецсоставы было попыткой отомстить за смерть камрадов.

– И у них всё получилось! – вновь разъярился фюрер. – Дора должна была стереть в пыль всю оборону большевиков в Крыму. После её снарядов не осталось бы ничего. А теперь её везут на ремонт. Проклятье!

Лидер государства несколько раз быстрым и резким шагом прошёлся вдоль стола, заложив руки за спину. Вернувшись на прежнее место, он пристально посмотрел в глаза адмирала:

– Как зовут этого русского, который прячется за отвратительной кличкой?

– Александр Иванов, – не моргнув и глазом соврал тот. После чего добавил. – Есть подозрения, что это не настоящее имя. Но его мои агенты ещё не раскопали.

Глава разведки был зол и на фюрера, и на самого себя за то, что приходится лгать и вилять в этом разговоре. Но иначе сейчас было нельзя. При упоминании имени Карацупа лидера Германии начинало корёжить почти до пены на губах. Всё началось ещё год назад, когда в самом начале победоносной – как тогда все посчитали – войны на пограничной территории Польши были взорваны тяжёлые мортиры. Фюрер питал к ним особые чувства, преклоняясь перед всем гигантским. Тогда он впервые с начала кампании вышел из себя.

Всех офицеров, отвечавших за безопасность мортир и командующих ими, он разжаловал и отправил в штрафные роты. А это верная смерть на Восточном фронте. Потом началась череда нападений на колонны и аэродромы. И везде появлялась надпись: «Здесь был Карацупа». Она возникала регулярно на местах масштабных и невероятно дерзких акций, где Германия теряла высокопоставленных офицеров, десятки единиц боевой техники и даже целые аэродромы с полным штатом самолётов, пилотов и техников. Карацупе удавалось то, что не укладывалось ни в одну картину современной войны. Агенты адмирала сообщали, что чуть ли не половина успехов советского наступления – это результат действий неведомого Карацупы.

Все эти данные ложились на стол фюреру. Понятное дело, что у того возникало бешенство при очередном упоминании имени русского диверсанта. И Канарис не исключал, что его очередное «не знаю, пока работаем, информация не подтверждена» запросто приведёт на эшафот. Никакие заслуги, никакая поддержка среди высокопоставленных соратников тут не поможет. Кто-то даже с радостью подаст палачу верёвку. Вот потому адмирал и врал, за что сейчас самого себя ненавидел. Себя и своего собеседника. Понемногу на фюрера копилась внутри всепоглощающая ненависть.

«Хоть бы ты попал под один из авианалётов англичан», – с мрачной надеждой подумал адмирал, показательно пожирая взглядом австрийца.

Неожиданно голос подал Гейдрих.

– Мой фюрер, возможно, настоящий Карацупа уже убит, а его именем русские просто прикрываются, – сказал он. – Об этом говорят мои агенты. Тот Александр Иванов, скорее всего, подставная фигура. С её помощью большевики говорят своим: герой жив, его нельзя убить.

– Да мне плевать! Убейте всех Ивановых! Всех Александров! Всех большевиков! А голову Ковалёва я хочу увидеть в аквариуме вот на этом столе девятого ноября, – Адольф в очередной раз заорал и трижды ударил кулаком по столу, не жаля ни предмет мебели, ни собственную конечность.

«А может правы те, кто говорит, что фюрер тронулся умом на той войне? Что ему хлором сожгло часть мозга вместе с адекватностью и рассудительностью», – вновь Канариса посетила мысль.

Девятое ноября было почти самым священным днём в Третьем Рейхе. На эту дату приходилась годовщина Пивного Путча одна тысяча девятьсот двадцать третьего года. Гитлер чтил её свято, и требовал того же от соратников.

– Есть неопровержимые данные, что за группой с Карацупой стоит мистическая подготовка, – вновь сказал Гейдрих. – Вот здесь собраны материалы и доклады выживших очевидцев, которые предположительно сталкивались с теми, кто работает под позывным Карацупа.

Генерал полиции сделал два шага вперёд и положил на стол толстую папку, с которой пришёл в кабинет фюрера.

К неожиданности троицы тот не стал орать. Он вдруг потянулся к галстуку и дёрнул узел. Потом шагнул к стулу и тяжело опустился на него.

– Позовите Теодора, – глухо просипел он.

Теодор Морелль был личным врачом Адольфа уже почти шесть лет. Только ему доверял лидер Германии.

Глава ГФП тотчас попрощался с коллегами, когда они втроём покинули кабинет, где вокруг фюрера засуетился семейный доктор. А вот Канарис и Гейдрих не сговариваясь двинулись на выход вместе.

– Зачем вы поддержали меня, Рейнхард? И зачем сместили тему на мистику? – наконец, нарушил молчание адмирал.

– Адольф мог сместить вас прямо сейчас. Это принесло бы всем только проблемы, – тут же ответил он. – Сейчас ситуация складывается слишком неоднозначно и опасно, чтобы вносить ещё и непредсказуемый фактор в виде вашей отставки и появления нового человека, – он помолчал несколько секунд и продолжил. – Что же до мистики, то наш фюрер излишне увлёкся ей. Настолько, что при наличии веских аргументов он поверит даже в самого дьявола, который решил связаться с ним по спецсвязи из Ада. Да и пусть побегает этот выскочка Виррт. Пора ему отрабатывать обретенные власть и финансирование. Не только нам получать выволочку от фюрера. На какое-то время это отвлечёт его внимание от нас в сторону Аненербе, Вирта и Гиммлера.

– Ловкий ход, Рейнхард, – кивнул Канарис, признавая гений генерала полиции.

– Но это нам даст лишь отсрочку. Как только случится очередная диверсия с надписью про Карацупу, фюрер вновь вспомнит о нас и потребует к ответу. И не факт, что тогда всё обойдётся как сегодня, – произнеся последнюю фразу Гейдрих посмотрел на адмирала. – У вас есть какие-то мысли, где нам искать Карацупу или тех, кто точно стоит за этим именем?

Канарис молчал полминуты, решая про себя, стоит ли делиться секретными данными с пронырливым полицейским. Сегодня они оказались в одной лодке, а завтра собеседник первым же выбросит его за борт. Но ситуация складывалась слишком неоднозначно, даже можно сказать, что скверно.

– Одним из вариантов мои люди рассматривают вот такую вероятность. Карацупа – это удачный и амбициозный план одного из советских военачальников-штабистов. Ковалёв – не более чем удачное прикрытие, благодаря занимаемой должности и проводимым акциям, – наконец, сказал он. Чуть помолчал и продолжил. – Есть даже имя этого человека. Антонов. Совсем недавно его приблизил к себе лично Сталин. До этого тот был хоть и… м-м-м, не посредственностью в среде штабных аналитиков и стратегов, но всё равно никаких предпосылок для подобного взлёта не было. Все мои агенты отмечают особый взгляд Антонова на тактику и стратегию. Он не упускает ни единой мелочи. Порой предугадывает ходы наших армейских генералов.

– К нему можно подобраться?

– Нет, – Канарис отрицательно мотнул головой. – Даже на фронте его охраняют не хуже Сталина. Помочь может только случайность, – он вновь помолчал и вдруг задал неожиданный вопрос. – Рейхард, а вы что сами думаете по поводу мистики в деле с Карацупой? Некоторые мои агенты тоже писали в докладах что-то такое…

* * *

Неофициально Финляндия прекратила военные действия с Советским Союзом. Потери её армии оказались настолько существенными, а успехи союзника – Германии – настолько незначительными, что это небольшое государство сначала отступило, оставив часть захваченных советских территорий, а потом, к лету сорок второго года, вернулась к своей старой границе. Этому способствовал невероятный успех Красной Армии, когда в плен попал сам Маннергейм, и регулярные чудовищные бомбардировки Финляндии.

Новые советские авиабомбы повышенной могущественности сносили целые кварталы в городах, заводы и топливные базы. Ранее неприступные ДОТы гибли от одного налёта. Даже если такая бомба падала в двухстах метрах, отражённая от скал волна убивала всё живое внутри бетонного укрепления. Но таких случаев было раз-два. СССР берег подобные боеприпасы, предпочитая тратить на более достойные цели. Лишь пару раз показательно отбомбился по полосе укреплений в Карелии, дав наглядный урок, что больше не собирается штурмовать в лоб скалы и бетон, окружённые колючей проволокой и минами. Всё это будет стёрто в мелкий щебень с небес.

Фактический предыдущий правитель страны Паасикиви пропал без вести. Все были уверены, что прогерманский финский политик был похищен или по-тихому устранён советским НКВД. Номинальным являлся президент Ристо Рюти. Но после возращения из плена Манергейма именно фельдмаршал стал главой всей политической жизни страны. Он же жёстко вычистил всех соратников пропавшего премьера, убрал подальше от власти сомневающихся и выжидающих. Стране грозило полное уничтожение, лишение суверенитета при неправильном выборе. А при правильном… ну, хотя бы Финляндия останется существовать.

Маннергейм с группой послов и новым премьер-министром Антти Хакцеллем лично прибыл в Москву на окончательные и официальные переговоры. На них решится судьба страны.

– Боже… Боже, – хрипло произнёс премьер, после того, как внимательно прочитал условия мира. Он трясущимися руками сорвал галстук, дёрнул воротник рубашки, выдирая две пуговицы с мясом, но легче ему не стало. Перед глазами Антти Хакцелля всё плыло. Сердце бешено и болезненно стучало в груди в попытках вырваться на свободу. Не такого мирного будущего он ожидал. Ох, не такого.

Советский Союз за прекращение войны с Финляндией и предоставления ей суверенитета – была дана гарантия, что страна не станет одной из советских республик – потребовал очень много. Четыреста пятьдесят миллионов долларов, которые нужно было выплатить в течение десяти лет, но разрешалось погасить репарации товарами. Изначально Сталин потребовал восемьсот, потом милостиво уменьшил почти вдвое. Также Финляндия уступала всю Карелию, район Салла, острова в Финском заливе. Возвращала СССР область Петсамо – выход к Баренцеву морю, который Финляндия получила ещё по Тартускому миру тысяча девятьсот двадцатого года. Армия должна была не просто сократиться до состава мирного времени, а стать в два раза меньше данного значения. Все нацистские и профашистские организации распускаются. Их лидеры и активные члены обязаны попасть под уголовное преследование. Все военнопленные передавались советской стороне. Как и ряд политических заключённых.

Ещё Финляндия должна была объявить войну Германии или иным способом решить проблему с крупной воинской группировкой вермахта в Лапландии. Но самое главное – это полуостров Порккала. СССР потребовал его в аренду на пятьдесят лет с заявлением, что там будет стоять его военная база. И с возможностью продления аренды. От полуострова до Хельсинки было менее двадцати километров. Дальнобойная артиллерия без проблем сможет смешать с землёй столицу Финляндии.

– Нет, это невозможно, невозможно, – прохрипел Хакцелль. – Лучше война. Лучше смерть, чем такой позор.

– Господин премьер, говорите за себя, – хмуро сказал ему один из послов. – Вы видели, во что русская авиация превращает наши заводы и города? А ведь они показательно разрушили только пустые кварталы, где почти никто не жил. И точно также показательно стёрли с лица земли все наши заводы и топливные базы. Нашей технике не на чем передвигаться. Нашим солдатам на передовой не на чем привезти еду и патроны со снарядами. У нас уже нет ни танков, ни авиации, ни тяжёлых пушек! – с каждым словом он повышал голос. – Сталин даёт нам понять, что закроет глаза на ошибку союза с немцами, но заплатить за неё нам придётся.

Маннергейм знал кого набирать в делегацию. Другого премьер-министра не было, но имелась возможность нивелировать его усилия другими политиками.

– Мы примем эти условия, – негромко сказал фельдмаршал. – Смерть мила таким как мы, старикам, которые уже пожили и повидали многое. Но в стране есть дети, для которых я не хочу такого будущего. Советский Союз в этой войне победит, это уже факт. Но чем дальше она будет идти, тем больше потеряют все её участницы. Разве что, Англия как всегда отделается малой кровью, чтобы потом спустя годы громко заявить о себе, как о главной победительнице, – он зло усмехнулся.

– Вы предатель! – сказал, как выплюнул Хакцелль.

– Я спасаю нашу страну. Вот увидите, это решение спасёт нас. А вот прочие союзники Германии…

В этот момент лицо премьер-министра жутко перекосилось, страшно захрипев он повалился на пол.

– Врача! – крикнул кто-то.