Текст книги "Наследник империи. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Михаил Ланцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)

Через час интервью завершилось.

Мы его перечитали. Несколько раз. Поправляя.

И уже прощаясь, я предложил Суворину, если он переживет это интервью, напечатать еще и фельетон. На литературу. Но не связывая его никак с интервью.

– Боже-боже… – покачал он головой, когда его прочитал. – Это все так страшно…

– Вы боитесь? – наигранно удивился я. – Мне казалось, что вы любите провоцировать общество и всякие скандалы.

– Разумеется. Потому и говорю – это все страшно интересно…

[1] Клистир – это старое название клизмы, а «пожарный клистир» – это клизма с каким-нибудь жгучим наполнителем. Автор взял эти терапевтические методы из Швейка, там как раз главному герою от ревматизма ног прописали среди прочего пожарный клистир.

Часть 2
Глава 5

20 июля 1892 года. Санкт-Петербург

Салон графини Клейнмихель по средам собирал цвет столичного общества. Но сегодня в нем царило такое оживление и нервное возбуждение, что оно скорее подходило не великосветскому салону, а бирже в день краха.

– Вы читали интервью Жоржа? – спрашивала всех молоденькая княжна, с каким-то щенячьим восторгом в глаза. – Это так смело! Я в полном восхищении!

– Это все верх бестактности, – возразил ей мужчина в годах, – Великий князь забылся и увлекся. Видимо, от столичной жары у него случился удар.

– Бестактности⁈ Вы удивительно обходительны! Это совершенно неслыханная выходка! Он называл всех либералов дрожащими осиновыми листиками, которые не хотят бороться за свое отечество! Это же форменная клевета!

– Он не назвал имен, – возразил ему молодой дворянин во флотском мундире. – И говорил не обо всех, а о некоторых представителях.

– Это не важно!

– Разве? Если речь не о вас, то чего вы кипятитесь?

– Это же оскорбление!

– Вы всегда можете потребовать от Георгия Александровича сатисфакции, – хохотнув, произнес тот самый пехотный капитан, который присутствовал на приеме у Владимира Александровича, при демонстрации со стрельбой из револьвера.

– Что? – опешил оскорбленный.

– Мне даже кажется, что его императорское высочество специально дал это интервью, дабы поупражняться в стрельбе. Да-с, господа. Шесть карт пробил шестью выстрелами от бедра с пятнадцати шагов да с разворота буквально за считаные секунды. Это надо было видеть! Рассказали бы – ни в жизнь не поверил.

– Вы думаете, что это все провокация для дуэлей? – равнодушно спросила хозяйка салона.

– Кто знает? – пожал капитан плечами. – Но как бы у нас в столице листопад не начался прежде осени.

– Студенты будут в бешенстве, – заметила одна зрелая дама. – А среди них, как говорят злые языки, полно всякого рода бомбистов да карбонариев.

– Вы видели его казаков? – спросил молодой поручик.

– О! Они бесподобны! – хохотнул все тот же пехотный капитан. – Сам Георгий Александрович заявил, что выбирал их по улыбке.

– По улыбке? – удивилась хозяйка салона.

– Чем кошмарнее, тем лучше.

– Говорят, что секретарь Суворина до сих пор вздрагивает, когда ему кто-то улыбается. – добавил поручик.

– Все это пустые шутки, господа, – отмахнулся моряк. – Он набирал себе опытных бойцов, прошедших через многое. А улыбки – просто приятное дополнение. Вы разве не слышали эту историю про разбойников?

– Какую? – спросила молодая княжна.

– Его императорское высочество как-то в горах во время конной прогулки встретил группу разбойников. Ну и перестрелял их, как куропаток со своими казаками. А они кому-то две тысячи империалов везли. Шума было…

– А шум-то почему?

– По слухам, чиновник, которому взятку эту везли, сам Марии Федоровне и нажаловался.

– И что же?

– Преставился, – сказал моряк и перекрестился. – Уж не знаю, что там конкретно произошло, но ее императорское величество не оценила наглости. Равно как и генерал Шереметев.

– Какая прелесть! – воскликнула молодая княжна и захлопала в ладоши.

– Зря вы так веселитесь, господа. – продолжил молчать мужчина в годах. – Великий князь спустился с гор совершенно диким. Будьте уверены – мы еще с вами наплачемся от него.

– Но разве он в чем-то погрешил против истины в своем интервью? – спросила зрелая дама. – Это ведь многие хотели сказать и даже говорили, но приватно.

– Я слышал, что государь страшно гневается, – возразил ей мужчина в годах, – и уже вызвал сына для объяснений. Обойдется или нет…

– Вздор! – перебила его хозяйка салона. – Мои люди на яхте сообщили уже, что Александр Александрович хоть и разозлился поначалу, но позже отошел и даже посмеялся, потешаясь над «пожарным клистиром для раненных словом» и прочими остротами сына. Мария Федоровна так и вообще – сияла.

– А Владимир Александрович? – поинтересовался этот мужчина в годах. – Как он отреагировал?

– Возмутился тем, что Георгий Александрович устроил словесные стрельбы, не поставив в известность ГАУ и Генеральный штаб. И распорядился запросить лечебницы столицы о наличии у них огненных клистиров в достаточном количестве. И готовы ли они к наплыву тяжелораненых словом.

В зале прыснул смех.

– Ну а что вы хотели, господа? Здесь его императорское высочество действовал в интересах своего дяди. Мне даже шепнули на ушко, будто он таким образом сглаживает неловкости за конфуз с тем пари.

Так и болтали.

Не только здесь, но и буквально в каждом месте столицы. Даже в кабаках обсуждали это интервью, которое легонько всколыхнуло российское общество.

Либералы, конечно, скрипели зубами и топали ножками.

Но не все.

Часть задумалась.

Те же, что все же пыхтели и злились на Георгия Александровича, истекали ядом очень аккуратно. Публичные наезды на сына императора могли закончиться очень печально. Тем более что он действительно не назвал ни одного имени. Просто высмеивал явление.

* * *

Я же, пока салоны кипели, воздержался от их посещения. И занимался делами.

– У верблюда два горба, потому что жизнь – борьба, – хохотнул я, ступив из пролетки прямо в лужу. Неудачно вышло. Но, да и черт с ним.

Не забрызгался – уже хлеб.

Хотя, конечно, сапоги потеряли идеальный блеск. Но ничего не поделать – два дня шел дождь и сейчас город буквально «плавал» – брусчатка-то была не везде и грязь активно выносили на нее. Ногами и копытами. Да и Нева несколько поднялась. Лужи всюду поблескивали, порою удивляя глубиной.

– Прохор и Степан, за мной. И улыбайтесь, улыбайтесь. Что вы такие суровые? Студентиков всех не перепугаете. Они у нас народ нежный и томный.

Казаки засмеялись, я же пошел вперед – в здание Санкт-Петербургского университета. И названные устремились за мной.

Войдя в коридор, мы двигались по нему, словно тяжелая баржа по ручью. Обильно «выбрасывая на берег» волну из студентов и сотрудников университета. Меня в лицо тут не знали, но мундир флигель-адъютанта, то есть, порученца императора, и два крепких казака бандитской наружности делали свое дело.

Да еще все при оружии.

Вон у них по шашке, по кинжалу, по револьверу. Солидно. Даром что без карабинов. Да и я не лучше.

Несколько раз пришлось останавливаться и вылавливая зазевавшегося человечка, расспрашивать его о том, куда идти дальше. Робкие испуганные ответы. Крестное знамение. И мы продолжали свой путь.

Я не представлялся, меня не узнавали, и со стороны, как я потом узнал, нас считали чинами, что шли арестовывать какого-то профессора. Или что-то в этом духе.

Наконец, я достиг кафедры неорганической химии и, постучавшись, вошел, не дожидаясь ответа. Казаки остались стоять у дверей.

– Добрый день. – произнес я, глядя на немало насторожившихся людей, – могу я видеть Коновалова Дмитрия Петровича.

– Чем могу быть полезен? – с явной тревогой в глазах выступил вперед лысоватый мужчина с довольно импозантными усами и бородкой.

– Дмитрий Петрович, мне нужен ваш совет.

– А с кем, собственно, имею честь? – спросил он, напряженно меня рассматривая.

Газетные портреты были настолько ужасны, что большая часть россиян меня попросту не могла опознать.

– Георгий Александрович, – чинно произнес я. – Вас не затруднит уделить мне несколько минут?

Он несколько секунд соображал, после чего его глаза вспыхнули удивлением.

Как оказалось, здесь на кафедре, именно сейчас шел спор о моем интервью. Причем его скорее осуждали и делали резко, остро, из-за наездов на либеральное сообщество. В то время как академическая среда была этим самым либерализмом заражена очень плотно.

А тут я вхожу.

И если бы не постучался, что смог даже послушать острые высказывания в свой адрес лично. Порой даже чрезмерные. Коновалов же, как заведующий кафедры, пытался это все унять и успокоить, чтобы беды не случилось. А то еще кто-то донесет.

Так или иначе, осознав КТО к ним заглянул, один из лаборантов рухнул, потеряв сознание. Он оказался не готов к такому повороту событий.

Я подошел к нему и поглядев на худощавого мужчину, скорее даже сухому, спросил:

– Сколько он получает?

– Годовая ставка в шестьсот рублей. – ответил Коновалов. – Лаборант.

– Это полста рублей в месяц. А чего такой худой?

– Так, мать больная у него, – вместо Дмитрия Петровича ответил кто-то из преподавателей. – Работать не может. Деньги постоянно на лекарства нужны. Отец давно погиб. Два младших брата и три сестры.

– Мда… – покачал я головой.

Достал две «катеньки[1]» и положив их на стол рядом пояснил:

– Надеюсь, это облегчит его судьбу. Но ситуация скверная. И много у вас таких?

– Хватает.

– С одной стороны, жалование лаборанта неплохое. Но, с другой стороны, полсотни рублей в месяц и квалифицированный рабочий получает. А тут труд многократно сложнее и важнее. Да уж. Без должной оплаты наука и преподавание только на личном героизме может держаться. Дмитрий Петрович, если вас не затруднит, составьте мне ведомость по известным вам нуждающимся сотрудникам университета. С пояснением по каждому. Кардинально решить не обещаю. Но и попустительство в таком недопустимо.

– Разумеется. – кивнул он потрясенно. – Вы сказали, что вам нужен мой совет. Я к вашим услугам.

– Вам известно такое вещество, как гидразид изоникотиновой кислоты?

– Так с ходу и не скажу. Это что-то из органической химии.

– Возможно. Но мне порекомендовали вас как человека, который, если даже и не знает, может узнать.

– Могу я поинтересоваться, для какой цели вы этим веществом интересуетесь?

– Это лекарство.

– Лекарство?

– Да. И я хотел бы наладить его выпуск. Для чего мне нужна технология производства его достаточно чистым и в хоть сколько-либо значимом количестве.

– И… хм…

– Лучше об этом пока не болтать. Сами понимаете – в своем отечестве пророков нет, и злопыхатели могут напакостить просто из любви к искусству. Так что обычный подход здесь никуда не годиться, да и денег не принесет. А какая наука без денег? Российская разве что.

На кафедре раздались нервные смешки, а Коновалов поперхнулся, но все же ответил:

– Я попробую, но ничего не обещаю.

– Понимаю. – ответил я и положив ему тысячу рублей. – Это на опыты. Для начала. Если потребуется больше – скажите.

После чего попрощался и вышел.

За годы в коммерческом флоте у меня много кто болел туберкулезом[2]. И в голове отложилось название препарата. Я тут полистал справочники и обнаружил, что и гидразид, и изоникотиновая кислота уже известны. Но сам возиться с этим не имел никакого желания. Да и не химик. Еще отравлюсь по неосторожности.

Коновалов же…

Я пообщался с Сувориным, и он порекомендовал мне именно его, так как при показном либерализме этот профессор отличался удивительной рациональностью и аполитичностью. Он жил химией. Поэтому я к нему и пошел.

Денег же было не жалко.

Их пока хватало на такие вот расходы. В случае же успеха это лекарство могло стать если не золотым дном, то чем-то близким к нему…

* * *

Михаил Николаевич сидел в глубоком кресле.

Молча.

Громко тикали часы, как метроном. А его сын, Александр Михайлович, сидя в кресле напротив, читал газету. Точнее, еженедельное иллюстрированное дополнение к ежедневной газете «Новое время».

Наконец, Сандро закончил и положил ее на столик.

– Ну что, кажется, в нашем тихом болоте завелся крокодил.

– Почему крокодил? – спросил Михаил Николаевич, усмехнувшись в усы.

– Либералов у нас давненько никто стояще не кусал. Все больше вялые потуги. А тут разом пол лица откусил, если так можно выразиться. Либералы ведь обычно как действовали? Выступали такими блаженными, которые стоят за все хорошее и против всего плохого. Жорж же ударил их именно туда, лишив их позиции морального превосходства.

– Выкрутятся. Но соглашусь, удар хороший.

– Словно попадание главным калибром. Не пускает ко дну, но ощутимо и опасно. Я почти уверен, что наши либералы теперь расколются и передерутся промеж себя.

– Уже начали. – произнес Михаил Николаевич. – Уже. Мне утром докладывали – в редакциях либеральных газет споры. И не только как ответить «этому мерзавцу», хотя и этого хватает. Нет. Дебаты по существу. Ведь английские либералы действительно другие.

– Занятно… хм… интересно тут другое, зачем это все оказалось нужно Жоржу. Публичное выступление со страниц газеты Суворина – это, прямо скажем, спорное решение.

– Ее читают все.

– Но репутация…

– Отлично подходит для скандала.

– А зачем он Жоржу? Неужели просто дурачится?

– Едва ли, сынок. Едва ли. Он очень сильно изменился. Мне кажется, что он после болезни замкнулся и как-то перестроился, что ли. Напоказ он раньше был добрым, тактичным, правильным, а внутри семьи шутливым и озорным. Сейчас же… это озорство осталось, только более злобное и циничное. Но обращено оно теперь вовне. Как костюм. Как маска.

– А что под ней?

– Не могу понять. Я бы согласился с твоим крокодилом, но он для него слишком подвижен и умен. Крокодил же тупая и ленивая скотина, что лишний раз не пошевелится. Жорж же… он словно заведенный.

– Все по приемам ходит? – усмехнулся Сандро.

– Это тоже маскировка.

– Серьезно? – удивился Александр Михайлович.

– Второго июня он вышел из вагона поезда в столице. Сейчас двадцатое июля. Прошло сорок восемь дней. За это время он совершил пять визитов к Владимиру Александровичу. Ярких. Пышных. И во многом пустых, если не считать ту провокацию. Плюс встретился с ним на стрельбище. Вместе с этим он три раза навещал меня и девять раз имел долгие беседы на нейтральной территории.

– Оу…

– Ни он, ни я это не афишировали.

– А о чем вы говорили?

– О стране. Не подумай ничего дурного, просто пересказать я не смогу. Мне показалось, что Жорж меня прощупывает. Как тогда, в поезде. Только тогда он был словно слепой, словно большую часть своей жизни забыл. А сейчас… задает удивительно острые вопросы.

– Что он задумал?

– Кроме того, наш милый Жорж совершил пятнадцать визитов частного характера. Профессорам, инженерам и прочим. К парочке юристов захаживал.

– А это откуда стало известно?

– Я попросил приглядеть за ним. О чем они там болтали неизвестно, но мне иногда кажется, что эти скандалы – просто способ отвлечь внимания от чего-то большего и важного.

– Это выгодно нам?

– О! Самым решительным образом! – произнес Михаил Николаевич.

– Он же пытается войти в круг Владимира Александровича.

– Он? Нет. Его императорское величество произвело мичмана Георгия Александровича Романова в лейтенанты неделю назад. Прежде ценза. Знаешь почему?

– Просто пожелал?

– Нет. Ванновский представил нашего Жоржа к Станиславу 3 степени за «неоценимую помощь в военной статистике».

– Это за стрельбы?

– Вроде того, – улыбнулся Михаил Николаевич. – Но по просьбе Жоржа император ее заменил на повышение в чине. Мне наша Мини шепнула о том, что он сумел довольно лихо обставить всю эту ситуацию, написав рапорт родителю.

– И он его прочитал? – шутливо уточнил Сандро.

– Он написал так, что и прочитал, и понял. Говорят, был в ярости. Но Мини его успокоила.

– Известно, о чем рапорт?

– О том, как Его императорское величество за нос водили и голову морочили. Но предельно просто и доходчиво. Даже он все понял.

– А ты его видел?

– О да. Мини показала.

– Но зачем?

– Владимир Александрович слишком большой вес набрал из-за своего влияния на брата. И ее это беспокоит. Сильно беспокоит. И ей нужны союзники внутри семьи.

– Партии уже сложились?

– Пока – нет. Пока только складываются. Борьбы явной ведь нет. С одной стороны, Владимир и его два миньона – Леша и Сережа. Вместе они контролируют армию, флот и обе столицы. Это такая сила, которую просто так не перебить.

– А с другой стороны?

– Пока только Мини и Жорж.

– Пока? Кто бы не подтянулся, это не изменит расклада сил. – тихо констатировал Сандро. – Хотя Сергей Александрович и Алексей Александрович могут легко подвести.

– Жорж что-то затеял, сынок. Что-то смертельно интересное.

– Так «смертельное» или «интересное»?

– Кто знает? – пожал плечами Михаил Николаевич.

[1] «Катенька» это 100-рублевая купюра. Самая крупная на 1892 год. Так называлась из-за того, что на ней была изображение Екатерина II.

[2] Важная деталь – не в экипаже. На серьезном коммерческом флоте экипажи проверяют. Но ГГ занимался серыми схемами и имел много рабочих контактов с разными людьми. В том числе из проблемных регионов.

Часть 2
Глава 6

4 августа 1892 года. Санкт-Петербург

– Притормози у вон того магазина, – сказал я Петру, и пролетка остановилась у магазина Фельдмана.

Я его приметил уже давно, но как-то не доходили руки заглянуть и поговорить. Не до того было каждый раз, а тут – глаз зацепился.

Вошел один.

Магазин всего, что связано с оптикой и фотографией. Так-то их в городе имелось несколько крупных и целая россыпь маленьких. Но этот был примечателен своим владельцем. Человеком, который не только торговал и издавал журнал, то есть, просвещал, но и имел собственное передовое производство.

Звякнул колокольчик, но мужчина за прилавком и до того наблюдал за мной. Видимо, приметил через стекло, когда я подъехал.

– Ваше императорское высочество? – с некоторым сомнением спросил он.

– Меня стали узнавать в городе? – удивился я. – Неужели лицо так примелькалось?

– Ваши две пролетки с казаками, – несколько виновато ответил Фельдман.

– А вы, как я понимаю, Александр Федорович?

– Совершенно так, да. Что вас привело в мой скромный магазин?

– То, что он совсем нескромен.

– Это лестно слышать, но…

– Александр Федорович, не нужно лишней скромности. И если позволите, я перейду к делу.

– Слушаю вас внимательно.

– Меня немало терзает, что фотография очень сильно привязана к квалификации фотографа. Покамест это все важное, крайне интересное, но хобби энтузиастов.

– А по-другому никак Георгий Александрович. Увы. Я издаю журнал, стараюсь просвещать, но фотография слишком сложна для многих.

– Критически сложна, – кивнул я. – Собственно, у меня возникли кое-какие мысли, и я хотел бы с вами проконсультироваться.

– Я вас внимательно слушаю. – достаточно серьезно сказал Фельдман, даже визуально как-то собравшись.

– Какие у нас есть главные трудности с фотографией? Первое. Это снарядить фотоаппарат, что не всегда просто. Второе. Правильно выставить фокус и выдержку. Третье. Грамотно извлечь пленку, не засветив и не испортив. Четвертое. Проявить. Пятое. Напечатать. Я ничего не упустил?

– Это все крупными мазками, но нет, вроде все нормально.

– А что, если делать фотоаппарат максимально простой, с неподвижным фокусом, заранее выставленным на самую ходовую дистанцию, ну и выдержкой плюс-минус массовой?

– Это…

– Погодите, – перебил я его. – Для такого аппарата нужно выпускать стандартные контейнеры с пленкой. Обычная жестяная коробочка с пленкой под одно фото. От засвечивания закрывается подвижной шторкой. Что позволит ставить по очереди контейнеры такие, делать съемку, и складывать их для последующего проявления?

– Вас впечатлил Kodak№2? – поинтересовался Александр Федорович.

– Да. И я хочу его усовершенствовать таким образом, чтобы фото стало массовым и доступным широким массам.

– А проявка и печать? С ними все не так и просто. Считай основная морока.

– Мы делаем такой фотоаппарат с контейнерами и создаем сеть маленьких точек, в которые можно сдать такую пленку на проявку и, если нужно, печать. Задешево. Чтобы люди сами не морочились.

Фельдман хмыкнул, но с интересом.

– Как вам такая идея?

– Вы сказали «мы»?

– Я готов вложить тысячу рублей в этой предприятие. Для начала.

Александр Федорович молча внимательно меня изучал. Минуту, не меньше. Наконец, он произнес:

– Никогда не слышал, что вы увлекались фотографией.

– Я интересуюсь всем, что может приносить мне деньги и пользу моей державе. В особенности техникой.

– Хм…

– Думаю, честный и прямой ответ в таком деле лучше лукавства.

– В какой-то момент мне показалось, что вы увлеклись фотографией.

– Не то, чтобы увлекся, но мне нравится фотография. И меня печалит, как я ранее сказал, что она в нашей стране не такая массовая, как хотелось бы. И если мое предложение оскорбило ваши лучшие чувства, то, пожалуй, мне стоит обратиться к менее толковому и не такому самоотверженно преданному фотографии человеку.

– Что вы⁈ Никакого оскорбления! Я просто… поражен.

– Обычные великие князья не говорят прямо, что хотят?

– Обычно великие князья не замечают факта моего существования.

– Считайте меня тяжело ушибленным великим князем. Нахождение на грани жизни и смерти кого-то бросает в объятье псалтыри, а кого-то заставляет пересмотреть свою жизнь.

– Вы сказали, что вы интересуетесь деньгами, но… – он замялся, – насколько я слышал, ваша жизнь лишена разгульных жестов.

– Все верно. – кивнул я. – Только разумный минимум потребления для поддержания статуса. Чтобы остальные великие князья и аристократы не всполошились.

– Зачем же вам деньги? Вы простите меня великодушно, но вам же держание из казны платят. И огромное!

– Чтобы строить корабли, заводы и оплачивать разработку разных важных вещей. В обход казны. Самому. Чтобы годами не ходить по кругам бюрократического ада.

Александр Федорович удивленно вскинул брови. Я же продолжил:

– Бурное научно-техническое развитие России – моя мечта, если угодно.

– Это… это отрадно слышать.

– Так что, Александр Федорович, каковым будет ваш ответ?

– Мне нужно подумать, Георгий Александрович.

– Иного от вас и не ожидал. Когда надумаете, приезжайте во дворец, что за Адмиралтейством. Я завтра туда заезжаю.

– Мало-Михайловский?

– Он уже переименован в Георгиевский дворец. Сколько вам нужно времени для размышлений?

– Неделю.

– Тогда жду вас через неделю. – произнес и я чинно кивнул, прощаясь. – Честь имею.

И пошел на выход.

Вышел.

Сел в пролетку и поехал с Невского на Моховую улицу. К Макарову. Давно хотел с ним познакомиться. Но все никак не пересекались. Сейчас же я просто решил заехать к нему в гости, пользуясь тем, что он проводил время с семьей.

Дворами.

Время было еще раннее. Магазины только открылись, а улицы еще не заполонили экипажи, спешащие куда-то. Санкт-Петербург вообще просыпался рано и не равномерно, словно медленно оживая. Аристократия в основе своей раньше полудня и не просыпалась. А уж куда-то выходить – упаси бог раньше часа.

Бывали и исключения, но редкие. Потому как таким режимом дорожили, считая его привилегией. Я же… плевал на все это с большой колокольни. Кто рано встает, тот всех достает, как говорится – ходит, кастрюлями гремит, поварешками… зато сытый. Так что, если не требовалось накануне посещать какой-нибудь салон, то я ложился довольно рано и вставал тоже. Мне нравилось работать по утренней прохладе…

– Спасите! Караул! – раздался крик из подворотни и какой-то топот.

Я притормозил экипаж и отстегнул защелку кобуры револьвера. Вторая коляска с казаками притормозила рядом.

– Караул! – вновь донеслось из переулка.

– Может быть, засада… – прошептал я, – но кто знал, что я тут поеду?

– Грабят кого-то, – заметил Ермолай. – Может, убивают.

– Пойдем поглядим. – сказал я и, вылезая из пролетки, щелкнул курком, взводя револьвер в кобуре.

Казаки сделали так же.

Причем Прохор опередил меня и двинулся первым. А Степан и Никифор прихватили из ухоронки карабины Манлихера.

Короткая пробежка.

Поворот.

И картина эпичного масштаба. Средь бела дня в тихой подворотне грабили какого-то лысоватого мужчину. Причем успев немало потрепав. Вон – вся морда лица уже в крови.

– Ты погляди! Совсем страх потеряли! – хохотнув, произнес я.

– Проваливай, а то… – начал было их старшой, но обернувшись осекся. Офицер с группой вооруженных казаков не выглядели теми, кого можно вот так просто послать лесом.

– Кто такой? – спросил я.

– Григорий, – чуть нервно ответил этот делец с ножом, которым только что угрожал бедолаге.

– А чего день с ночью путаешь, Григорий? Почто нападаешь на прохожих средь бела дня?

– Так… попросили.

– Кто попросил?

– А ты не шуми, не шуми. – чуть оскалился он. – Без надобности оно тебе. Хочешь жить красиво, сделай вид, что ослеп на оба глаза. И ступай себе, ступай.

Я максимально быстро выхватил револьвер и выстрелил, от бедра, пробив ему цилиндр. А этот кадр старался, выделяясь среди своих коллег по опасному бизнесу, носил именно такой головной убор.

Бах.

И цилиндр слетел с его головы, пробитый пулей 44-го калибра.

– Ты уверен? – равнодушно спросил я и несколько раз крутанув револьвер, как заправский ковбой, загнал его в кобуру.

– Георгий Александрович, – ахнул этот лысоватый бедолага, которого они потрошили. – Ваше императорское высочество! Боже!

– Кто таков? – спросил я его.

– Яков я… – нервно произнес лысый мужчина. – Работаю у Давида Абрамовича Зальцмана.

– Чем он занимается?

– Держит оптическую мастерскую на Екатерининском канале.

– Оптическая мастерская? Оптическая мастерская – это хорошо, – медленно повторил я. – Григорий, у тебя вопросы к Яше или к его работодателю?

– К Давиду. Фуфло они слепили!

– Фуфло? Что за заказ?

– Дюжина театральных биноклей. – поспешно произнес Яков. – С ними все в порядке. Отделка заказчику пришлась не по душе.

– Так, Гриша?

– Так.

– Что не так с отделкой? Сначала говоришь ты, потом ты.

– Эта дама заказала перламутровую отделку, а теперь утверждает, что хотела их в слоновой кости. И требует, чтобы мы их за свой счет переделали.

– Заказ был устный?

– Да.

– Так все было?

– Она сразу заказывала слоновой кости отделку, – произнес Гриша. – А эти решили сэкономить и сделали как им удобнее.

– Хорошо. Жду завтра, край послезавтра этого уважаемого человека, которого ты представляешь, к себе в гости. Поговорим. Адрес, я полагаю, известен?

Гриша кивнул.

– А теперь ступай. И не делай глупостей.

Только сказал – сразу сдуло. Словно ветром. Всех. Видимо, осознав на кого нарвались, хотели как можно скорее исчезнуть. История-то про разбойников вышла за пределы Кавказа и сначала гуляла по салонам, а потом пошла в город. К народу. И надо сказать, реагировали на нее все по -азному, но в основном позитивно. Людям нравился облик лихого князя, который сам ходит, сам говорит…

Я проводил этих деятелей взглядом и сказал Яше:

– И Давида Абрамовича тоже жду в гости. Сразу, как мы уладим вопрос.

– Вам нужны очки? – робко спросил Яков. – Или бинокли?

– Мне нужен хороший оптик. А дальше уже детали, которые мы с Давидом Абрамовичем будем обсуждать приватно.

– Простите великодушно, а…

– Думаю, Давиду Абрамовичу будет полезно знать, что, если кто-то наедет на моего оптика, я буду считать это наездом на меня.

– О… это все меняет!

– Хорошо.

Сказал я, и мы вернулись в пролетку, встретив возле нее встревоженного околоточного надзирателя. Его уже вызвал дворник, и они топтались в нерешительности.

– Все разрешилось, можете расходиться. – бросил я им.

Они молча закивали, глядя, как мои казаки убирают карабины под сиденья. Но ничего не сказали.

Загрузились.

Поехали дальше. Все что нужно расскажет Яков. Если умен, подаст в правильном ключе. Если дурак, то проживет недолго.

Я же ехал и гадал, кому служил этот Гришка. Ведь он не просто так был дерзким, даже перед лицом флотского лейтенанта, а сегодня я был именно в этом мундире, и группы казаков. Видно было – знал себе цену и тому, кто за ним.

Кто-то из великих князей?

Едва ли. Они не умеют с таким контингентом работать.

Тогда кто?

В голову лезли только чины полиции. Хотя надежно сказать я не мог. Слишком тут порой все было запутано. Так, например, дядюшка мой незабвенный, Владимир Александрович был командующим столичным военным округом. Формально. А фактически весь аппарат военного министерства, Генерального штаба и ГАУ был буквально наполнен либо его ставленниками, либо должниками. Как итог – именно он решал, какое решение примет эти структуры. По факту. Не всегда этим пользовался, далеко не всегда. Но при необходимости не было такой темы, которую он бы через эту армейскую бюрократию не мог продавить. Через что вес его был чудовищным, как и влияние.

Мог на его людей наткнуться?

Мог.

Хотя он, конечно, такое событие проигнорирует. А мелкий чин, что инициировал «увещевание» этого Яши, не решится что-то предпринимать.

А вот с полицией все получалось куда интереснее…

С этими мыслями я и приехал к дому Степана Осиповича Макарова. Обычный доходный дом, в котором контр-адмирал снимал квартиру.

Вошел в парадную.

Чуть помедлил, вспоминая номер квартиры. И поднявшись на второй этаж, постучался. С первого раза никто не отозвался. Но я упорствовал, в глубине души чувствуя тревогу. Привычек контр-адмирала-то я не знал. Может, он спит до обеда, по приличию высшего общества.

Наконец, после третьего стука раздались шаги. Кто-то шел в тапочках.

Щелкнул замок и в распахнувшейся двери передо мной предстал вполне одетый Макаров. Разве что обувь была домашней.

– Степан Осипович? – спросил я.

– Слушаю вас, молодой человек, – недовольно произнес он.

– Прошу простить мое вторжение. Надеюсь, я не разбудил вас…

– Что вам угодно⁈ – несколько повысил тон контр-адмирал.

– Я провел некоторые изыскания по снаряду для морской артиллерии и хотел бы с вами посоветоваться.

– С кем имею честь?

– Георгий Александрович Романов. – произнес я максимально нейтральным тоном.

Он нахмурился, соображая, а потом, спустя где-то пару секунд, его глаза округлились от удивления.

– Ваше императорское высочество? – куда более компромиссным тоном спросил он.

– Если можно, то мне приятнее, когда меня называют лейтенантом имперского флота.

Он хмыкнул, но доброжелательно, и сделав приглашающий жест, сказал:

– Прошу, входите, но не шумите. Мои домашние еще спят.

– А вы?

– Я рано встаю. Да и вы, Георгий Александрович, смотрю, не разлеживаетесь в постели.

– По утрам тихо и прохладно – отличное время для работы. Ну и голова свежая после отдыха.

– Что верно, то верно, – уже подобрев, согласился Степан Осипович.

Мы прошли в комнату, которая была его кабинетом, и приступили к делу. Я положил перед ним на стол папку и стал доставать оттуда листы, рассказывая.

– Начну с главного… – начал я и поведал Степану Осиповичу Макарову об устройстве и принципе работы «макаровского колпачка».