Текст книги "Наследник империи. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Михаил Ланцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)

Часть 3
Глава 5

14 ноября 1892 года. Гатчина

– День насмарку, – тяжело вздохнув, произнес я.

– Что ты! Жорж! – немало удивился Ники. – Мамин день рождения же!

– Мамин – да. Но все эти церемонии… – я махнул рукой. – Впрочем, неважно. Главное поскорее официальная часть бы прошла.

– Ты не хочешь сделать маме приятно?

– Если бы не хотел, то сказался бы больным, – отмахнулся я. – Только из-за нее я и приехал вчера вечером.

– А эти твои самобеглые коляски, – осторожно произнес Ники, – они зачем тебе?

– Быстрые. С ними легче перемещаться по всей округе. На весну готовлю автопробег до Москвы.

– Готовишь? – удивился Ники. – Это как?

– Положа руку на сердце – автомобили ужасные. Сто верст без поломки – чудо. До Гатчины с двумя-тремя мелкими поломками обычно доезжаем. А после возвращения – перебираем многие узлы. Смазываем. Чистим.

– Морока какая, – покачал головой Ники.

– Морок, – согласился я. – Но он того стоит. Я привлек шикарного изобретателя – Костовича Огнеслава Степановича, серба в русском подданстве. Мы с ним затеяли большую доработку авто.

– Разве может серб сделать лучше французов? – немало удивился Ники.

– Скажу тебе по секрету, братец, наши ведомственные прозевали его двигатель. Да, чудной. Но вроде того, что немцы сделали и французы у себя поставили, только мощностью не две, а восемьдесят лошадиных сил. Ни во Франции, ни в Германии сейчас нет ничего похожего. Но наши чиновники не интересуются делами державы. Им бы начальство не потревожить лишний раз, да тишину с покоем не нарушить.

– Ты так говоришь, словно тишина – это что-то скверное.

– Так и есть.

– А что в ней плохого?

– Вспомни место, в котором всегда тихо.

– Много есть таких мест.

– Всегда тихо, братец, только в могиле.

Ники промолчал.

Ему явно не нравились мои слова, но он не возражал. Я же резюмировал:

– Жизнь, братец – это движение, шум, борьба. В жизни нет и не может быть того покоя и умиротворения церковного, какое мы всем государственным аппаратом пытаемся утвердить. Оттого и держава наша шевелится, только если напряжение высокое на нее подать, то есть, в испытания великие вляпать. В остальное время – что хладный труп.

Брат развивать тему не стал.

Чуть помолчал и пошел по делам. Нахмурившись.

Я же отправился просто бесцельно гулять по коридорам дворца.

Дядю Лешу я сегодня уже видел.

Он поздоровался максимально нейтрально, и мы разошлись. Подчеркнуто друг друга не замечая. После статьи про дрейф материков скандал по всему научному сообществу случился невероятный.

Не только и не столько в России.

Скандал!

Ну хорошо. Не скандал. Сенсация. Отчего газеты Парижа буквально неделю бурлили, сводя его с ума моей персоной.

– Когда это уже все закончится? – спросил я тогда, глядя в спину жирного борова, что, слегка колыхаясь, удалялась по коридору. Себе под нос.

– Всему свое время, – хлопнув меня по плечу, произнес Михаил Николаевич, который внезапно оказался удивительно близко.

– Да?

– Его не так сложно убрать с пути, – улыбнулся он. – Достаточно начать дергать по делам на высоком уровне, скандалами или еще чем, вынуждая по шесть-семь месяцев кряду сидеть в столице.

– Боров не выдержит?

– Боров? – переспросил Михаил Николаевич, хохотнув. – Пожалуй, что да. Боров – отличное прозвище. А то семь пудов августейшего мяса слишком изящно.

– Я бы и про дядю Вову так сказал.

– А вот про него не стоит. – стал серьезен Михаил Николаевич.

– Понимаю. Потому и молчу. Хотя его подход к делам меня бесит изрядно.

– Да? Чем же? – спросил он и сделал приглашающий жест, предлагая пройтись.

– Порой мне кажется, что он советуется лишь со своими французскими друзьями. И живет во Франции, здесь же, скорее в командировке. Как наместник французского императора, которому поручили приглядывать за туземцами.

– Боже-боже, Жорж, что у тебя за язык? – покачал головой дед Миша.

– Поганый язык.

– Понимаешь? Это хорошо.

Мы немного прошли в тишине, пока не добрались до библиотеки. Пустой.

Вошли. Оставив дверь открытой, чтобы видеть, кто подходит, и нас не подслушивали тайком.

Сели в кресла.

И я произнес:

– Помните те дебаты, которые разгорелись вокруг новой винтовки?

– Как не помнить? Несколько лет шла. А что?

– Я их тут перечитал. Всю подборку. И обнаружил две печальные вещи. Первое – Драгомиров гнул свою линию. Где-то сам. Где-то ему подпевали. В сущности, его посчитали правым сразу и автоматически, обсуждая дальше лишь детали.

– Он уважаемый человек, – развел руками дед Миша.

– Вечно у нас уважают не тех. – фыркнул я.

– Опять ты ерничаешь… – покачал он головой.

– Я бы назвал его идиотом, если бы он ни был умен. Просто… просто он живет в другой эпохе. Если бы он родился на век раньше – стал бы звездой.

– Он и сейчас звезда.

– Скорее проклятие. И стрельбы это отлично показали.

– Его статья, несмотря на то что многие ее критикуют, достаточно здравая. Мы не можем дать нашей пехоте должную стрелковую подготовку. Поэтому нужно исходить из посыла, что она стрелять не умеет.

– И что, с ним снова все согласны?

– Почему все? Я намедни разговаривал с Николаем Николаевичем Обручевым. Он хоть и не выступает против Драгомирова, но и не согласен с ним.

– Меня, наверное, ругал.

– Нет. – серьезно произнес Михаил Николаевич. – Я его о тебе спросил, и он признался, что на стрельбах его накрыло изрядной злобой. Ведь все, за что они боролись все эти годы, ты играючи разрушил самым нелепым образом. Но потом его отпустило. Как Драгомиров разродился статьей, так и отпустила. Очень уж она ему пришлась не по душе. Говорит, не туда идем. А чем ее парировать пока не знает.

– Интересно. – задумчиво произнес я. – Мне казалось, он уже окостенел на своей службе.

– Немного бронзы, конечно, наросло. – улыбнулся Макаров. – Но ты ее и отбили, Георгий Александрович. Ногой. Без всякого пиетета.

– Это интересно. При случае можете ему передать, что у меня есть ответы.

– Прям так и сказать? Без конкретики?

– На самом деле я им там, на стрельбище, дал ключи к решению проблемы. Но меня или не услышали, или не захотели услышать.

– Ты лучше мне, старику, расскажи. А уж я подумать, как это все и кому поведать.

– Гражданская война в Северной Америке дала нам просто уникальный материал. Это одна из немногих войн, в которых солдаты на земле сами решали, чем им вооружать. Не генералы. Солдаты. Те, кто непосредственно шел в бой. Все было, конечно, очень пестро, но я разглядел одну деталь. Если у солдата позволяли финансы и обстоятельства, то он покупал себе магазинный карабин под револьверный патрон. Притом быстрый, то есть, скорострельный.

– Он же стрелял недалеко.

– Как показали стрельбы, толпа вчерашних крестьян и рабочих далеко стрелять и не могут. Точнее, не так. Могут, только это практически полностью лишено смысла.

– Допустим. – кивнул деда Миша.

– Идем дальше. Во время Русско-Турецкой войны последней мы столкнулись с интересным явлением. Османская армия была в таком ужасном состоянии, что не развалилась лишь оттого, что ее мухи засрали.

– Жорж, мне кажется, ты утрируешь. – серьезно произнес Михаил Николаевич. – Я ведь участвовал в ней, руководил Кавказским фронтом. Турки были вполне обычные.

– Турки – да. Их армия – нет. После войны их армия была проанализирована прусскими советниками, которые нашли ее полностью недееспособной. С полным развалом военного управления выше уровня батальона, а местами и выше роты. Немцы могли утрировать, чтобы набить себе цену. Однако если проанализировать ситуацию, то османы почти не могли проводить наступательные операции. А где и проводили, то при многократном численном превосходстве. Так что, скорее всего, они правы.

– Сомнительно, но пусть так. И что? Какой из этого вывод?

– Что ты помнишь про оборону Плевны?

– Один из самых трудных и кровавых сражений той войны.

– Стратегически вся эта возня с болгарскими крепостями была сущим вздором. Нужно было ставить заслоны и прорываться к Константинополю, занимать проливы и ставя в Дарданеллах батареи шестидюймовок, посылать просвещенных соседей козе в трещину.

– Нагло. Дерзко. Но реально ли? – снисходительно улыбнулся дед Миша.

– Франция лежала в руинах и лишена всяких возможностей к войне. У Германии армия находится на территории Франции и обеспечивает ограбление лягушатников. Поэтому слова этих стран не стоили ничего. Австрийцы не противник. Итальянцы – тем более. Англия? Она бы в жизнь не решилась воевать с нами один на один. А чтобы моча в голову не ударила шестидюймовой в Дарданеллах и нужно было поставить. Нас деда, Горчаков[1] и компания развели словно простофиль на рынке. Никто нам ничего не мог сделать. НИ-ЧЕ-ГО. А этот козел…

– Жорж!

– Поверь, я еще выбираю выражение. Он враг. Он предатель. Он один нагадил нам больше, чем все османские дивизии вместе взятые.

– Давай не будем, – тяжело и тоскливо вздохнув, произнес Михаил Николаевич. – Времена были сложные.

– Сложные, но славные. – криво усмехнулся я. – За измену Родине ордена получали и поощрения по службе давали.

– Жорж!

– А что Жорж? Это я тебе еще не рассказывал, как у меня болит из-за продажи Аляски и Калифорнии. Да и Гавайи, что хотели принять русское подданство, просрали, словно олени лупоглазые… Ладно-ладно. Возвращаемся к Плевне. Этот город стоит не на горном перевале, а в холмистой местности. Да, достаточно удобно, но там перепады высот метров сто – двести, местами – триста.

– Метров?

– Ну хорошо, если угодно, сажень. От пятидесяти до ста в основном, местами до ста пятидесяти. Внутри крепости набилось под семьдесят тысяч человек, из которых около двадцати – двадцати пяти было мирного населения горожан и с округи. При семидесяти легких пушках. Вроде так?

– Не помню, – пожал Михаил Николаевич.

– Недавно перечитывал, вроде так было. Окружили Плевну русские войска числом сто тридцать – сто сорок тысяч при более чем пяти сотнях орудий. И если у турок были только легкие пушки, то у нас всяких хватало, включая полевых шестидюймовок. Расклад получается по живой силе где-то один к трем, по артиллерии – один к семи, если считать «по головам». Если же учитывать калибры и оценивать массу залпа, то соотношение артиллерии достигает один к двадцати и более.

– И мы там умылись кровью. – медленно произнес дед Миша. – Ты к этому клонишь?

– Мы полгода молотили артиллерией, буквально перекапывая турецкие позиции. Но когда предпринимали штурм – умывались кровью. Почему?

– Почему? – повторил мой вопрос дед.

– Перед войной турки закупили десятки тысяч карабинов Winchester[2]. Так-то их вроде ставили на вооружение кавалерии, которой в обороне города почти что не участвовало. Но защитники демонстрировали просто аномальную огневую мощь в обороне. Здесь. А в других местах – нет. Поэтому можно почти наверняка утверждать, что у османов под Плевной имелось восемь-десять, может, двенадцать тысяч таких «винчестеров» против нашего молодецкого штыкового удара.

– Хм… И почему мы тогда смогли ее взять?

– Патроны кончились. Сколько там на «ствол» имелось выстрелов? Сто? Двести?

– И ты хочешь предложить Николаю Николаевичу продвигать идею карабина под револьверный патрон? Я правильно понимаю?

– Нет. – покачал я головой.

Немного помолчал, ожидая, пока дядя Сережа пройдет мимо.

– Дело не в револьверном патроне. Нам нужно оружие, которое сможет на дистанциях до четырехсот – пятисот шагов давать как можно более настильный выстрел.

– Почему такая дистанция? Почему не больше?

– Потому что дальше стрелять с открытого прицела более-менее метко могут лишь отдельные уникумы. Это специфика нашего зрения. Да, по плотным, крупным групповым целям можно бить и дальше, но это не так важно. Вот. Причем, очень важно, сделать патрон максимально дешевым и легким. Особенно легким. Это критично. Чем больше патронов с собой несет боец, тем лучше. За нынешний боекомплект в шестьдесят выстрелов нужно палкой бить. Двести-триста выстрелов еще куда ни шло. А это просто позорище парадно-выходное. Иными словами, полноразмерный винтовочный патрон пехоте попросту не нужен. Дорог, тяжел, избыточен. Да, в картечницах и пулеметах он хорошо и полезен[3], но в ручном массовом оружии – нет. И если посмотреть на то, что имеется, сразу за глаз цепляется итальянский 6,5-мм Каркано. Я бы даже чуть с него пороха отсыпал и поставил остроконечную пулю полегче, утопив ее в гильзу посильнее, чтобы компактнее получился.

– Не слабоват? Он ведь будет порождать кучу подранков.

– Так это же хорошо. – улыбнулся я. – Раненый противник выбивает заодно и того, кто его будет тащить в лазарет. Да и на мораль раненые давят сильнее убитых, просто потому что мертвые не стонут и не ругаются. Плюс тылы перегружают.

– Никогда не слышал такой подход. Хм. Интересно.

– Я бы развил эту идею, но надо понять – нужно ли это Обручеву.

– Думаю, что Николаю Николаевичу нужна прикладная конкретика.

– То есть, мне нужно тихо и без огласки изготовить несколько образцов под желаемые патроны и провести частные испытания? А потом уже заявиться к нему с докладом?

– Можно и так, – кивнул Михаил Николаевич. – Сам ведь понимаешь, начни он открытую кампанию против Драгомирова без опоры на факты…

– … он его сожрет, – завершил я за деда Мишу.

– Именно.

– Так я тебя убедил?

– Нет, – покачал он головой. – Твоя мысль интересна. Но она не отвечает на вопрос «длинной руки». Дистанции слишком маленькие у тебя выходят. Вляпаемся мы, как в Крымскую.

– Так я же Обручеву там, на полигоне, и объяснил как эту проблему.

– Да? – удивился дед Миша.

– Нужно вводить полковую артиллерию, придавая полкам пехоты пушки, как в старину и было. Взять даже нашу пушку Барановского[4]. Маловат калибр, но ничего. Главное, что ее можно двумя-тремя бойцами легко перекатывать по полю. Если на нее еще и щит противоосколочный повесить – вообще красота. Четыре такие колотушки свести в батарею и придать полку. Каждому полку. Пользы от них будет не в пример больше, чем от винтовок, стреляющих за горизонт.

– И Обручеву ты именно это рассказал? Впрочем, неважно. Надо сначала проверить твою гипотезу с винтовочным огнем. А дальше поглядим.

– Но ты поговоришь с Николаем Николаевичем?

– А как же? – улыбнулся дед Миша. – Думаю, он выделит тебе какого-нибудь оружейника для опытов. Тихо. Без огласки.

– А он может? Он же начальник Генштаба. Это разве в его полномочиях?

– У него достаточно связей, чтобы это сделать, не привлекая излишнего внимания. И уж точно, аккуратно огибая интерес Драгомирова и его апологетов…

[1] Имеется в виду Горчаков Александр Михайлович (1798–1883), с 1871 светлейший князь, с 1856 по 1882 год министр иностранных дел России. Человек, отвечающий за внешнюю политику России в период правления Александра 2. Именно на нем лежит вина в провале Большой игры в Персии, в остановке русской экспансии в Средней Азии, в «сливе» успехов русского оружия по итогам Русско-Турецкой войны, в провале Балканской политики России и так далее. Эпоха грандиозных внешнеполитических провалов – его эпоха. Да, удалось добиться разрешения держать России флот на Черном море, но в целом это было ничтожно мало на фоне того вреда, который он принес. К слову, продажа Россией Аляски лежит среди прочего на нем тоже.

[2] Если быть точным, то заказ был исполнен на 18425 «винчестеров» М1866 со стволом 24′ и 48314 «винчестеров» со стволом 27′. Совокупно 66739. Эти данные автор брал по турецким сведениям.

[3] Под словом «картечница» подразумевается митральеза Гатлинга, которую приняли на вооружение РИА с подачи Горлова в начале 1880-х. Да и Хайрем Максим бегает по Европе со своим пулеметом примерно с 1883 года, пытаясь его продать хоть кому-то.

[4] Имеется в виду семейство 63,5-мм (2½') пушек конца 1870-х, имеющих унитарное заряжание и противооткатную систему. Конная на вооружение не принята. Горная к 1892 году активно заменяется на 2½' горную пушку 1883 года (картузное заряжание, нет противооткатной системы). Десантная актуальна и на вооружении.

Часть 3
Глава 6

15 ноября 1892 года. Гатчина

Полночь давно минула.

Торжества по поводу дня рождения императрицы плавно перешли в тихую и вполне себе обычную пьянку малыми компаниями, размазанные тонким слоем по всему Гатчинскому дворцу. Кто-то даже поперся на улицу в весьма прохладную погоду. Жарко от алкоголя стало.

В общем, все было как обычно.

Красивый фасад быстро пошел волнами и обрушился, обнажая людей. Простых людей, пусть и с космическим самомнением.

Мария Федоровна уединилась уже часа два как. Болела голова. Накурили. Она боялась сквозняков в такую погоду, из-за чего в этой духоте ей плохо и стало.

Ушла к себе.

В одну из комнат. Не в спальню. В самую тихую.

Только села и тут стук в дверь.

– Кто там?

– Мама, ты не спишь? – спросил Ники, входя.

– Проходи мой мальчик, – произнесла Мария Федоровна устало и указывая ему на кресло. – Ты что-то хотел?

Цесаревич послушался, прошел и сел там, где она повелела. Чуть помедлил, явно собираясь с мыслями. И подавшись вперед, произнес:

– Я хочу поговорить о Жорже.

– Говори, – бесцветно произнесла она, поведя плечом.

– Я не понимаю его, мама. Совсем. Он стал… чужим. Он… сегодня утром, до начала торжеств, мы говорили с ним. И я немало удивился тому, что он был крайне недоволен тем, что нужно отвлекаться от дел и уделять время семье. «День насмарку». А потом… а потом он сказал то, что никак не отпустит меня до сих пор. Он заявил, что «Всегда тихо только в могиле». Разве так можно? Разве не в тишине и покое благодать Божия?

Мария Федоровна молчала.

Ей хотелось бросить в сына подушку или что потяжелей. Ведь он заявился к ней именно сейчас, когда ее голова трещала, и начал морочить голову. Ники же продолжал.

– Это страшно, мама. В нем нет ни смирения, ни почтения. Одна злость. Одна гордыня. Он и с дядей Лешей едва не поругался, и с дядей Володей играет в какие-то непонятный, опасные игры. А эти его выходки в столице? Эти стычки с бандитами, провокации, стрельбы, скандальные интервью, еще более скандальные романы… Мне страшно, мама. Он меня пугает. Мне кажется, что брата там, на Кавказе, словно бы бес какой укусил! Будто его подменили!

Он перевел дух и посмотрел на мать с отчаянной надежной в глазах.

– Ты закончил? – тихо спросил Мария Федоровна, потирая виски.

– Да. Тебе плохо? Мама, мне позвать медика?

– Просто говори тиши.

– Голова болит?

– Да. Сынок… Я не могу тебя успокоить. Наш Жорж остался на Кавказе умирать. Он посчитал себя брошенным всеми. Он посчитал себя слабым и ничтожным, из-за того, что уступил медикам и вернулся. Он… он не изменился, сынок. Он просто плюнул на условности и позволил себе быть тем, кем он всегда и являлся, просто держал себя в руках, блюдя приличия.

– И все? – удивился Ники.

– А что ты хочешь, чтобы я сказала? Что он умер, погулял по преисподней и вернулся на бренную землю?

– Нет, но…

– Что, но? Ты называешь это его состояние злобой и бесовством, но на самом деле это любовь.

– Любовь? – еще больше удивился цесаревич. – Разве любовь бывает настолько похожа на ненависть ко всему, что нам дорого?

– А что нам дорого, милый? – вдруг резко и с непривычной сталью в голосе спросила Мария Федоровна.

– Мама…

– Твой отец – великий и сильный человек, но он устал. – перебила его Дагмара. – Положа руку на сердце он никогда и не рвался управлять державой и жить ей, как тот же Петр Великий. А документы, которые ему приносят на подпись, сынок… он ведь их даже не читает. Я их читаю, брат Владимир читает и многие иные. Ему же их приносят сразу в папочках с заготовленными резолюциями.

– Никто бы не успел столько прочитать!

– В этом и коллапс, сынок. С одной стороны, твой отец самодержец, что пытается держать все в своих руках. А с другой стороны… хм… он, в сущности, ничего не держит. Да и не стремится. Ему нравится текущее положение дел, при котором он делает вид, что правит, а двор притворяется, будто бы подчиняется ему.

– Ты так раньше не говорила, – опешил Ники.

– Я и сейчас ничего не говорила, – грустно улыбнулась Мария Федоровна. – Тебе послышалось.

– Что? – еще сильнее опешил Николай Александрович.

– Жорж же… знаешь, когда я приехала к нему в Аббас-Тумани, он встретил меня не с сыновьей покорностью, а с холодным вызовом. Он сказал, что хочет навсегда уехать в Америку, лишь бы не быть «лишним человеком» в нашей семье. И он не шутил. Он, я думаю, до сих пор хочет взять эту свою дикарку, эту Медею, и исчезнуть. Потому что он не видит себе место в этом мире, которые мы с таким рвением оберегаем. И который на самом деле уже прогнил насквозь.

– Мама, не говори так!

– Почему? – грустно улыбнулась она, а на ее глазах сверкнула влага, которая, впрочем, в слезу не переходила. – Только через общение с ним я осознала, что наша держава… наша семья стоит на пороге того ужаса, который пережили Бурбоны. И Жорж уверен, что если французы, устроившие масштабный бунт, отрезали головы только королю с королевой, то наши ухари вырежут под корень всех членов августейшей фамилии. Каждого, кто хоть капельку будет угрожать реставрацией монархии.

– И ты с ним согласна?

– Он весьма убедителен. Впрочем, сам он по этому поводу совсем не переживает. И прямо говорит о том, что династия прогнила и потеряла хватку. И что ее не жаль, а он достаточно хорошо стреляет, чтобы уйти. И больше тревожится не за нас всех, а за народ, который из-за упадка династии пострадает сильнее всего…

– Скажи на милость… – буркнул Ники, не веря своим ушам.

– Ты думаешь, он стал жесток? Да, стал. Мы с твоим отцом пытались быть правильными и добрыми. Мы запретили даже думать о том, чтобы преследовать воров и предателей в высоких чинах. И что в итоге?

– Стабильность? – осторожно спросил Николай Александрович.

– Или паралич? – холодно и жестко спросила мама. – Да, страна развивается. Строятся заводы, дороги, растет производство, но… мы все больше перестаем принадлежать себе. Да, Великий Сибирский путь дает какую-то надежду. Если мы его построим, если выйдем на рынки Китая, то шанс есть. Но… война там неизбежна. Нам в Персии ударили по рукам и в землях Туркестана. Сдерживая. А тут такой лакомый кусочек… неужели ты думаешь, что Англия, Франция и Германия не предпримут все, для того чтобы не дать нам его откусить? И они делают. Уже сейчас. И то ли еще будет.

Ники промолчал.

– Жорж же, сынок… я впервые увидела в нем человека, который не боится запачкать руки ради интересов династии и России.

– Запачкать руки? Мама, это же ужасно! Есть же закон и обычай.

– Сынок, для опытного бюрократа закон, что броня. Жорж же считает, будто бить надо не по закону, а по лицу. Грубо. Можно легко увлечься. И Ники, послушай меня внимательно, сейчас я тебе скажу самое важное. Я люблю вас обоих. Но вы – разные. Ты рожден, чтобы править. Ты – молитвенник, ты – хранитель традиций, ты – тот, кто будет освящать престол своим благочестием. И Господь в своей бесконечной мудрости, послал тебе брата, который не боится крови, грязи и ненависти. Который может за тебя сделать ту работу, к который бы ты побрезговал даже приблизиться.

– Получается, что он как дядя Владимир?

– Своего рода, – улыбнулась Мария Федоровна. – Своего рода. Хотя я бы сама сравнила его с Бисмарком.

– Это меня почему-то совсем не утешает, – покачал головой Николай.

– Это нормально. – кивнула мама. – Только прошу тебя, не слушай тех, кто будет нашептывать тебе, что он опасный безумец. Каждый раз смотри на говорящего и пытайся понять – зачем он тебе это говорит. Какой у него в этом личный интерес? Каких доходов его лишил Жорж или может лишить…

Николай Александрович медленно и нехотя кивнул. Ему совершенно не понравился этот разговор и то, что сказала мама. Особенно в отношении отца. Для него он был монументом, чем-то бесконечно величественным. Если же послушать ее, то…

Ужас, просто ужас…

Впрочем, в этом случае становится понятно, из-за чего беснуются либералы и прочие. Хотя сам он мало ощущал их беды, живя в параллельной вселенной.

И тут раздался перебор гитары.

В общем-то обычная история, просто… перебор был необычным. Грубым, нервным, простым.

Слишком простым для романса.

Николай удивленно вскинул брови, встал и направился к двери, чтобы посмотреть – откуда доносятся эти странные звуки. Мария Федоровна поступила также, испытывая не меньше удивление.

Вышли в коридор.

И увидели через комнату, в угловом круглом зале, открытые двери, откуда музыка и доносилась.

Подошли.

От двери несло прохладой и свежестью.

Внутри были Михаил Николаевич с парой своих сыновей, Ксения с Ольгой, Миша и Александр Петрович Ольденбургский. Играл на гитаре Георгий.

А потом он запел.

Странно.

Очень странно…

* * *

Мне было грустно.

Я «принял на грудь» наверное ноль-пять коньяка. Не то чтобы опьянел, но захмелел до такого состояния, чтобы хотелось женщин и приключений. Вместо этого пришлось уйти подальше от своих родственничков, чтобы не устроить чего-нибудь, о чем я потом буду сожалеть.

Сел в одной из угловых комнат.

Взял какую-то книгу.

И тихонько стал ее листать. Впрочем, недолго. Появился Александр Петрович Ольденбургский – один из ближайших родственников семьи как по крови, так и династически.

Петр III ведь был урожден герцогом Гольштейн-Готторпом. И эта ветвь входила в довольно крупный северогерманский Ольденбургский дом. Да-да. Никаких Романовых так-то с середины XVIII века на престоле России и не было. Они так именовали, но формально, по канону, должны были называться Гольштейн-Готторпы. Впрочем, маркетинг был важен всегда.

Вот.

Александр Петрович много проводил времени в России. Много сделал для нее. Хотя и числился формально высшим аристократом Германской империи. И с ним я встречался впервые после Кавказа. Хотя надо бы было пораньше…

– Жорж, ты не против, если я составлю тебе компанию?

– Пожалуйста.

– Почему ты ушел?

– Честно или правду?

– Как-как? – оживился Александр Петрович.

– Да в морду Алексею Александровичу захотелось дать.

– Как он хвастаться стал? – улыбнулся Ольденбург.

– Позор семьи… – тихо процедил я.

– К счастью, лицо тебя не выдало, – подмигнул мне Александр Петрович. – Мне показалось, что просто стало дурно. И не только мне. Это и Владимир Александрович заметил.

– Это он тебя послал?

– Нет. Просто заметил уход и прокомментировал, утратив интерес почти сразу.

– Простите, но не верю. Дядя Вова удивительно бдителен последние недели.

– Может, и так, но я пришел сам. Надоела та шумная компания.

– Вы позволите? – прозвучал голос от дверей.

Там стоял Михаил Николаевич с сыновьями Александром и Георгием.

– Да, конечно. – вежливо произнес я, понимая, что моя попытка уединится окончательно провалилась. С Ольденбургом еще мы могли разойтись достаточно быстро, с этой же компанией… нет.

Только они прошли и сели, как появились мои сестры и брат Миша. Ну и завязался пустопорожний разговор ни о чем. В такой компании уже было ровным счетом не о чем поговорить. Слишком разнородна и сложна. Поэтому я решил взять в руки гитару.

Ей тут не было, но Георгий Михайлович пришел с ней. Причем тоже не своей, а где-то добытой по ходу дела.

Не то, чтобы я умел хорошо играть.

Так.

Побренчать мог, разучив когда-то несколько более-менее внятных композиций от скуки. Но, как назло, ничего похожего на приемлемое в это время. Впрочем… мне было плевать. Алкоголь будоражил сознание, а природная шаловливость не позволила сдержать. И я запел. «Крылья» группы «Наутилус-Помпилиус».

На удивление зашло.

Видимо, эта композиция была слишком близка к традиции баллад, просто в совсем ином стиле, нежели принято в эти годы. Но по сути – вполне в рамках, хоть и на границе.

И тут, когда я пропел уже добрую половину песни, заметил, что в дверях стояла мама и Ники. Знал бы, что они тут, сдержался бы. А так… Но отступать уже было неловко.

Закончил.

Отставил гитару, не глядя на них.

– Это твоя песня? – спросил Ники.

– Просто слышал. – ответил я.

– Как и то стихотворение, которое ты прочитал у дяди Володи?

– У меня хорошая память, – пожал я плечами и нахмурился. Настроение снова стало быстро падать.

– Мне кажется, братец, – сказал Миша, – что ты просто стесняешься.

– Да, – согласилась Ксения, – получилось очень необычно и интересно.

– Аполлон не обделил тебя своим вниманием, – заметил Александр Михайлович.

– Да, ну, – отмахнулся я.

– Они правы, – произнес Ники, – это так неожиданно видеть Жоржа поющим и играющим. Мне казалось, что он совсем очерствел.

– Это лесть, – покачал я головой. – Я не люблю лесть. Вы еще дядю Лешу назовите стройным, словно Аполлон Бельведерский.

Раздались смешки.

– Это не лесть, – улыбнулась Мария Федоровна. – Никогда не слышала такой песни. Сыграй еще.

Я отрицательно покачал головой, но все стали просить и скривившись я пару раз что-то неразборчивое тренькнул. А потом затянул песню «Не для меня придет весна[1]».

– Жорж! – буквально на втором куплете, оборвала меня мама. – Зачем эта игра? Ты хочешь специально меня позлить?

– Прости, – произнес я, прекращая. – Устал что-то.

– Порадуй маму. Сыграй что-нибудь еще, но нормальное. Мне понравилась эта твоя баллада. Очень необычная и даже романтичная.

– Трагичная, – добавил Ники. – Но да, полная романтики. Я тоже не ожидал ее от тебя.

– Сыграй, братец. – произнесла Ксения.

– Что сыграть?

– А что хочется, – улыбнулась Мария Федоровна. – Я уверена, что эту жуткую солдатскую песню ты затянул из вредности. Едва ли она у тебя на душе. Что там у тебя?

– Вам не понравился. – пожал я плечами.

Впрочем, я взял гитару.

Минуту или даже полторы в пустую тренькал, вроде как настраиваясь. На самом же деле выбирая песню. Что было сложно. Помнил я их целиком не так много. А выдавать какие-то тексты с анахронизмами не следовало. Наконец, я кашлянул и начал исполнять «Перед грозой так пахнут розы» из советской экранизации «Трех мушкетеров».

Закончил.

Мама первой стала хлопать. Ее поддержали.

– А говорил, что нам не понравится.

– Я решил смягчить… это было сложно. – тихо ответил я. – В конце концов, это твой день рождения.

– А если не смягчать? Спой что-нибудь такое, что тебе действительно хочется, без оглядки.

Я широко улыбнулся.

Отличный прием. Она порой продолжала меня прощупывать, пытаясь лучше и точнее понять, с кем имеет дело. Вот как сейчас. Это ведь было не просто так.

– Мевир аэда фейя Пелеадео Ахилеос… – нараспев произнес я начало Иллиады. – Мама, это не честно. Ты попросила меня не играть, а сама.

– Жорж, ну же, сделай мне приятное.

– Надо было явиться сюда с той безумной поэтессой под ручку. – фыркнул я.

– Жорж!

Я снова фыркнул и обвел взглядом помещение. Все ждали.

Серьезно.

Мне хотелось уйти.

Слишком острый, опасный момент. Но алкоголь, будь он неладен… Я криво усмехнулся. Взгляд нехорошо сверкнул. И я начал напевать без музыки «Þat mælti mín móðir» – песню на старо-норвежском, написанную по мотивам какой-то саги, но всплывшую в контексте сериала «Викинги». В свое время она у меня в плейлисте долго стояла.