Текст книги "Наследник империи. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Михаил Ланцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)

– Забавно-забавно, – хмыкнул я. – Прямо вспомнилась одна сплетенка. До меня доходили слухи, что Федор Михайлович Достоевский однажды сказал, что в настоящей русской литературе должен страдать или автор, или герой, или читатель. Если страдают все трое – это шедевр русской литературы.

Гуревич кашлянула. Гиппиус и Венгерова усмехнулись, а Поликсена потупилась.

– Ну, знаете ли, – фыркнула Любовь Яковлевна.

– Это просто слухи, – развел я руками. – Быть может, Федор Михайлович этого и не говорил, но злые языки. Разве им кто запретит болтать?

– Георгий Александрович, а вы любите стихи? – чуть подалась вперед Поликсена Сергеевна.

– Пожалуй, но мои вкусы едва ли вам придутся по душе. В наш век туманов, магических молитв и прекрасных незнакомок я предпочитаю чеканный звон классического Рима и вкус жизнь Возрождения.

– Поэтично, – произнесла Гиппиус, – может, прочтете нам что-то?

– Не хочу травмировать ваш вкус. – улыбнулся я максимально тактично.

– И все же. Мне безумно интересно. О вас ходит столько слухов. – продолжала настаивать Гиппиус.

Я же невольно задержался на ней взглядом.

Духовно богатых особ я старался избегать от греха подальше еще в прошлой жизни. Слишком уж они были проблемными. И когда мне эту четверку представили, сразу же перешел внутренне в защитную стойку.

Нафиг-нафиг, как говорится.

К тому же три дамы выглядели совсем не в моем вкусе… кроме этой. Память подсказывала о ней что-то из школьной программы про Серебряный век. То есть, эта особа войдет в историю и учебники. Я же сейчас впервые глянул на нее не как на поэтессу, а как на женщину. И ужаснулся тому, что она мне понравилась.

И фигура, и лицо.

Отвращало то, что она курила. Но в остальном чисто эстетически такой типаж женщин мне был приятен. Впрочем, вляпываться в пучину всего этого декаданса я совершенно не желал, поэтому решил прочесть нечто предельно провокационное, смотря ей прямо в глаза:

Мы в мир принесем Чистоту и Гармонию,

Он будет купаться у нас в Красоте.

Здесь женщины пляшут, там бегают кони.

Поверьте, мы знаем дорогу к мечте.

Все будет проделано быстро и слаженно…

Так, это не трогать – это заряжено[1].

Прочел и понял: в помещение все затихли и смотрят на меня.

– Вы хотите принести в этот мир Чистоту и Гармонию, держа их словно заряженный револьвер? – с едва заметной усмешкой спросила Зинаида Гиппиус.

– Как известно, Зинаида Николаевна, добрым словом и револьвером можно добиться намного больше, чем одними лишь увещеваниями.

– Фу… – поморщилась она. – Это так грубо.

– А разве в грубости нет своей гармонии и красоты? – спросил я. – В древности считали, что украшать меч – пустое баловство, потому что он сам по себе прекрасен.

– Но в музеях я видела немало осыпанных золотом и самоцветами мечей, – возразила Любовь Яковлевна.

– А я тазик серебряный видел с драгоценным булыжником, который приделали к его дну. Увы. – развел я руками. – Не всегда и не у всех был вкус, равно как и чувство прекрасного. К тому же меч, рукоятку которого осыпали самоцветами, не взять в руки и не применить в бою. Это просто украшение. Такие носили люди, которым не требовалось обнажать клинок. Ну или применяли в ритуалах. Хотя, как по мне, это в сущности своей варварская безвкусица. Мещанство. Попытка показать, что у тебя есть деньги на всю эту мишуру. Настоящий же меч прекрасен сам по себе. Его линии, его голос.

– Голос? – переспросила Гиппиус.

– Звон. – сказал я и ловким движением достав каму, которую я продолжал носить вместо кортика, щелкнул по ее лезвию, вызывая звук. – Слышите? У каждого клинка этот голос свой.

– Есть в этом что-то древнее, языческое, – заметила Поликсена Сергеевна. – Голос клинка…

Наш разговор закручивался все теснее, заплетаясь в странный узел. Мне не хотелось от них отходить, да и они не спешили отвлекаться. Остальные же в зале внимательно нас слушали. В первую очередь Владимир Александрович.

Его супруге, правда, все это скоро наскучило. Видя, как мы стали друг другу ездить по ушам всякой мутью, она пришла к выводу, что все опять провалилось. И ничему нужным ей это не закончится. Поэтому она отправилась бродить по другим комнатам, не имея ни малейшего желания слушать нашу заумную дичь.

А дяде было интересно.

Дядя слушал. И весьма внимательно. Его зацепило стихотворение, словно бы пробудив ото сна. И он теперь не сводил с меня глаза, почти полностью игнорируя все вокруг.

Меня это немало тревожило. Краем глаза ведь замечал. Но остановиться я уже не мог. Мы сцепились с Зинаидой в словесной дуэли, совершенно не желая ее прекращать. Даже более того, когда беседа, казалось, затихала или я, или она старались ее разжечь с новой силой. Без перехода на личности. Без оскорблений.

Это было странно…

Это влекло меня куда больше, чем я хотел бы себе позволить…

Утром я проснулся по своему обыкновению довольно рано. Приемы заканчивались крепко за полночь, но я все равно вставал ни свет ни заря, предпочитая добрать послеобеденным сном.

Было уже светло, но еще не жарко.

Я потянулся на простыне, повернулся набок и улыбнулся, глядя на обнаженное женское тело. Мы не устояли. Оба. И видя ее сейчас меня охватило такое… хм… воодушевление, что я не устоял еще раз…

– Кошмар… – покачал я головой, когда мы уже просто лежали рядом, отходя.

– Я настолько ужасна? – ледяным тоном спросила она.

– Что вы? Если бы весь наш декаданс был также хорош, быть может, я бы даже и полюбил его.

– Однако! – фыркнула она смешливо. – Но что же кошмарного?

– Чувствую себя Львом Толстым. Чуть-чуть. Тот тоже вечно лез под юбки, а потом испытывал угрызения совести. Вы ведь замужняя дама. Зачем вы уступили?

– Жорж, – произнесла она, впервые назвав меня семейным прозвищем, которое, впрочем, было известно довольно широко. – У нас с Дмитрием отношения особого рода. Мы любим мысли друг друга. Мы живем ими. Физической же близости у нас никогда и не было, да и не будет, полагаю[2].

– Никогда?

– Никогда.

– Какой ужас! Зачем же в таком случае вы поженились?

– Так проще. Мне. Наше общество даже не морщится, глядя на измены жен и мужей, но кривится, если девица не замужем. Дмитрий просто помог мне, пойдя навстречу. К тому же мы очень много беседуем, едва ли это стало бы удобно, если бы я была женой кого-то еще.

– Да уж, – покачал я головой. – Быть может, я понимаю суть упадка в нашей литературе.

– Да? Серьезно? – оживилась она. – И в чем же она?

– В том, что деятели нашей литературы, перепутав все на свете, начали зачем-то спариваться мозгом, который предназначен совсем для другого.

– Фу, как грубо! – скривилась поэтесса.

– Мне показалось, что естественный порядок вещей вам вполне пришелся по душе, – подмигнул я.

– Это просто тела. – попыталась она отморозиться.

– В Бытие описано именно творение материального мира. Думаете, это случайно?

Она нахмурилась.

Чуть помолчала и спросила:

– Зачем вам это?

– Что?

– Зачем вы со мной переспали?

– Сначала вы ответьте. Мы так увлеченно спорили, что, казалось, между нами – пропасть.

– Так и есть. – кивнула Зинаида. – Потому и не устояла. Вы словно из другого мира… из другого времени. Если вам угодно, мне показалось, что вы будто бы древний языческий князь, и это невероятно будоражило. Ваша материальность, телесность.

– Ну что же, это даже приятно слышать. На фоне бледных немощей, которыми в наши дни модно прикидываться, это очень интересный комплимент.

– Бледные немощи? О боже! С кем я связалась⁈

– Вам не нравится моя честность?

– Почему? Напротив. Я очень надеюсь, что вы честно мне ответите, зачем вы это сделали. Вы ведь весь вечер ломали комедию, стараясь мне максимально не понравиться.

– Это так бросалось в глаза?

– Разумеется. Как и то, что мы обречены.

– Как жаль, что я не мог посмотреть на себя со стороны… – покачал я головой.

– И все же, ответьте.

– Я почувствовал острую необходимость выразить свое отношение ко всему декадансу. Тем более что в вашем лице это было еще и крайне приятно.

– Какой кошмар… – покачала она головой.

Я же многозначительно улыбнулся и решил закрепить результат самым решительным образом. Она, впрочем, была ничуть не против…

[1] Это знаменитое стихотворение Дмитрия Климовского, которое много лет гуляет по сети, став уже фольклором.

[2] Зинаида Гиппиус вела достаточно насыщенную половую жизнь, активно и открыто изменяя мужу, из-за чего он, в конце концов, стал с ней общаться совсем холодно и равнодушно, как она сама отмечала.

Часть 2
Глава 9

2 сентября 1892 года. Финский залив

Михаил Николаевич кряхтя поднимался по трапу на императорскую яхту. Было жутко неудобно. Хорошо хоть погода стояла отличная, и волна не озоровала. А то бы ему пришлось позориться, поднимаясь на подъемнике. Все ж годы уже не те, да и не моряк он, чтобы по этим качающимся лоханка скакать как козлик.

Вышел на палубу.

Перевел дух.

И пошел за провожающим…

– Дядя Миша! – радостно воскликнул Александр Александрович. – Как я рад, что вы навестили меня! Неужто по славной рыбалке соскучились?

– Я больше на прудике предпочитаю посидеть с удочкой. – улыбнулся великий князь Михаил Николаевич. – Или даже переходить к финальной части сразу.

– Это как же? – чуть нахмурился император.

– Это когда подступаешься к ухе или жаркому, минуя рыбалку.

Александр III хохотнул и обнял дядю.

– У нас как раз скоро обед.

– Надеюсь, из собственноручно пойманной?

– Увы… – развел руками император, – поклевка идет не каждый день и порой нам приходиться вкушать барашка или даже порося.

– А иногда я им просто запрещаю брать в руки удочки, – наигранно нахмурилась императрица. – Много дней кряду рыба надоедает удивительным образом.

– Ничего-ничего, – ободрил ее муж. – Поедем в Белую вежу – там дичью тебя кормить стану.

– Боже… – покачала она головой, а потом обратилась к дяде. – Михаил Николаевич, вы обычно не жалуете корабли. А тут лично прибыли. Случилось что?

– Случилось, – кивнул он. – И я хочу упредить всех этих карьеристов. Чтобы нашего веселого проказника ничего дурного вперед честного не наговорили.

– Жорж опять что-то натворил!

– О да… – улыбнулся Михаил Николаевич. – Вся столица кипит и бурлит пуще того случая с интервью.

– Что же он такого учудил? – задумчиво почесал затылок Александр 3. – Неужто застрелил министра какого или посла ограбил?

– Владимир Александрович, как вам известно, со своей супругой задались целью – вовлечь нашего Жоржа в великосветскую жизнь.

– С певичками и прочим развратом? – спросил император.

– Именно.

– И у них получилось?

– Но не то, что они задумывали. Жорж, что скала, совсем не велся на все эти их игры. Мария Павловна уже отчаивалась. И организовала для разнообразия литературный вечер, пригласив среди прочего всю эту мерзкую публику – декадентов.

– Как странно. Из-за чего? – спросила Мария Федоровна.

– Фельетон вышел в литературном приложении газеты «Новое время». Острый. Очень острый. Который всю нашу высокую литературу, в сущности, называл душевными испражнениями. Вот Мария Павловна и хотела поймать волну, собирая негодование у себя в салоне, через что набирая влияния.

– А кто это фельетон написал? – спросил император.

– Никто не знает, – развел руками Михаил Николаевич. – Это одна из главных интриг. Стиль уж больно ни на кого не похож. Пытаются приписать их известным острякам, но все отмахиваются. Доказательств же нет.

– Все-таки он решился, – улыбнулась императрица.

– Кто?

– Жорж. Я ведь прочла этот фельетон еще в Аббас-Тумани. Он говорил, что со скуки мозги упражнял.

Михаил Николаевич крякнул от удивления, а император хмыкнул, снова почесав затылок.

– Испражнения души. – тихо повторила Мария Федоровна. – Он закинул эту идею в толпу. Анонимно. А потом явился на центральный прием, посвященный критике этого фельетона, и устроил там какую-то провокацию? Я правильно понимаю?

– Совершенно точно. – кивнул Михаил Николаевич.

– Его раскрыли?

– Нет, насколько мне известно – нет. Но он ведь подстраховался и сформировал свою публичную позицию в интервью. Стиля которого и держался. А оно заметно отличается от фельетона. И даже я, на что его хорошо знаю, и то не догадался. Даже не подумал на него.

– Отлично! Просто прекрасно! – произнесла императрица. – И что же он устроил?

– Сначала весь вечер вел словесную дуэль с одним из лидеров декаданса – поэтессой Зинаидой Гиппиус, а потом увез ее к себе и утром она, по словам острословов, ноги собрать не могла.

– Что⁈ – ахнул Александр Александрович, широко улыбнувшись.

– Мне же он сказал, что не смог себе отказать в удовольствии, чтобы овладеть всем их упадничеством самым решительным образом. По-гусарски.

– Как-как? – хохотнул царь.

– Боже… Жорж… – прикрыла рот Мария Федоровна, глаза которой смеялись.

– Вы даже не представляете, что творится в столице, – покачал головой Михаил Николаевич. – Вся либеральная общественность бурлит, словно болотная жижа. Активно, воняя, но неорганизованно и как-то бесцельно, так как она совершенно обескуражена произошедшим. Кто-то видит в этом высшее проявление декаданса, кто-то унижение, кто-то считает, что Зинаида переманила великого князя в их лагерь, кто-то, что Георгий Александрович переманил Зинаиду в свой лагерь… и так далее.

– А что сама дама?

– Она пошла к мужу и повинилась. Но он обиделся на нее лишь за то, что не присутствовал во время тех дебатов. А они, судя по слухам, были легендарными. Например, изречение Жоржа о том, что «добрым словом и револьвером можно добиться намного больше, чем просто добрым словом» уже цитируют даже на рынках города.

– Как-как? – переспросил Александр III.

Михаил Николаевич повторил.

– Потрясающе! – хохотнул император. – И много он такого наговорил?

– Много. Очень много. Стихотворение даже ввернул острое и крайне забавное. Он сам отрицается авторство, говорит, что слышал его где-то, но в столице все считают это скорее позой.

– Стихотворение? Какое? Раньше он если и писал, то только лирику и всячески скрывал ее от людей. Стеснялся.

Михаил Николаевич чуть помедлил. Настроился. И с выражением прочитал то озорное шестистишие, что прозвучало в салоне Владимира Александровича.

– Так, это не трогайте, это заряжено… – медленно повторил Александр Александрович. – Скажи на милость! Либералы и это обсуждают?

– Да это все обсуждают! Особенно в контексте последующего инцидента. О! Это же песня!

– А как отреагировал Победоносцев?

– Он молчит. Просто потрясенно молчит. Я его спросил. Он мне ответил, что не знает, как и реагировать. С одной стороны такой открытый, демонстративный адюльтер – аморальный поступок. А с другой стороны, Жорж сумел нанести всему декадансу и либерализму своей выходкой удар такой силы, что не пересказать. Разом показав, что все их душевные терзания от недостатка крепкого мужского плеча.

– И у мужчин? – ахнул император.

– Да. Константин Петрович заявил, что раз они ведут себя также, то, чем же отличаются от дам. Но публично молчит с самым многозначительным видом.

– Мария Павловна счастлива? – с ехидной улыбкой спросила императрица.

– Они с Владимиром Александровичем молчат. Я перед поездкой к ним заглянул. Он мне сказал, что наши гусары оскорблены до глубины души. Они восприняли эту выходку Жоржа как вызов, как брошенную им в лицо перчатку. Дескать, ослабели и заскучали. Особенно в свете известной любви Георгия Александровича пострелять разбойный люд. И опасается того, что нашим поэтессам может прийтись несладко… или сладко, тут как посмотреть. Потому что по гусарским собраниям обсуждаются целые завоевательные кампании.

– Только поэтессам? – смущенно переспросила Мария Федоровна.

– Наши гусары горячи, но не до такой степени, чтобы увлекаться поэтами. Что же до татей, когда я уезжал, уже был первый эпизод. Какой-то горячий корнет навалился на грабителей, что грабили прохожего.

– Серьезно? – удивилась Мария Федоровна.

– Он сейчас в околотке. Дурачок так увлекся, что и грабителей порубал, и пострадавшего. Но последнего не сильно. Выжил.

– Какой кошмар! – покачала головой императрица, но беззлобно. – Вы не слышали, поэтессы не ринулись из столицы кто куда?

– На телеграф они ринулись и почту. Подружек приглашают.

– Какой орел! – хохотнул император. – Может, еще за ум возьмутся, детишек нарожают.

Мария Федоровна лишь покачала головой, представляя, какой месяц разврата ждет столицу или два, а то и три. Пока еще там запал поутихнет? Но у дяди Миши спросила иное:

– Вы ведь не только это хотели рассказать?

– Жорж много кому отдавил ноги, поэтому постараются его добрые дела замять, как это уже сделал Ванновский и Драгомиров. Поэтому вот. – произнес Михаил Николаевич и достал из-за пазухи тонкую тетрадь, протянув ее императору.

– Что сие?

– Жорж за это лето много успел сделать тишком. И я кратко описал суть его предложений. И кто постарался его задвинуть или просто помешать. Чтобы, когда тебе стали самозабвенно врать, ты был уже подкован.

– Дядя Миша! – воскликнул в сердцах император.

– Он прав, – вмешалась Мария Федоровна, незаметно от мужа подмигнув Михаилу Николаевичу. – До меня доходят слухи, что на Жоржа окрысились разные люди, недовольные тем, что он выжил. Сам посуди, Владимир Александрович пытается его актрисками увлечь, а Алексей Александрович уже дважды игнорировал рапорт контр-адмирала Макарова, который ходатайствовал о переводе Жоржа на действительную морскую службу под его начало. Они там что-то с артиллерией интересное затеяли.

– Хм… – недовольно насупился император, но тетрадь взял.

* * *

Моя пролетка остановилась возле небольшой оптической мастерской. Я ловко с нее спрыгнул и прошел внутрь.

Ермолай и Прохор следом.

Остальные остались снаружи. Развалившись в достаточно нейтральных позах, вроде как отдыхая. Но Степан не поленился достать карабин и положить его под руку, хоть и не на виду.

– Георгий Александрович, – расплылся в улыбке Зальцман. – Рад вас видеть.

– И я вас, Давид Абрамович. Как ваше здоровье? Мне говорили, что вас намедни мучили головные боли.

– Слава богу! – вскинул он руки. – Погода, Георгий Александрович. У меня часто перед ливнями голова болит.

– И ничего не помогает?

– Увы, – развел он руками. – Только тишина.

– Да… слаб человек. Не понос, так золотуха.

– Истинно так, – улыбнулся оптических дел мастер.

– Вы закончили то, что я вам заказывал?

– Все выполнено в лучшем виде!

С этим словами он полез в какой-то ящичек и достал оттуда кофр. Большой. И судя по всему – тяжелый.

Открыл его и начал выкладывать на прилавок прицелы.

Короткие и достаточно компактный оптический прицел, сделанный на голой импровизации. Латунный корпус, изготовленный моим ювелиром с хорошей точностью. Оловянные подушки для линз с прижимными кольцами, на резьбе. Все герметично и внутри вместо воздуха азот. Лабораторный. Купленный специально для этого.

Я взял его и глянул на просвет.

Тускловато, но неплохо.

Во всяком случае – для первого блина. Не комом – уже ладно. А тут вполне себе рабочее решение с двух с половиной кратным увеличением, отлично подходящий для моих манлихеров.

Заряжание пачкой создавало определенные проблемы, но мы их решили. Просто сделали стойки чуть загнутые, заваливающие прицел на левый борт. А центровку удержали приливами крепления. Компромиссное решение, но решение.

Прицел от начала до конца придумал Давид Абрамович. Сначала продумал компоновку и линзы. Что позволило разместить заказ у ювелира на корпуса. Сам выточил линзы. Ну и собрал все тоже сам.

Почти месяц на все про все ушло.

Мог бы скорее.

Сильно скорее.

Но дело новое, непривычное и оставалось немало старых заказов, которые приходилось завершать. На очки.

– Вы довольны? – спросил оптик.

– Да, вполне. Пока все выглядит неплохо. Но надо будет пострелять и все проверить. А вы, Давид Абрамович, подумайте над прицелом кратность в четыре и в восемь.

– Они будут крупнее. Быть может, сильно. Особенно последний. Да и зачем такой нужен?

– Пока рассказать не могу. Да-с. Государственные интересы. Но будьте уверены – если все сложится с испытаниями, то я размещу заказ на сотню вот таких. – помахал я прицелом. – Для начала…

Вышел.

Сел в экипаж и поехал к Макарову. Хотел ему похвастаться и рассказать о том, что лед тронулся и мы стали ближе к собственному производству оптических прицелов.

Доехал.

Считай, долетел.

И выскочив из пролетки, замер. У Адмиралтейства, где сегодня должен был находиться Степан Осипович, стояла Медея с уже весьма заметным животиком. Под руку с каким-то офицером мне совершенно незнакомым. И искомым Макаровым.

Несколько мгновений.

И контр-адмирал меня заметил.

– Георгий Александрович, вы ко мне?

Я неуверенно кивнул, не сводя с нее глаз. Я ее не переводил сюда – просто не сумел пробиться через завесу чиновничьего игнорирования. Мне не отказывали, просто все тонуло. А пристрелить парочку особенно рьяных, чтобы делопроизводство ожило, я хотел, но пока не решался. Именно такой скандал мне пока не требовался.

Подошел.

– Вот, разрешите вам представить, – произнес контр-адмирал, – Евгений Аркадьевич, перевели мне с Черного моря. Адъютантом по линии инспектора морской артиллерии.

Тот посмотрел на меня и побледнел.

Макаров удивленно выгнул бровь и спросил:

– Что-то не так?

– Вы позволите мне с Медеей Иосифовной переговорить пару минут? – произнес я максимально ровно.

– А вы знакомы? – спросил он и мгновение спустя все сам понял. – Боже…

Я взял ее под руку и отошел в сторону.

– Почему ты мне не написала об этом переводе?

– Все произошло слишком быстро. Пришло распоряжение по линии морского министерства незамедлительно отбыть в столицу на новое место службы и деньги.

Я нахмурился.

– Как ты себя чувствуешь?

– Здорова, слава богу.

– Он, я полагаю, все знает?

– Разумеется. Но он не против.

– Не против⁈ – удивился я.

– Дети его не интересуют. Он из большой бедной семьи и за деньги удавиться. Павел Осипович ему за меня дал пять тысяч сразу. И каждый год обещал по три тысячи давать.

– А своих почему не хочет?

– Зачем они ему? Он младший. Племянников толпа. А он сам живет службой. Ему удобно быть женатым. Это убирает много вопросов. Если будет числится, что у него есть дети – еще лучше. Холостяков на службе не любят.

– Ясно… – произнес я и вернулся с ней к Макарову и этому лейтенанту, но явно постарше меня.

Подошел и молча протянул руку.

Ровно.

Спокойно.

Тот осторожно пожал ее.

– Значит, будем работать вместе. – добавил я. – Я часто бываю у Степана Осиповича.

– Очень приятно. – максимально ровно ответил он.

– А эта жирная свинья, – добавил я тихим голосом, – надеюсь подавиться своими лягушачьими лапками. Шутник чертов!

– Георгий Александрович! – смущенно воскликнул Макаров.

– Чтоб его в Мулен Руж понос миокарда разбил! Вот такой рубец! – жестом я отмерил что-то неопределенное по локоть.

Евгений Аркадьевич усмехнулся.

Сдержанно.

Он себе позволить так о высоком начальстве отзываться не мог, но по глазам было видно – одобрял. Ситуация, в которую нас вверг Алексей Александрович, была прямо скажем предельно мерзкая. Комплексно…