Текст книги "Наследник империи. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Михаил Ланцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)

Вся соль заключалась в том, что Мария Федоровна, урожденная датчанка и носитель датского языка, в целом поняла смысл. Острый для момента невероятно. Ведь в той песни пелось о том, что мама посоветовала купить корабль и отправиться в викинг, то есть, авантюрное морское путешествие с целью обогащения. Подспудно убивала людей одного за другим.

Она закрыла глаза.

Помассировала виски, когда я закончил, благо, что там буквально один куплет и припев, которые можно по кругу «крутить», сколько душе угодно.

– Какая же ты иногда бываешь язва, – произнесла она.

Остальные поняли отрывочно.

– Что это? – спросил Александр Петрович.

– Мне сказали, что старинная песня из саги. – пожал я плечами и максимально невинно хлопнул глазами.

– О чем она? – поинтересовался Миша.

– Неважно, – отмахнулась Мария Федоровна. – Ты специально хотел меня уколоть ей?

– Я просто не знаю, о чем спеть. А тут песня о матери и сыне.

– Спой о любви. – подавшись вперед, произнесла Ксения.

– Не стоит, милая, – холодно произнесла мама. – Ты разве не видишь, что наш Жорж пьян и дурачится.

Прозвучало как оплеуха. Она умела работать с интонацией.

Я аж вздрогнул.

Зыркнул на нее.

Уж не знаю, что там такого промелькнуло, но она отшатнулась, сохранив, впрочем, лицо. А Ники, что стоял рядом с ней, побледнел как полотно.

Несколько секунд размышлений и я стал пытаться изобразить песню «Когда-то давно» Павла Пламенева. Потом еще… правда, целиком не получалось. Больше фрагменты.

Они слушали.

Молча.

Им было интересно и все в новинку. Просто потому, что этих песен еще не написали. Наконец, мне надоело.

Я встал.

– Жорж, – с придыханием произнес Георгий Михайлович, – а про старину? Только на обычном языке, а то песню про молодого викинга я понял через пень-колоду.

– Языческое, – произнесла Ксения. – У тебя есть такое? Мне кажется, только ты и можешь себе позволить такие песни, остальные стесняются и робеют.

– Почему робеют? – вскинулся Ники. – Зачем доброму христианину петь о чем-то языческом?

– Затем что во все времена было разное и хорошее, и плохое. И о некоторых вещах лучше не забывать. – тихо произнес я. – Вообще, одним из лучших христиан был хРёрик Ютландский из Скьёльдунгов, которого порой считают нашим Рюриком. Точно это не известно. Все-таки Рюрик фигура легендарная, как король Артур. И что там осталось от него за толстым слоем мифов – загадка.

– Неужели и рыцарей круглого стола не было? – ахнула Ксения.

– Откуда они бы взялись? Они только с нормандскими завоевателями в XI веке приехали. Но не переживай – почти вся история про короля Артура это романтизированная выдумка по обрывкам легенд.

– А хРёрик? – спросил Ники. – Почему ты считаешь его славным христианином?

– Он имел привычку время от времени креститься. Когда у него заканчивались деньги он собирал дружину и шел к ближайшему аббатству, предлагая тому заплатить за принятие им крещения. Первые три раза так и поступали. На четвертый аббат послал его к черту, а он и разграбил это аббатство.

– И ты считаешь его славным христианином⁈ – ахнул Ники.

– Да. Потому что он боролся со скверной и разложением в самом сердце христианской общины – в церкви, ибо стяжательство – грех.

Михаил Николаевич хохотнул.

Остальные переглянулись, потрясенные историей.

Я же начал рассказывать им историю о походе Сигурда Крестоносца. С шутками-прибаутками, стараясь вспомнить все самые смачные детали из того ролика Разведопроса, что смотрел.

Ники молчал.

По нему было видно, что его мир трещал и осыпался прахом. То, как я подавал этот поход в корне переворачивало его романтическое представление о крестоносцах. Я же просто ковырял раскаленным прутом реализма в его открывшейся душевной ране, а еще и солью это все активно присыпал, добавляя смачных деталей. А когда я пояснил, что Сигурду было все равно от кого освобождать Гроб Господень, и королю Иерусалима пришлось срочно что-то придумывать… братец закрыл лицо руками.

Мама же хмыкнула.

Она эту историю знала, хотя и в другой подаче. Совсем другой! Например, как позже всплыло, она не знала, что Сигурд и его ребята воспевали валькирий в этом походе. Да и вообще – я развернул перед ними ТАКУЮ байку монументальную, что не пересказать. Сестры ахали для вида, но глаза их горели. Даже Миша и тот вдохновился.

Наконец, я закончил.

Кивнул.

И молча вышел, отправившись на улицу – в парк. Чувствуя себя при этом отвратительно. Я вообще хотел просто посидеть в тишине, борясь со своим гневом, а устроил это чертовое шоу…

* * *

– Ужас какой… – прошептал Ники, смотря в спину брату.

– Почему ужас? Жизнь, просто жизнь, – возразил Михаил Николаевич. – В нем жизни больше, чем в нас вместе взятых. И он пока не знает, что с ней делать. Как молодой конь копытом бьет. Женить его надо. Женить. А то сорвется и дров наломает.

– И то верно, – кивнула императрица.

[1] «Не для меня придет весна» известна с 1838 года.

Часть 3
Глава 7

15 ноября 1892 года. Гатчина

Николай Александрович сидел у окна и глядел на серый, неприютный парк. В комнате было тихо.

– Как в могиле, – невольно произнес он шепотом, а по его спине пробежали мурашки и стало как-то особенно жутко.

Брат уехал и все как-то затихло.

После разговора с Жоржем, мамой и той ночной посиделке его никак не могло отпустить. Остаток ночи не спал. Равно как и утро.

Было страшно и тошно.

А этот взгляд?

В дверь постучались.

– Кто там? – тихо и вяло спросил Ники.

– Николай Александрович, – произнес Победоносцев, голос его был тих и бесцветен, как шелест осенних листьев, – вы посылали за мной. Что-то стряслось? Как проснулся и незамедлительно к вам прибыл.

– Да-да. Конечно. Проходите, Константин Петрович. Прошу вас. – Ники встал и указал на кресло. – Благодарю вас, что нашли время.

– Время для вас, мой дорогой ученик, у меня оно найдется, – ответил Победоносцев, опускаясь в кресло. – Вы дурно спали. И мне кажется, я знаю, как зовут человека, из-за которого эта бессонница.

– Об этом уже судачит весь дворец?

– На удивление нет. Во всяком случае, я не слышал. Но я видел ваш разговор с братом, после которого вы ушли сам не свой. И я видел Георгия Александровича в мрачном и очень тяжелом состоянии.

– Мне казалось, что все об этом говорят.

– Рискну предположить – слуг рядом не было, а остальные участники все еще спят и просто не успели начать сплетничать. Подождите, ближе к вечеру, обязательно начнут судачить. Дворец всегда этим живет.

– Я не понимаю его, Константин Петрович. Совсем. Он стал чужим. Матушка видит в нем надежду, я же – только бурую. Разрушительную и страшную. Жорж… он словно человек, в которого упаковали грозу. Разве что молнии из глаз не сверкают.

Победоносцев долго молчал.

Опытный царедворец, который прошел очень долгий путь, на уровне подсознательных рефлексов реагировал на такие острые и яркие маркеры. «Матушка видит в нем надежду» – прозвучало слишком однозначно. Поэтому он и мялся эти секунды, перестраивая всю стратегию разговора.

Наконец, он произнес:

– Я не верю в случайности, Николай Александрович, ибо на все воля божья. Что мы видим? Ваш брат остался на Кавказе умирать. И врачи, и он сам в этом совершенно уверены… были. Он кашлял кровью и угасал. Быстро и страшно. Но вот что-то случилось. Его медик бежит, а перед этим почему-то молчит, отказываясь отвечать на письма ее императорского величества.

– Один медик, – поправил его Ники. – Второй вполне жив-здоров и сейчас в столице. Братец выписал его к себе. Пристроил дежурным медиком по дворцу.

– Господин Зволянский, провел тайно беседу с медиком Айкановым, и доложил мне, будто бы Александр Яковлевич был попросту сломлен морально вашим братом. Согласитесь, это странно.

– Он не рассказал, каким именно образом?

– Нет. А я и не интересовался.

– Зря. Маменька расспрашивала. И я вам скажу, Константин Петрович, это вышло… кошмарно. Помните то интервью, которое дал Жорж? Первое.

– Про либералов? Конечно.

– Он его задумал еще на Кавказе. И обкатал на бедном Александре Яковлевиче, которого и надломил. Использовал как подопытного. Что заставило его смягчить обороты: очень уж нежный народ у нас либералы.

– И не говорите, – улыбнулся Победоносцев. – Это многое меняет, но не главное. Повторюсь, Николай Александрович, случайностей не бывает. Если Бог исцелил и изменил вашего брата, значит, оно ему зачем-то нужно.

– А если не ему?

– У вас есть подозрения?

– В нем что-то демоническое, как мне кажется, пробудилось. Животное, языческое. Вы бы видели, с каким упоением и воодушевлением он рассказывал о том, как дикие варвары и язычники, по недомыслию нацепившие крест, отправились освобождать Гроб Господень. Убивая и грабя всех, кого встретят на своем пути.

– Они освободили Гроб Господень?

– Да, но… – Ники осекся, чуть помолчал и резюмировал, – это все не по-христиански получилось.

– Вспомните, Николай Александрович, как Господь обошелся с Содомом и Гоморрой. А тут… тут он просто хотел освободить Иерусалим и послал тех, кто это сделает.

– ТАК⁈ – ахнул Николай.

– Неисповедимы пути Господа нашего. – развел он руками.

– Мама вчера сказала ужасные слова. – прошептал цесаревич. – Она заявила, будто бы отец делает вид, что правит, а двор делает вид, что подчиняется. И что это до добра не доведет.

– Мне сложно это как-то комментировать, – пожал плечами Победоносцев. – Она, без всякого сомнения, лучше видит ситуацию. И если это так, становится понятно, отчего наши либералы беснуются… и зачем Всевышний преобразил вашего брата.

– И вы туда же? – с горечью произнес Ники. – Он мне буквально в лицо бросил, что постоянно тихо и спокойно лишь в могиле. Понимаете?

– Понимаю. Это звучит страшно, но…

– Константин Петрович, вам не кажется, что мой брат грезит Наполеоном и Бисмарком? Особенно меня пугает его увлечение этим корсиканским чудовищем.

– Николай Александрович, ваш брат просто восхищается сильными личностями. И как мне докладывали, в салонах он про Петра Великого или Густава II Адольфа говорит ничуть не меньше. А уж в части политики постоянно поминает Елизавету Английскую. Впрочем, довольно регулярно он уходит и совсем в древность, где у него в восхищении великое множество славных и сильных людей начиная с Рамзеса II и Хаммурапи.

– Да?

– Да. Он собрал, наверное, всех. Кроме того, я слышал, как он очень положительно отзывался о нынешнем императоре Японии, сетуя на то, что нам придется с ним драться насмерть.

– А как вы сами думаете?

– Я не могу сделать таких же выводов, что и ваш брат. – осторожно произнес Победоносцев. – Но, как заметил начальник Генерального штаба Николай Николаевич Обручев, у него нестандартное мышление, и, если бы ни он, мы бы продолжали находиться в изрядном заблуждении. Так что – все может быть. Я же, в свою очередь, хотел бы отметить проблемы с управлением теми землями и слабым с ними сообщением. Они словно оторванный ломоть. И если ваш брат прав, то это не беда, это катастрофа, так как серьезно воевать в таких условиях можно лишь против сущих туземцев.

Николай кивнул.

Медленно.

Задумчиво.

Мозаика в его голове, несмотря на полный раздрай, начала потихоньку складываться. Слова Победоносцева, которого он почитал авторитетом в вопросах совести и морали, заставили его покачнуться и от органического неприятия на уровне эмоций перейти к обдумыванию ситуации.

– Что же мне делать? – наконец, спросил Ники после долгой паузы. – Матушка говорит, что я должен принять его как инструмент. Но как я могу принять то, что противоречит самой моей сути?

Победоносцев вежливо улыбнулся.

– Вы, Николай Александрович, человек доброго, христианского сердца. Это ваш величайший дар, но и ваше испытание. Ибо зло часто рядится в одежды добра. Вам будет трудно. Очень трудно. Вас будут терзать сомнения, вас будут пугать. Но помните одно: вы – наследник престола не по своей воле, а по воле Божьей. И Господь не посылает человеку испытаний, которых тот не может вынести. Что же касается вашего брата… Он грешник, причем грешник убежденный, в этом его трагедия. Но будьте внимательны к тем, кто вам будет что-то нашептывать про него. Ищите корысть. Как и в словах тех, кто станет его защищать.

– Даже в ваших?

– Даже в моих, – кивнул Победоносцев. – Человек слаб и всякое может случиться. Георгий Александрович же, несмотря на весь тот балаган с цыганскими плясками, который его сопровождает, за эти несколько месяцев уже сделал больше, чем иные чиновники за десятки лет службы. Из главного я бы выделил те стрельбы, которые позволили открыть глаза на ложь, которой мы сами себя убаюкивали. И вовремя открыть. До войны. А не умывшись кровью во время нее. И второе – это лекарство.

– Какое лекарство? – удивился Ники.

– Он обратился в приют Андреевского собора для испытания лекарства от чахотки. Это мне доложили по линии Синода. И он это не афиширует. И создал, оплачивая из своих средств еще два исследования – иных лекарств.

– Оно действует? Это лекарство.

– Мне сказали, что да. Не без нюансов, но это вполне себе действенное средство на ранней стадии чахотки. Согласитесь, человек укушенный или одержимый бесом таким заниматься не станет. Тем более – так тихо. Его же интервью и выходка с Гиппиус, несмотря на совершенно ужасную форму, нанесли урона врагам трона больше, чем вся наша политика последних десяти или даже двадцати лет.

– Вы одобряете его эти выходки? – удивился Ники.

– Публично – никогда. Только вот так – между нами. Понимаете, он прикидывается типичным русским барином. Шумный, задорный. Ему не хватает лишь цыган раздобыть себе и медведей плясовых для полноты картины. Но это лишь декорации, за которыми он ведет совсем другую работу.

– Но зачем?

– Эта декорация?

– Да. Почему нельзя все это делать чинно?

– Такова его натура, – развел руками Победоносцев. – Хотя… одну мысль мне подсказал Макаров. Я ведь его тоже вызывал к себе поговорить. И он сказал, что Георгий Александрович опасается, что наши враги будут нам вредить. Оттого полагает нужным прятать приготовления до поры до времени. И в этом есть определенная сермяжная правда. Впрочем, даже так принять весь этот балаган мне сложно…

* * *

Я как продрал глаза, просто сел в авто и уехал всем своим кортежем. Не оставаясь на второй день.

Дерзко.

Но я не мог просто больше здесь находиться. Особенно после вчерашнего, испытывая и злость, и стыд за то, что сделал. И зарекаясь пить более пары стопок в будущем. Слишком уж кровь начинала играть, слишком уж хотелось приключений…

Доспал в дороге.

Было неудобно, но я недосып сказался, да еще на свежем, прохладном воздухе.

Добрались до города.

Это я заметил сразу – как въехали на булыжные мостовые, так и глазки открылись. Сами понимаете – кататься по гребенке стиральной доски – удовольствие ниже среднего.

– Останавливай, – скомандовал я.

Вышел.

Размялся.

Попил водички из фляжки. Ей же смочил лицо после сна.

– Как аппараты?

– Исправны вроде.

– Осмотрите бегло. Заправьте из канистр. И поехали, по городу покатаемся.

– Может, до дома и отоспитесь?

– Не хочу. Боюсь, что напьюсь. Вчера натворил глупостей по пьяни. Надо прийти в себя и подумать.

Никто возражать не стал. И уже минут через тридцать мы тронулись дальше. Погода стояла свежая, можно даже сказать прохладная. Ночью явно подмораживало. Но мне нравилось. Мне было хорошо.

Доехали до Невского. Попетляли, свернув с него. Но ближе к Лиговскому вернулись обратно на Невский. Проехали дальше. Добрались до Невской заставы на Шлиссельбургском тракте. И тут один из аппаратов заглох.

Мне же все еще было удивительно мерзко на душе от всего этого великосветского говна. Хотелось к людям. К простым людям – хотя бы просто поболтать. Но они, видя нашу компанию, пугались ее.

Я огляделся.

И приметил чуть в стороне вывеску «Вечерняя воскресная школа». А сейчас как раз было воскресенье. Туда я и направился. Всегда было интересно посмотреть на то, как проходили занятия в такого рода заведениях.

Вошел.

– Что вам угодно? – спросила какая-то бабулька.

Я глянул на нее пустым взглядом и, ничего не ответив, пошел дальше. Она хотела что-то крикнуть или даже попытаться меня остановить, но вошедший следом Никита положил ей руку на плечо и произнес:

– Не шуми, мать.

– Там же занятия идут.

– Так и он не дурак. Сообразит что к чему.

На это уже бабулька не нашлась что ответить. Села на место. А Никита, понимая, что куковать просто так тут будет скучно, решил ее начать допытывать о житье-бытье.

Я это слышал уже краем уха.

Пройдя небольшой предбанник, я открыл дверь в класс и вошел.

У доски стояла молодая учительница, удивительно похожая на Скарлет Йохансон. Только в дурацком платье и без макияжа. Ну и чрезмерно бледная.

Рядом с ней, на стульчике за преподавательским столом сидел какой-то интеллигентного вида мужчина. Но не лощенный, как многие ухоженные чиновники, а простой. Он, к слову, тоже выглядел чрезмерно бледным.

Ну и зал оказался набит рабочими.

– Продолжайте-продолжайте, – примирительно поднял я руки. – Я просто посижу в уголке.

– А вы, простите, кто? – спросила учительница.

– Собираю материалы о работе учебных заведений вашего рода для предоставления в министерство народного просвещения замечаний и предложений.

– Морской офицер? – удивился тот мужчина, который сидел за учительским столом.

– Скоро лед станет. – пожал я плечами. – А бездельничать скучно. Вот ум и упражняю, дабы от безделья не закис, стараясь совмещать полезное с полезным.

– Занятно… – покачал он головой. – Надежда Константиновна, продолжайте.

Она неловко улыбнулась с явной растерянностью, а у меня в голове словно что-то щелкнуло.

Там, в прошлой жизни, когда учился, марксизма-ленинизма у меня хватало с избытком. Да, излет Союза. Да, народ, включая курсантов, воспринимал это все уже крайне скептически. Но… этого было много. И услышав словосочетание «Надежда Константинова» фамилия у меня подставлялась автоматически до сих пор.

Следом всплыли фото, которые я видел многократно.

Не то чтобы я их хорошо помнил, но эта женщина сейчас у доски вполне себе укладывалась в образ, что запечатлела пленка. До Базедовой болезни еще было долго, и она выглядела весьма неплохо. На фоне большинства революционерок так и вообще – эффектно. Жаль только за собой совсем не следила. Да, была чистенькая, но не более. Ее лицо без макияжа казалось достаточно бледным и невыразительным.

Я перевел взгляд на мужчину, который сидел за учительским столом. Попытался вспомнить что-то про этот этап развития «классовой борьбы». Методично отбрасывая фамилии одну за другой. Все оказывались в основном слишком малы или только начинали делать свои первые шаги. Тот же Евно Азеф, как я с трудом вспомнил, обитал где-то в Германии. И не только он. А этот человек… нет, я никак не мог его вспомнить. Все-таки давно это было.

Надежда Константиновна начала рассказывать что-то о географии, но было видно – народ явно был смущен. Я словно бы сломал их какую-то игру или встречу.

Они слушали.

Но невербальное поведение выдавало их состояние. Да и Крупская словно бы импровизировалась. Нет, материал она знала. Просто первые несколько минут была явным образом сбита с толку и словно перестраивалась.

– Надежда Константиновна, – произнес этот мужчина за учительским столом, который встречно меня рассматривал напряженным взглядом, – быть можем, мы воспользуемся удивительно удачным стечением обстоятельств и попросим морского офицера рассказать нам о заморских странах.

– Как очевидца, Георгий Валентинович? – переспросила учительница.

И я расплылся в улыбке.

Ну, конечно же! Георгий Валентинович Плеханов! Только что он тут делает? Он же сидел бирюком в Швейцарии, лишь изредка мотаясь по Европе. Неужели это моя статья вынудила его сорваться?

– Это было бы отлично. Но даже если наш гость не посещал дальних стран, его подготовка должна быть очень основательной в таких вопросах.

– Вас интересует что-то конкретное? – спросил я.

– Надежда Константиновна рассказывала про Францию. Вы могли бы ее дополнить?

Я пожал плечами.

Встал.

Вышел к доске, на которой висела карта. На мгновение задержавшись рядом с этой женщиной. Испытав очередной прилив шаловливости, который, впрочем, я сдержал. Хотя мысли о том, чтобы бы неплохо упредить Владимира Ильича, признаюсь, меня посетили. Тем более что Надежда Константиновна была еще весьма молода и эффектна.

Но я сдержался.

Почувствовала она что-то или нет – неясно. Может и поняла, взгляд мой порой получался слишком выразительный. Вон – потупилась и отошла в сторонку.

Я же взял указку и начал вещать:

– Франция представляет собой пестрое лоскутное одеяло. Можно выделить по меньшей мере десять экономических регионов…

Начал я раскладывать экономику Франции совсем в другом ключе, нежели Крупская, которая, пользуясь моментом, обычно акцентировала внимание на борьбе рабочих с буржуазией. Я же взял совсем иной пласт и освещал борьбу одних групп рабочих с другими группами рабочих, а буржуазии с буржуазией.

По верхам, но с примерами.

После чего ушел глубже и показал то, как Франция разорвана в культурном и языковом смысле. Что обитатели Нормандии с огромным трудом понимают речь выходцев из Марселя. А еще полтора века назад Атлантическая эскадра, стоявшая в Бресте, говорила на бретонском языке, в то время как Средиземноморская, располагавшаяся в Марселе – на прованском.

Рассказал о революции. Только совсем в ином ключе, нежели Крупская. Я шел от величия страны и указал утрату армией и флотом боеспособности, утрату земель, затруднении в торговли, особенно в городах, что изрядно ударило по горожанам. Рассказал о том, что закрылось много предприятий, а их рабочие оказались выброшены на улицу без средств к существованию, потому что продукцию этих предприятий стало некому покупать. Ну и так далее – нагнал жути и разрухи.

А потом коснулся темы расправы над мадам де Ламбаль, которая всю свою жизнь помогала беднякам. Не только находя деньги, но и лично участвуя во многих вопросах, за что имела прозвище у парижан «золотоволосый ангел». И про клятву не забыл. О том, что она поддержала революцию, но отказалась проклинать бывшего короля и королеву, посчитав это низостью. И что потом устроила толпа с ней, забыв обо всех ее добрых делах. А именно жутким образом растерзала, насадила ее голову и сердце на пики, и начала водить кровавый хоровод вокруг тюрьмы, в которой сидела королевская семья, скандируя всякие скабрезности.

– Но позвольте! – возмутился мужчина за учительским столом. – Разве король и королева не были виновны?

– В деле мадам де Ламбаль сначала нужно ответить: в чем была вина мадам де Ламбаль. И действительно ли эта вина была достойна такого наказания?

– Такова жизнь, – развел руками Плеханов, – иногда случаются трагедии.

– Трагедии? Это был осознанный поступок, воплощающий природу революции: не справедливость, но разрушение. Как там звучало? Весь мир до основанья, а затем, кто был никем, тот станет всем. Так, что ли? Хотя стоило бы добавить – если доживет до «затем». И это, не считая логической ошибки.

– Какой же?

– Она простейшая и указывает на слабость математической подготовки автора идеи. Если те, кто был никем, станет всем, то остальным ничего не останется и они станут никем. То есть, ничего фундаментально не изменится. Просто рабы и господа поменяются местами. Ситуация как в древней как мир загадке сфинкса. Как сделать так, чтобы раб после освобождения не захотел завести себе рабов? На практике она так никем и не была решена. Даже в Парагвае, где полвека назад было построено, в сущности, по-настоящему социалистическое общество. Помните, как там все разрешилось? В рамках той же самой загадке сфинкса. Горстка вождей процветала, а остальные были превращены в рабов, трудящихся за еду.

В зале повисла гробовая тишина.

– Впрочем, это все было не так и важно. Потому что каждая большая революция почти всегда заканчивается революционными войнами, как внутренними, так и внешними, которые совершенно опустошают страну. Например, в Парагвае были убиты девять мужчин из десяти. Как вам цена? Во Франции подешевле вышло. Но тоже несколько миллионов мужиков сгорело в потрясениях революционной борьбы и последующих революционных войнах. А остальные потом стали жить хуже. А иначе никак. Страна ведь в разрухе. Франция из нее до сих пор не выбралась.

– Почему же хуже⁈ – возмутился Плеханов.

– Утрата колоний спасает жителей колоний от эксплуатации, но ведет к закрытию фабрик в метрополии. То есть, рабочих выгоняют на улицу. Тяжелые военные и революционные потрясения всегда ведут к разорению государства и народа. К закрытию многих предприятий. К ослаблению рынков и оборота. Из-за чего не только рабочие начинают жить хуже, потеряв работу, но и крестьяне, которые не могут выручать за свои товары старые деньги. В середине XVIII века Франция была мировым гегемоном, а сейчас… обычная шляпа, в которой, впрочем, можно купить буквально все, начиная с президента…

Плеханов хотел мне что-то ответить, но в этот момент открылась дверь и вошел Ермолай. Что произвело немалый эффект. Не каждый день к ним на огонек заглядывает ТАКОЙ казак. Да еще при оружии – вон и шашка, и револьвер, и кинжал.

– Георгий Александрович, можем ехать.

– Благодарю. – коротко кивнул ему я.

Повернулся к Плеханову.

– Вынужден откланяться. Дела не ждут. Передавайте привет нашим швейцарским сидельцам. Отличный выбор, кстати. Англия и Швейцария самый центр нашего современного капитализма. Да-с. Господин Плеханов, если я не путаю?

Он промолчал, хотя глаза его округлились в ужасе. Видимо догадался, кто перед ним.

– Ладно. Неважно. Честь имею.

Я кивнул.

И пошел на выход. Но чертик внутри меня не удержался. И проходя мимо Надежды Константиновны, приобнял ее и поцеловал в щечку.

– Вы вели урок? – спросил меня Ермолай, когда мы поравнялись.

– Своего рода. – ответил я. – Просто небольшой доклад по политэкономии и экскурс в историю для местного кружка социалистов.

– Что простите? – хлопнул глазами Ермолай, кладя руку на шашку.

– Пойдем, даже такое образование лучше, чем ничего. Ликвидация безграмотности – вот сверхзадача, к которой у нас никак не подступятся по уму. Тотальная и всеобъемлющая…

Мы вышли.

Надежда Константиновна тронула щеку, которую я ей поцеловал, и испуганно спросила Плеханова:

– Что это было?

– Полагаю, это был великий князь Георгий Александрович собственной персоны.

– Великий князь? – волной разнеслось по рабочим.

– Интересный он человек… – хмыкнул Георгий Валентинович. – Он ведь нас сразу раскусил. И вас, Надежда Константиновна, узнал. И меня, хотя не сразу. Как вы обратились ко мне по имени-отчеству, так и признал. Хорошо у них охранка работает… ловко…

– Но почему он все это устроил? Позвал бы казаков… и…

– Да кто его знает? – пожал плечами Плеханов. – Решил поиграть, словно кошка с мышкой? Да. Мне, пожалуй, придется срочно покинуть страну. Прежде посещения всех намеченных мною кружков. А вы, Надежда Константиновна, все отрицайте. Меня же называйте проходимцем, который представился чиновником из министерства. И будем надеяться, что вас не тронут… Но каков гусь! И слова про ликвидацию безграмотности… однако…

На следующий же день, вечером в квартиру, где жила Надежда Константиновна с матерью, постучали.

Довольно поздно. Когда они уже собирались спать. Было страшно, но Надежда, укутавшись в платок, открыла. И почти сразу отшатнулась. За дверью стоял казак.

– Надежда Константиновна Крупская? – спросил он басом.

– Да, – пошептала она.

– Тогда это вам, – произнес казак и протянул какую-то посылку.

Она взяла ее в свои руки и чуть не рухнула под тяжестью. Казак же, не прощаясь, ушел. И чуть погодя за окном послышалось цоканье копыт.

Надежда открыла посылку.

Внутри были книги.

Новые книги по географии и экономике. Включая статистические временники и разного рода исследования да справочники всех мастей. Также там лежал конверт с двумя тысячами рублей и короткое письмо без подписи.

«Не забывайте ухаживать за собой и про макияж. Ладно, что среди революционерок симпатичную даму найти – уже величайшая сложность. Словно какой-то парад уродцев женского пола. Так и те редкие обаяшки – сплошь нечесаные лахудры. Это позор революции».

Она как стояла, так и рухнула на пол, потрясенная до глубины души.

Мама прочитала.

Молча.

Взяла конверт. Пересчитала деньги. И пожав плечами, заявила:

– Хам. Но может себе позволить.