Текст книги "Наследник империи. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Михаил Ланцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)

Часть 2
Глава 3

28 июня 1892 года, Санкт-Петербург

– Товсь! – гаркнул капитан.

Мгновение.

Раздался свисток.

И я открыл огонь из моего трофейного карабина Манлихера. Лежа. По расположенным в четырех сотнях шагов ростовым фигурам – деревянным щитам. Они стояли в две шеренги, имитируя цепь пехотной роты.

Рядом, по мою правую руку, расположилась эта самая рота, но уже настоящая. Обычная. Линейной пехоты, взятой наугад из произвольного полка. Она била, в свою очередь, залпами из берданок по маленькому щиту, что имитировал меня, залегшего на земле. Квадратик двадцать на двадцать дюймов, ну, то есть, полметра на полметра. С дистанции в четыреста шагов такая небольшая мишень казалась высотой всего в миллиметр или около того. Шириной тоже. Мои ростовые цели выглядели поинтереснее, но тоже скромно. Почти предельно для стрельбы с открытого прицела, если целясь, а не «в ту степь».

Я сделал два выстрела, прежде чем грянул слитный залп, гулко обрушившись на мишень. Впрочем, меня это ничуть не отвлекало – я продолжал бить… бить… бить… Лишь задерживаясь на мгновение после команды «Пали», которую орали взводные командиры. Этот грохот выстрелов бил по ушам и мог спровоцировать вздрагивание. Поэтому я его пережидал и снова стрелял… стрелял… стрелял…

Свисток.

Рота сделала пять залпов.

Неплохой показатель. Вон – все в дыму от ее пальбы. Все-таки калибр дай боже, а «стволов» много на единицу площади.

Я отстрелял двадцать пять патронов. Не сильно много, но прилично. И пачечное заряжание мне очень облегчило жизнь, так как уменьшало время перезарядки, и давало возможность больше уделять внимания прицеливанию.

– Ну что, господа, – произнес я, вставая, – пойдемте поглядим, сколько раз меня убили.

Драгомиров вежливо улыбнулся, с нотками ядами. Он отлично понял, в чью сторону я ввернул свою шпильку[1]. Но ничего не произнес. Просто молча пошел к мишеням. За ним двинулись великий князь Владимир Александрович, военный министр Петр Семенович Ванновский и начальник генерального штаба Николай Николаевич Обручев. Собрать их тут было бы совершенно немыслимо, если бы не пари, на которое подписался дядя. Меня бы они послали лесом, а ему отказать не могли.

Простейшая комбинация, а какой результат!

– Вот это да! – воскликнул я, подходя к мишеням. – Вы только поглядите!

Драгомиров скривился, но констатировал:

– Отвратительная стрелковая подготовка у солдат. Просто ужасная. Кто за нее отвечает?

– Михаил Иванович, – возразил я, – чтобы она была на уровне, им же стрелять надобно. Много стрелять. А какая у нас сейчас норма на одного рядового стрелка?

– Шестьдесят патронов ежегодно.

– То есть, ничего.

– Как ничего⁈ – вскинулся Обручев.

– Пойдемте, – произнес я и поманил их к группе мишеней, имитирующих пехотную роту.

Мы подошли.

И начали считать попадания.

– Семнадцать, – завершил счет Драгомиров.

– На двадцать пять выстрелов с четырехсот шагов за минуту пришлось семнадцать попаданий. Согласитесь – неплохой результат. Представьте. Два-три таких стрелка как я залегли на удобной позиции и открыли огонь по маршевой колонне. Минуты за три мы насовали бы им полную… огурцов, выбив до сотни человек.

– Это не может быть случайностью? – тихо спросил Ванновский.

– Я готов повторить. – охотно отозвался я.

Мы повторили.

Потом еще. И еще. Совокупно – десять подходов сделали. И лишь в один в маленькую мишень, имитирующую меня, попали пули. Сразу две. Все остальные разы солдатики били мимо.

– Это какой-то позор, – тихо-тихо произнес Драгомиров, вновь изучая щиты. Почти прошептал.

– Михаил Иванович, – задорно произнес я, – а давайте еще один опыт проведем? Постреляем ротой по этим щитам с двухсот, четырехсот, шестисот и восьмисот шагов.

– Для чего?

– Чтобы оценить эффективность ее огня с ростом дистанции. Может, это по малоразмерной одиночной цели они так плохо стреляют, а по ростовой пехотной цепи они сдюжат.

– Я хочу заметить, что результат этого опыта не вполне честен, – заметил Ванновский. – Вы ведь стреляли не из винтовки Бердана.

– Я специально взял карабин, – возразил я. – Но в целом вы правы. Да. Другой вопрос, что винтовка Бердана, а если быть точным, то Горлова-Гиниуса, ибо от Бердана там одни станки, устарела до принятия ее на вооружение. Но винить тут некого. Все развивалось слишком быстро и нервно.

– Устарела? – удивился Владимир Александрович.

– В том же 1869 году приняли первую магазинную винтовку на вооружение в Европе. А еще до того – в начале 60-х – во время Гражданской войны в Североамериканских штатах, отлично себя показали магазинные карабины.

– Они били всего на двести шагов! – возмутился Драгомиров.

– А на какую дистанцию должны стрелять необученные ополченцы или призывники? – улыбнулся я. – Шестьдесят патронов недостаточно даже для одного занятия, а тут на год. За такое малое количество выстрелов навыка не формируется. Максимум – пропадает боязнь стрелять.

– При залповой стрельбе по групповой цели результативность огня намного выше. – заметил Обручев.

– А вы это проверяли?

– Что, простите?

– Вы замеряли эту результативность?

– Это же общеизвестно!

– В свое время Аристотель заявил, что у мухи четыре ноги. И долгое время это считалось общеизвестным. Так продолжалось до тех пор, пока в парижском университете, под занавес Средних веков, не догадались эти ноги посчитать. – произнес я широко улыбаясь. – Поэтому я и говорю: давайте посчитаем.

По лицам всей этой четверки было видно – не хотят. Был бы я обычным офицером – на меня бы просто наорали. А тут был тот неловкий момент, когда этого сделать не имелось никакой возможности. Из всех присутствующих поставить меня на место мог только дядя, но он колебался, явно обескураженный результатами стрельб.

Так или иначе – я с них этот опыт вытряс.

Прямо тут. Не отходя от кассы, как говорится. Сначала эту роту выставил на рубежи, давая с них по три залпа и фиксируя результат каждого. А потом, когда дошла гвардейская рота с трехлинейками, погоняли уже ее…

– Красота! Согласите? – добродушно произнес я, зачитав им сводку результатов.

Но они не соглашались.

Кроме, пожалуй, Драгомирова, который просто духом воспрянул, увидел такую низкую эффективность стрелкового огня.

– А я говорил! Штык – всему голова!

– Погоди, – отмахнулся Владимир Александрович и, повернувшись ко мне, произнес, – вы понимаете, что эти результаты нельзя выносить за пределы стрельбища?

– Понимаю. – кивнул я.

– Хорошо. – кивнул он, максимально серьезно.

– А штык… – начал было снова Драгомиров.

– Штык обождет, – перебил его великий князь.

– При наличии хоть сколь-либо вменяемой артиллерии штык бесполезен, – ответил Михаилу Ивановичу уже я. – Это отлично демонстрируют и Гражданская война в Североамериканских штатах, и Франко-Прусская война.

– Почему же бесполезен? – удивился таким заявлением Драгомиров.

– Потому что исход боя решает огневой маневр артиллерией, как при Наполеоне, и скорострельное оружие накоротке, как на Севере Америки. Сто-двести шагов – самая рабочая дистанция для стрелкового огня. Край – четыреста.

– Но пехоте нужна длинная рука! – возразил Обручев.

– Да! – поддакнули ему Ванновский и Драгомиров.

– Полковая и батальонная артиллерия в помощь. – пожал я плечами. – Густав II Адольф уже все придумал века назад.

– Почему же во Франции к таким мыслям не пришли? – поинтересовался Владимир Александрович.

– Иногда и мы бываем первыми, – пожал я плечами. – Впрочем, тут скорее вопрос в другом. Отчего никто не делал такого простого замера? – махнул я в сторону стрельбища. – Поставить щиты и пострелять в них с разных дистанций. С рук. Обычными линейными частями, а не со станков. Это же просто и достаточно дешево. Но нет. Все эти теории опирались лишь на умозрительные рассуждения про плотность пуль на шаг фронта.

– Но ведь плотность реально растет! – возразил Обручев.

– Растет, – кивнул я. – Только ее считать нужно не в двухмерной плоскости, а в трехмерной. То есть, не на версту фронта, а на некую площадь с учетом эллипса рассеивания. Понимаете? И это отлично мы сейчас и увидели на стрельбах. А если начать учитывать плотность огня по-новому она резко падает до ничтожной при нынешних боекомплектах.

И дядя, и эти трое промолчали.

Недовольные.

Прямо вот по лицам было видно удивительно отчетливо. Скорее даже злые или раздраженные, чем просто недовольные. Поэтому, попрощавшись, я уехал, давая им выдохнуть и отрефлексировать…

– Это катастрофа! – констатировал Ванновский.

– Только если это станет известно общественности, – возразил Обручев.

– Мы можем все отрицать, – добавил Драгомиров.

– Что отрицать? – скривился Владимир Александрович. – Как⁈

– В лоб. Самым банальным образом. Вы сами подумайте над ситуацией. Один блестящий стрелок на фоне обычной пехоты, разумеется, выглядит сияющей звездой. Но такая пехота у всех. Поэтому и беды особой нет. Зная теперь о слабости винтовочного огня, мы можем готовить решительный штыковой удар с большим рвением. Он станет нашей силой.

– А если нет? – повел бровью Владимир Александрович. – Что будет, если штык нам не поможет? Жорж прав. Во Франко-Прусскую войну именно артиллерия позволила германцу разгромить крепкую французскую пехоту. Не помогли и более совершенные винтовки, и штыки. А в Гражданскую в Северной Америке…

– Это вообще не имеет смысла, – в свою очередь отмахнулся Драгомиров. – В той войне воевали крестьяне без всякого обучения. Они просто не умели ходить в штыковую. А развитие артиллерии не отрицает, а дополняет штыковой удар.

– Главное, господа, – заметил Ванновский, – больше не уступать просьбам Георгия Александровича. А то он нам еще чем-нибудь голову заморочит.

– Как это мне не прискорбно говорить, но Георгий Александрович оказался вполне прав, вскрывая низкую стрелковую выучку нашей пехоты. – заметил Драгомиров. – Поднять ее мы не можем никак. У нас просто нет столько оружия и патронов. Поэтому нам нужно идти другим путем. И он, как мне кажется, сделал очень важное дело – развеял вредные иллюзии.

Владимир Александрович хмыкнул.

Задумчиво.

И покосился на Обручева. Тот лишь пожал плечами. Ванновский же нахохлился, но против этих двоих не пошел.

– Черт с вами, господа, – буркнул он. – Но я умываю руки. Если сведения об этих стрельбах уйдут за пределы стрельбища – мы нахлебаемся. А они уйдут.

– Георгий Александрович обещал молчать. – заметил Владимир Александрович.

– Но все равно кто-нибудь проболтается. Начиная с нас. Да-да. Я не исключаю, что мы с вами сами можем проговориться женам, а у тех язык без костей.

– А надо ли тогда это скрывать? – повел бровью великий князь. – Может быть, просто подать в правильном ключе?

– Совершенно верно! – воскликнул Драгомиров. – Я берусь написать статью, в которой поверну эти стрельбы в удобное для нас русло.

– Ну… – задумался Ванновский.

– Вас что-то смущает? – подался вперед Драгомиров с таким мягким, но ощущаемым вызовом.

– Если Георгий Александрович сумел вскрыть такой важный недостаток, было бы неплохо его наградить. Дело-то грандиозное. Да и вообще – нужно как-то это все смазать, отвлекая интерес общественности от столь скандального известия. В идеале – другим скандалом.

– Дадим ему третьего Станислава. – пожав плечами Владимир Александрович.

– Не мало? – удивился Ванновский, так как великий князь предложил, по сути, младший орден империи в его минимальной степени.

– Достаточно. А то еще возгордится. И будьте любезны, привлеките эту беспокойную натуру к работе. Он неплохо проявил себя в организации стрельб и замеров.

– А вот это я бы не советовал делать, – произнес Обручев.

– Это еще почему?

– Ум слишком пытлив. Такие люди постоянно доставляют беспокойство. Могу об заклад биться – если привлечь Георгия Александровича, то с него станется найти какую-нибудь новую занозу. А нам и с этим еще надо понять, что делать. Мы ведь под идею длинной руки пехоты приняли новую винтовку на вооружение. А теперь выясняется, что она такая в общем-то и не нужна.

Владимир Александрович потер лицо рукой. Молча, но с таким видом, что лучше бы матом ругался.

– Надо его певичками увлечь, – с хитрым выражением лица, произнес Драгомиров. – Дело молодое, да и он горячий. Пусть лучше ведет прицельный огонь по другим мишеням.

– Он уже одного бастарда себе нагулял, – тихо буркнул великий князь. – Если выяснится, что он пошел с моей подачи по этим шалавам, да с продолжением… брат может не простить.

– Зачем с вашей? Неужто молодых офицеров в столице не найдется, которые увлекут Георгия Александровича интересами ночной жизни? Признаться, был бы я по-моложе…

– Несмотря на дурашливость, которую он порой демонстрирует, Георгий очень сдержан и обладает отменным самоконтролем. Вы бы видели, как в него стреляют глазками отдельные симпатичные особы. Я их специально пригласил на тот прием, который он отозвался посетить. Интересно было посмотреть, как он хвост перед дамами распушает. Но увы – ничего не вышло. Он скала. Хотя девицы настойчивы и не теряют надежды.

– Значит, они ему просто не глянулись, – пожал плечами Драгомиров.

– Может, и так, – кивнул Владимир Александрович. – Помнится, мне говорили, что у него страсть к излишне стройным особам. А таких у нас среди актрис немного. Все больше фигуристые в разной степени.

– Дурное дело нехитрое. Найдем, – махнул другой Драгомиров.

– Обязательно найдем, – согласился с ним Ванновский. – Пускай, действительно, больше дам штурмует, чем нам голову морочит.

– А если ту особу с Кавказа сюда привести? – задумчиво спросил Драгомиров.

– Вы давно не видели Марию Федоровну в бешенстве? – повел бровью Владимир Александрович.

– Так не ее саму пригласить. Мужа. И не к нам, а к морякам. Алексей Александрович-то подмахнет такое не глядя, если попросить. Ну и шепнуть той туземной красавице не светиться лишний раз.

– Думаете?

– Если он так переборчив в девицах, то почему нет? Давайте возьмем проверенный вариант. Даже если ничего не выгорит – хотя бы отвлечем его скандалом от дел.

Владимир Александрович на него скосился, но промолчал.

Его самого разрывали противоречивые чувства. С одной стороны, этот пацан вошел и все сломал, что выстраивалось и развивалось годами. Причем походя. Просто уронил как вазу, и вся отточенная аргументация разбилась. С другой стороны, это произошло до войны и еще можно все исправить. С третьей стороны, Жорж был его племянником, а не сыном. Это тяготило. Парень-то толковый. Но укреплять чужой клан он не желал, перетягивая все одеяло на себя. Особенно этого увальня – Саши…

[1] Драгомиров был решительным противников любого скорострельного оружия и пулеметов в особенности. До пулеметов тут еще не дошло, но он уже не первый год всячески транслировал осуждение любой быстрой стрельбе, постулируя, что нет смысла одного солдата убивать много раз. Когда дойдет до пулеметов, он станет это поднимать буквально на щит идейной борьбы, но и сейчас – нет-нет, а вворачивал.

Часть 2
Глава 4

8 июля 1892 года. Санкт-Петербург

Я быстро катился по Невскому в открытой коляске. Задорно поскрипывали рессоры в унисон перестуку копыт.

Было хорошо.

Солнце жарило неимоверно, но легкий ветерок, который обдувал меня, спасал от этой напасти. Столица вообще летом порой напоминала филиал ада. Зелени-то почти не наблюдалось, а камень домов и брусчатка нагревались ТАК, что воздух аж дрожал над ними, порождая миражи. Особо не спасала даже близость моря. Поэтому все, кто мог себе это позволить, старались на лето покинуть Санкт-Петербург.

Ну или страдали.

Куда ни глянь – измученные лица, особенно у тех, кто должен был работать на самом солнцепеке…

Сегодня я надел мундир не мичмана, а флигель-адъютанта. Для разнообразия. Хотелось что-то гражданское, но, увы – правила запрещали. Все члены императорской семьи были обязаны носить военный мундир со времен Николая I. Исключая зарубежные поездки и охоту. Ни тем ни другим этот выезд не являлся. А потому я и напялил этот мундир. Темный. Как и мичманский. Слишком темный для такого солнца.

Ну и воспоминания на меня давили.

Сильно.

Я бы даже сказал – очень сильно. Город, конечно, изменился за последующий век и местами прямо критически. Но историческая его часть держалась неплохо. До такой степени, что я постоянно «ловил флешбеки», вспоминая то один, то другой эпизод из прошлой жизни. Из 90-х. Местами даже хотелось заглянуть по знакомым адресам или что-то начинал взглядом выискивать.

А это было опасным.

Забудешься так и все – погоришь. С одного раза может и нет, но все эти странности потом мог кто-то проанализировать и обобщить. И прийти к какому-нибудь неприятному выводу.

Выкрутился бы, конечно.

Факт.

Или нет? Проверять я не хотел. Форма же, схожая отчасти с той, которую я некогда носил, усиливала эти воспоминания. Их частоту и силу…

Жену вспомнил. Ту, которая ушла от меня, не вынеся тягот бедной жизни. Все же в 90-е военным морякам у нас платили плохо и приходилось выживать. Обидно… до сих пор обидно и больно, что она ушла. Но зла я на нее не держал. Даже съездил к дому, в котором она когда-то жила. Там – в моем прошлом. И полчаса сидел в пролетке, смотря на арку, словно надеясь, что увижу знакомое лицо. Хоть одно. Одиночество мое тут, конечно, было тотальным. Я себя ассоциировал чуть ли с Максимом Исаевым, на сериале о котором я рос еще мальчишкой.

Хуже того, мама сговорилась с Михаилом Николаевичем выкупить Мало-Михайловский дворец, что на Адмиралтейской набережной возле Адмиралтейства для меня. Он-то строился для сына Михаила Николаевича, а тот венчался морганатическим браком без дозволения, и въезд ему в Россию теперь закрыт. Иными словами, если все выгорит, мне придется совсем туго… до дома бывшей жены оттуда было минут десять спокойным шагом.

Я просил отдать мне что-то поскромнее. Или даже дозволить снимать квартиру, но нет. Папа не разрешил. Не по статусу это было. Честь семьи порочило.

Как?

Мама объяснить мне не смогла. Отец же даже не пытался – просто отмахнулся со словами о том, чтобы я не морочил ему голову глупостями…

Моя пролетка остановилась возле редакции газеты «Новое время». И меня сразу же догнала жара. Обдувать-то перестало.

Я поморщился и постарался как можно скорее нырнуть в здание. Прихватив с собой только Прохора. Он выглядел наименее бармалейски из всей моей команды казаков. Тоже, конечно, «морда бандитская», но с налетом какой-то интеллигентности, что ли.

Вот.

Остальные казаки, во главе с Ермолаем остались снаружи. Жалко ребят, но что делать? К тому же им не привыкать.

– Вы к кому? – излишне дерзко одернул меня какой-то вахтер.

– О, вы то мне как раз и нужны! – жизнерадостно ответил я, ломая ему сценарий. Вон как лицо перекосило удивлением. – Как звать? – повторил я свой прием.

– Архип, – как-то растерянно ответил он.

– Держи Архип, – положил я ему рубль прямо в ладони. – И отведи ка меня Архип к Алексею Сергеевичу Суворину.

– А… – хотел было он что-то возразить, но взвесив рубль, он перевел взгляд на Прохора.

Тот же не придумал ничего лучше, как улыбнуться. Но так, характерно. С непривычки у людей со слишком тонкой душевной организацией по коже мурашки выступают и бегают, бегают.

Я-то давно привык, а в прошлом, быть может, и сам уже таким стал. На флоте подобных персонажей хватало, и на военном, и на коммерческом. А уж как я занялся серыми схемами – вообще порой видел их чаще, чем обычных людей. Здесь же, в издательстве, еще, видимо, народ оказался не пуганный. Вон как взбледнул этот вахтер. И это я еще Никиту с собой не брал…

– Вы по какому вопросу? – не отрываясь от бумаг, спросил усталый мужчина, когда меня довели до кабинета Суворина.

Секретарь, видимо.

Я все еще никак не мог привыкнуть к тому, что женщин в этой профессии покамест очень мало. Впрочем, отвечать я секретарю не стал. Занят? Вот пусть и не отвлекается. Вместо этого я просто шагнул к двери, открыл ее и вошел внутрь. Секретарь было встрепенулся, вставая и пытаясь меня остановить, но уткнувшись в улыбку Прохора, все понял, все осознал и вернулся к своим делам. Только чуть более нервно, чем обычно.

– Доброго дня вам, Алексей Сергеевич, – с порога произнес я.

– Доброго, – подняв на меня бойкий и цепкий взгляд, ответил это мужчина. – А вы, собственно…

Он хотел было задать довольно ожидаемый вопрос, но тут его глаза расширились от удивления, и он явно занервничал.

– Ваше императорское высочество!

– Я вас отвлеку ненадолго? – спросил я, подходя и присаживаясь в гостевое кресло.

– Конечно-конечно. Чем я могу вам помочь?

– Посоветоваться хочу. Вы человек в журналистике опытный. Подскажите. Хм. Я слышал, что в газетах Северной Америки довольно популярен такой формат, как интервью. Это верно?

– Это… это… да, совершенно верно. Но у нас ни в России, ни в Европе с ним пока не заладилось. Аристократы считают давать интервью ниже своего достоинства, а прочие им подражают.

– Какие стесняшки, – улыбнулся я. – Неужели так боятся выглядеть дураками?

Суворин словно поперхнулся, издав очень странный звук, напоминающий одновременно и смешок, и кашель…

Долгие и относительно спокойные переходы на контейнеровозах в свое время давали мне много свободного времени. Особенно когда пробился в капитаны. И я занимал его не только всяким вздором, вроде обучению карточным фокусам, но и чтению. Всего подряд. Бумажных книг с собой много не возьмешь – тяжелы и объемны, поэтому я обзавелся планшетом очень рано и качал в него все, до чего мог дотянуться.

Именно тогда я и нарвался на дневники человека, который сидел передо мной. Крупный пропагандист России этих дней. Гибкий и ловкий. «Чего изволите», как его называли недруги из-за стремления поиграть со скандалами. Дескать, он все делал ради увеличения тиражей. Самых больших в России в эти годы.

В душе же, если судить по дневникам, он немало страдал от множества компромиссов, так как не был либералом или консерватором. Он был имперцем, который в равной степени презирал как прекраснодушных «эльфов», то есть, либералов, так и консерваторов, в особенности охранителей радикального толка. Поэтому и играл в своей газете с ними: с виду казался продажной скотиной, но на деле пытался боднуть своих идеологических противников и склонить читателей в нужную для него сторону. Хотя этого при жизни Суворина, судя по всему, никто так и не понял. Да и потом…

– Ваше императорское высочество, – произнес Алексей Сергеевич, – вы позволите один личный вопрос. Признаться, меня ужасно терзает любопытство.

– Спрашивайте, конечно. Если будет можно, я отвечу.

– Весь Петербург судачит о том, чем закончилось ваше пари с Владимиром Александрович…

– Пари? – перебил я его.

– Эта история со стрельбами.

– А… – отмахнулся я. – Вы думаете, такие истории могут чем-то конкретным заканчиваться?

– Простите, не вполне вас понимаю.

– Если бы проиграл я, то меня максимум – пожурили. Внутри семьи. Не вынося сор из избы, ибо отец такого не любит. А если бы проиграли они, то нашли способ спустить это на тормозах без огласки. Вы же не думаете, что кто-то позволил бы стольких уважаемых людей выставить дураками? Или даже, не побоюсь этого слова, некомпетентными?

Произнес я максимально равнодушно.

– А… хм… – Суворин нервно хмыкнул. – При ГАУ организовали целую комиссию для опытов. Значит… хм… журить вас не стали.

– Но и приглашать меня в нее не стали от греха подальше, – подмигнул я. – В таких делах, Алексей Сергеевич, считать нужно правильно. Как там было в анекдоте? Сколько будет дважды два? А сколько вам нужно?

– Не слышал такого, но… занятно-с, – задумчиво произнес Суворин.

– Годик-другой посидят, поизображают бурную деятельность. А потом, как все про них забудут… ну вы понимаете.

– Понимаю.

– И я не осуждаю. Это же уставы переписывать, оружие новое разрабатывать и патрон. В общем – сущая морока. Работать придется, опять же. Не считая того, что это будет выглядеть признанием ошибок. Совершенно недопустимая вещь! Ведь конкуренты сразу подсидят. Сразу! Сожрут с потрохами.

– Пожалуй… – грустно согласился Суворин.

– Так что же, вашу газету интересует интервью? – спросил я, меняя тему на изначальную.

– Вы хотите боднуть их через мою газету?

– Нет. Поиграть – да, но не с ними. Впрочем, я лишь предлагаю.

– Предлагаете⁈ – ахнул Суворин.

– Да, вольны отказаться.

– Ну уж нет! – решительно покачал он головой. – Одно скажите, его императорское величество в курсе? Он разрешил?

– Я не решился его беспокоить, он в шхерах рыбу ловит. Сами понимаете, под поклевку едва ли стоит бумаги совать и голову морочить. Впрочем, если что-то пойдет не так – я всю ответственность беру на себя. В конце концов, могу же я пошалить в конце концов?

Суворин хмыкнул.

Нервно.

Несколько секунд колебался. Однако решительно откинув все бумаги в сторону, взял чистый лист и карандаш. Так удобнее было писать…

Он никогда не брал интервью и почти не был знаком с жанром, поэтому импровизировал. Я же, напротив, видел в свое время массу текстов этого толка, поэтому помогал ему, подсказывая, а порой и споря по поводу того или иного вопроса. Через что Суворину казалось, что мы импровизируем дуэтом…

Пошло.

Медленно, но пошло. Во всяком случае, нам довольно быстро удалось выйти на остросоциальные темы.

– Это может прозвучать вульгарно, но какая политическая платформа вам ближе всего? – спросил Суворин.

– Имперская.

– И в чем она заключается?

– Если кратко – империя превыше всего. Но это, как мне кажется, довольно очевидно. Я ведь сын императора. И было бы странно для меня придерживаться иных взглядов.

– А либерализм? Как вы относитесь к нему?

– Не хочу рубить с плеча, – произнес я. – Но… понимаете, либерализм в Англии и у нас из общего имеют только название. Что делает британский либерал? В джунглях охотится на тигра, в саванне – на слона и носорога. Он не робеет. Он не дрожит как осиновый листик на ветру моральных сомнений. Он – солдат империи. Своей империи. Который если надо: воюет, торгует и совершает иные действия, приносящие не только ему личную пользу, но и его державе.

– Только его?

– В первую очередь его. Он сын своего дома и не стремиться сжечь его, но благоустроить и укрепить. Как я уже выше сказал, английский либерал – солдат империи.

– А наш?

– Я очень хочу ошибиться, но мне кажется, что наш либерал скорее презирает свой дом. И прикрывает высокими мотивами всякое нежелание драться за свое отечество и его интересы.

– Вы не боитесь, что эти слова ранят многих? Возможно, тяжело ранят.

– Это будет даже забавно. – улыбнулся я. – Представьте. К госпиталю подлетает карета и оттуда раздаются крики. «Врача! Скорее врача?» а им в ответ усталое: «Что у вас случилось?», из кареты «Тяжелое ранение словом! Доктор, мы его теряем!» «В палату! Немедленно! И приготовьте пожарный клистир[1]. Срочно!»

Мгновение. И Суворин захохотал.

До слез.

Наконец, отсмеявшись и вновь взяв в руки карандаш, он записал мои слова, подспудно спросив:

– Вам не кажется, что это слишком жестко?

– Жестко, согласен. – ответил я. – Но я слышал куда более жуткие вещи. Отдельные представители либерального крыла высказывались о том, что им, дескать, не повезло с народом и страной. Что им Петр с Ломоносовым и Ушаков с Суворовым? Для них наша держава – болото, а мы все оскорбляем их высокий вкус самим фактом нашего существования.

– Но не все?

– Отнюдь не все. Но, как мне кажется, то странно течение, что в нашей стране ошибочно называется либерализмом, порой порождает и такие уродства.

– Однако оно рождает и сподвижничество, на грани жертвенности. Разве это плохо?

– А разве это либерализм?

– А что в вашем понимании либерализм?

– Тут нужно зайти издалека. – сказал я. – Давным-давно, когда трава была зеленее, деревья выше, а мухи размером со слона, то есть, на излете Западной Римской империи начал складываться феодализм. У нас любят говорить о том, что он сводился к службе за землю, за феод. Откуда и название. Но это не так. Там было разных схем и моделей, которые, в конечном итоге, сводились к идее служения. Универсальной. Все, от самого последнего нищего до монарха кому-то служили.

– Монархи служили? – удивился Суворин.

– Я не оговорился. Монархи служили Богу, неся перед ним личную ответственную за вверенный им народ. Кому много дано с того и спрос велик. Ведь вся власть от Бога. Значит, Бог попустил или напрямую поставил этого человека над этим народом. Для чего? В рамках феодализма ответ однозначен.

– Это интересно.

– Куда интереснее стало, когда началась промышленная революция. Ей требовались рабочие руки во множестве, то есть, трудовые миграции больших масс людей, чего феодализм не мог себе позволить. В нем все люди были привязаны к территориям и сюзеренам. Ведь права человека в феодализме проистекали из того, кому и где он служит. Вне службы их не существовало. И тогда в Италии придумали новый подход, предложив считать, что у человека есть от рождения какие-то минимальные права, безотносительно к чему бы то ни было. И именно это и называлось изначально либерализмом. Не свобода как самоцель, а «свободы», то есть, права.

– Изначально?

– Разумеется. Дальше пошла поляризация. Одно крыло стало постулировать как можно большее количество личных прав ради всеобщего блага. И именно их сейчас принято называть либералами. А другое крыло стало продвигать идею возврата к старым ценностям, то есть, как можно большее сокращение личных прав ради всеобщего блага. Этих славных малых в наши дни обычно называют социалистами.

– Мне показалось, или вы выделили особо «ради всеобщего блага»?

– Нет. Не показалось. Но тут я сразу поясню – это не космополитизм. Это модель всеобщая, но в рамках общества. Своего общества. Поэтому венецианцы боролись за интересы Венеции. Французы – за Францию. Англичане за Англию. И только русские либералы почему-то предпочитают бороться за интересы других стран. Видимо, здесь имеет место какой-то изъян. Переводчик виноват, не иначе.

– А что же сподвижничество и жертвенность?

– Это не либерализм, это обычные христианские добродетели. И в них нет ничего дурного, если они не являются самоцелью. Родители жертвуют своим временем, силами и ресурсами ради рождения и воспитания ребенка. Однако если они увлекаются, то могут и сами погибнуть, и малыша погубить. Во всем нужна здравость и умеренность. Или, как заметил один мой знакомый, «просто не быть дураком».

– Просто не быть дураком? – хохотнул Суворин. – Это намек на старую пословицу про дороги?

– В какой-то степени. – улыбнулся я. – Впрочем, если применить к той пословице методы булевой алгебры, то «плохие дороги» можно отбросить, как избыточное и проистекающее из первого.

– Булевая алгебра? Что это?

– Раздел математики, позволяющий анализировать и упрощать или оптимизировать логические схемы…