Текст книги "Наследник империи. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Михаил Ланцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)

Часть 3
Глава 8

3 декабря 1892 года. Санкт-Петербург

До Зимнего дворца от моего было идти минут пять по набережной. Но я не мог себе отказать в удовольствии покуражиться немного. Поэтому выехал целой кавалькадой из восьми автомобилей. Сделал пять кругов вокруг резиденции императора и остановился у парадного крыльца.

Ну а что?

Им все равно, а мне приятно.

Вышел.

И чинно пошел по Зимнему дворцу в облике «а ля натюрель». Мой мундир морского лейтенанта дополняли специальные очки для защиты глаз, которые я поднял на лоб, неся головной убор в правой руке. Еще имелись кожаные перчатки. Большие. Кавалерийские с развитыми крагами.

На левом боку кортик и подсумок с тремя снаряженными револьверными обоймами.

На правом боку сам револьвер в особой кобуре для быстрого извлечения.

А поперек пуза за ремнем кавказский кинжал – кама.

Красота?

Огонь! Просто огонь!

Папа мне даже как-то высказал:

– Зачем тебе этот кинжал⁈ Зачем⁈

– Врагов резать! – имитируя кавказский акцент, ответил я.

– Так, у тебя кортик есть!

– Он чтобы врагов колоть! – на голубом глазу отвечал я.

– А револьвер?

– Папа, ну очевидно же, чтобы врагов сначала стрелять, а потом бить по голове рукояткой. Ты же понимаешь – я моряк. А на море случаются абордажи.

– Какие абордажи⁈

– Как какие? Решительные! Представь, ты вышел ночью в гальюн, а тут шведы через фальшборт лезут…

– Что ты несешь⁈ – с болью в голосе произнес Александр 3.

– Как что? Бред. Шведы не решатся. Они зассут на нас задираться. Мда. Пусть на абордаж лезут японцы или британские индусы.

– Боже…

И так по кругу.

Прямо в духе знаменитой игры про «купи слоника».

Впрочем, он держался недолго. Просто отмахнулся и все, дозволив мне в индивидуальном порядке нарушать правила ношения формы таким вот образом. Так что теперь я ни на одно семейное мероприятие не приходил без такого обвеса.

А сегодня я вместо фуражки надел папаху. Мохнатую такую папаху. Холодно же. В таком я и ввалился на тихую семейную встречу.

– Жорж! Что это за чертовы пляски ты устроил? – спросил император.

– Экипажам ценз выкатываю.

– Чего? – залип отец.

– Ну… ценз, ваше императорское величество. Как на кораблях.

– Но зачем?

– Мне тоже безумно интересно узнать, на кой черт был введен этот самый ценз. А также убрано звание капитан-лейтенанта и капитана третьего ранга.

– Как зачем?

– Что дает ценз на кораблях, папа? Отбор усидчивости и невзрачности.

– Почему? – спросила Мария Федоровна.

– Мам, это же очевидно. Цензы большие. Пройти их можно, только если тебя держат в команде. То есть, ты сидишь тихо-тихо, не задаешь вопросов, проблемы замалчиваешь, инициативы не проявляешь и так далее. Иными словами – это отличный инструмент отбора самых недееспособных военных моряков.

– Люди поумнее тебя посчитали иначе! – нахмурился император.

– Уверен, что они все были в чинах адмиральских. А ценз работает как отсечка именно на низах. Потом он уже фиктивен во многом. Так?

Отец промолчал, но не стал возражать.

– Значит, я прав. – улыбнулся я и, кинув толстую папку на журнальный столик, плюхнулся в кресло рядом; посмотрел на отца и добавил: – Вот скажи мне папа, зачем им нужны конкуренты? Зачем им нужны беспокойные подчиненные? Выпил. Закусил. И в Париж – со шлюхами кордебалет устраивать. А флот? Да плевать на него. Им там нужна тишь да гладь, да божья благодать. Да-с. Чтобы отвлекаться поменьше.

– Ты забываешься! – процедил отец.

– Понимаю, мои слова звучат ужасно неприятно, но тебя просто обманули. – пожал я плечами. – Кинули как простофилю на базаре, и пользуясь твоей нелюбовью к шуму и беспокойству, развели на флоте тухлое болото. Вот я и подражаю как могу. Тебе понравились мои цензовые прокатки? Жаль только убрать промежуточные звания не могу. Их просто нет. Никаких нет. У меня же просто водители. Хотя ради шутки надо будет ввести капитан-водителя или еще какую-нибудь дичь вроде старшего генерал-адмирал-водителя.

Отец промолчал.

Недовольно зыркнул, но промолчал.

– Если не ценз, то как иначе? – серьезно спросила мама.

– Экзамены, сертификаты, учения, маневры. Публичные притом. Чтобы подмахивать было нельзя и договариваться. Как при Петре. Конкурс ежегодно объявлять и отбирать по конкурсу на повышение самых толковых, наплевав на выслугу и ценз. Если человек не обладает нужным объемом знаний, умений и навыков, то он и не должен подниматься. Ну и за боевые заслуги тем паче двигать. А то у нас любят высиживать, прикидываясь ветошью. А потом мы удивляемся, спрашивая с этих толстожопов, как с умных. Что смешно само по себе. Они же, мама, другим местом привыкли работать. И это не голова. Впрочем, я не за этим пришел. Я по поводу жениться.

– Нашел кого? – оживилась она.

Да и папа явно выдохнул. Ему этот разговор решительно не понравился. Слишком уж грубо и жестко я позволял себе выражаться.

Я бросил на журнальный столик свою папаху, которую все еще держал в руке, и взяв папку, раскрыл ее и начал доклад.

Систематический.

Просто перечислял все владетельные или правящие дома, которые подходили под правила, действующие в Российской империи. И называл женщин, которые в них имеют подходящий возраст и состояние, то есть, не замужем. Упомянул даже дом Бонапартов, отчего у Александра Александровича аж лицо перекосило, словно гадость какую съел.

– А что такого? Это императорский дом. И в глазах народных масс намного авторитетнее и легитимнее, чем Бурбоны. Хочу напомнить, этот проходимец Луи-Наполеон был Бонапартом и народ принял его переворот и возрождение империи. Сам народ. А вот Бурбонов пришлось сажать там на трон сообща европейским державам, силой, и они не удержались. Да и в Испании их положение весьма шатко. Дом выродился. Впрочем, неважно. – отмахнулся я и продолжил.

Завершил общее перечисление.

– Итого сорок девять девиц, рожденных между семидесятым и семьдесят восьмым годом. Включительно.

– Внушительный выбор, – заметила Мария Федоровна.

– Если бы… если бы… – тяжело вздохнул я и перешел к самой мерзкой части доклада.

Я брал листок с именем потенциальной невесты. И называл сначала биологические проблемы, указывая на тяжелые наследственные болезни близких родственников и ее собственные недостатки. Потом отмечал внешние данные. Ну и переходил к политическим да экономическим последствиям.

– Да дались тебе эти внешние данные! – в какой-то момент вскинулась императрица. – Это же династический брак!

– Мама, ты у нас красивая. Папе повезло. А мне ты зла желаешь? Хочешь импотентом сделать или чего похуже?

– Сынок! Не груби маме! – рявкнул Александр III.

– А в чем тут грубость? Она у нас красавица. Разве нет?

– Тут не поспоришь, – резко сдал назад император.

– Вот. А теперь представь. Просыпаешь ты утром не с ней, а с Агафьей.

– Кто это⁈ – резко подобралась Мария Федоровна.

– Служанка. За цветами в парке присматривает. Ну та. Ты ее видела. Лицо словно сушеная картошка.

– Ох! – выдохнул император, вспомнив ее. – Ты смерти моей желаешь?

– А я об чем? – улыбнулся я. – Или сердечный удар хватит, или медвежья болезнь приключиться с перепугу. Так что я предлагаю роту «квазимод» вывести за скобки. – произнес я, потрясая листами. – Если, конечно, вам нужны законнорожденные внуки, а не армии бастардов. Да-да мама. Если женщина мужчине некрасива детей не будет, разве что по пьяни, но это будут больные дети почти наверняка.

Мама нервно скривилась.

Папа как-то неловко хохотнул, опасливо скривившись и покосившись на Марию Федоровну.

– Жорж ты говоришь о принцессах, а не о кобылах. Прояви хоть немного уважения. – произнес Ники.

– Хорошо брат. Как пожелаешь. – произнес я и посмотрел на следующий листок.

Там была Алиса Гессен-Дармштадская. Та самая Алиса, с которой братец уже переписывался. Отчего я невольно усмехнулся. Ядовито.

Брат напрягся.

Еще не понял почему, но эта ухмылка моя ему решительно не понравилась. Но когда я начал читать…

– … таким образом, Алиса внешне красива, но с высокой вероятностью, является носителем малокровия. Напоминаю. Малокровие передается с вероятностью пятьдесят процентов. Мальчик окажется болен этой гадостью, а девочка станет носителем. То есть, ее дети мужского пола могут болеть малокровием. Риски совершенно недопустимые. Да, есть шанс на то, что Алиса здорова. Но невысокий, так как она от природы весьма бледная. Само по себе это ничего не значит, но при подозрении часто выступает признаком носителя. Да, есть шанс, что она родит здоровых мальчиков. Но он один к четырем. Поэтому – такая себе история. Тем более что политических или экономических выгод этот брак не несет. Одни убытки. Так как она близкая родственница королевы Виктории. А у нас с Англией вражда. И конца края ей не видно. То есть, эту без всякого сомнения красивую женщину, будут использовать во вред России и ее интересов. Безвозмездно. То есть, даром. Примерно также, как Россию весь XIX век вынуждали решать внутренние проблемы германских аристократов за свой счет.

Николай молчал.

Просто смотрел отсутствующим взглядом перед собой и молчал, словно его парализовало.

Мама же торжествующе на него смотрела.

Как победитель.

Потому как она методично выступала против Алисы. А тут такие козыри.

И этот торжествующий ее взгляд длился до того момента, как я перешел к графу Парижскому и его дочек. И на пальцах обрисовал брак с этими особами как пустой и даже проблемный. Ведь он приведет к обострению с Францией. Денег не даст. Влияния не даст. Земли не даст. Династические связи внятные не даст, потому что старшая сестра хоть и вышла за наследника португальского престола, но это ничего не значило. Потому как Португалия находилась под тотальным влиянием Англии и не имела никакой самостоятельности во внешней политике.

– В общем, шляпа все эти Бурбоны, – констатировал я, откладывая листок.

Теперь уже Ники глядел на маму торжествующе.

Ему Елена Луи-Филипповна де Бурбон была даром не нужна. Более того – лично неприятна. Мама же пыталась убедить его взять именно ее в жены. А тут я со своими листочками.

Наконец, я закончил.

Отложил последний листок и сказал:

– Все.

– Как все? – удивилась Мария Федоровна.

– Вот так вот. Все. Сорок девять девиц оказались непригодны в жены великим князьям. В особенности сыновьям правящего императора. Мда. Один сплошной брак. Даже с учетом квазимод – выбора нет. Либо отбраковка по здоровью, либо по политическим последствиям. Вот такая вот петрушка, мама.

Она промолчала.

Император так и вообще уже минут пятнадцать как смотрел в окно и отстранился. Он устал. Я его тупо перегрузил ненужной ему информацией.

– Ты забыл про Бога, – с укором произнес Ники. – Говоря про мою Алису, ты забыл про его проведение. Если мы будем молиться, он нам поможет.

– А если нет? Ты готов к тому, что твой сын будет страдать малокровием и лет в пятнадцать – двадцать умрет на твоих руках? Ты готов к тому, что твоих дочерей никто не захочет брать в жены? Ты готов к тому, что твоя семья будет страдать? Страшно страдать от этого жуткого чувства безысходности.

– Жорж!

– Что я не так сказал? – повел я бровью. – Алиса прекрасна. Но ее красота – наша ловушка. Комплексно. И по ее здоровью, и по политическим последствиям.

– Хорошо. Кого ты предлагаешь?

– Мы в тупике. Системном. Он решается двумя способами. Первый – отмена законов, утративших смысл. Например, мы можем вернуться к практикам ранних Романовых со смотром невест. Когда можно брать буквально любую женщину в жены.

– Это немыслимо! – резко выкрикнул Александр III, вспомнив, что устроил его отец с княгиней Долгоруковой.

– Второй способ. Выбрать подходящую кандидатуру. И провести формальную легитимацию. Например, купить где-нибудь у греков маленькую скалу. Даровать ее вместе с владетельным титулом. Внести в каталог Гота.

– Ты сейчас шутишь? – осторожно спросила мама.

– Британские Черчилли – уважаемый род, не так ли? Они пошли по первому пути.

– А второй… это же продажа титулов!

– И что? У нас большая часть современных сливок аристократических купила свои титулы в XIV-XVI веках. И ничего. Никто не кашляет. К тому же, это не продажа титула. Это дарование титула. Да, в интересах династии. Ну так и что? Разве толковые невесты для сыновей императора того не стоят?

Все промолчали.

Переваривая.

Я же встал.

Бросил на журнальный столик папку. Не забирать же это с собой? Взял папаху. Надел ее. Лихо щелкнул кинжалом и пошел на выход, бросив на ходу:

– Пойду водителям ценз выкатывать, а то перед флотом неловко… мда… и надо бы заглянуть к той чокнутой поэтессе, побеседовать о стихах, муж, я уверен, будет не против. Или даже к одной революционерке… хм… выразить свое отношение к революции более генитально, что ли.

Император проводил меня взглядом, буркнул:

– Скоморох.

– Шут. – добавил Николай Александрович.

– Может быть, поэтому он и позволил себе сказать нам правду в лицо? – спросила Мария Федоровна.

Император удивленно на нее глянул и опешил. Его жена была задумчива как никогда. Он такой ее редко видел.

– Ты считаешь? – осторожно спросил Александр III.

– Да. И это жутко. Просто в голове не укладывается. Но и отмахиваться от всего этого не получится. Аргумент его слишком весомы. Не так ли, мой мальчик? – резко сменив тон на едкий, уточника Мария Федоровна у Ники…

Часть 3
Глава 9

3 декабря 1892 года. Санкт-Петербург

В помещении было удивительно тихо.

Разве что часы тикали так громко, что буквально били по вискам.

Георгий ушел, а августейшая чета и наследник престола остались переварить то, что произошло.

– Ники, мой мальчик. Что же ты молчишь? – спросила Мария Федоровна.

Наследник же встал и молча отошел к окну, исподволь с ужасом поглядывая на папку, оставленную на журнальном столике, словно на самую ядовитую змею в мире. А в его голове все еще звучали слова брата – сухие и безжалостные: «Мальчик окажется болен… девочка станет носителем болезни… ее будут использовать во вред России и династии». Ему было жутко и тошно…

И тут вновь заговорила императрица:

– Ты прекратишь этот роман, Ники. Немедленно. Сегодня же сядешь и напишешь ей. Твердо. Ты – наследник престола, а не гимназист.

Николай не обернулся.

Его плечи опустились, но несмотря на подавленность он все же произнес:

– Это жестоко, мама. Они ни в чем не виновата. Ты не знаешь ее.

– Я знаю достаточно, – отрезала Мария Федоровна. – Я знаю ее бабку – королеву Викторию, которая считает себя хозяйкой мира. И она сует свой нос в дела всех своих детей, оказывая влияние на них. Вполне успешно. Мать Алисы страдала от душевных хворей[1]. Ее брат страдал от малокровия, отчего и умер. Этого тебе мало?

– Это слухи! – с болью в голосе воскликнул Николай, наконец обернувшись. – Врачи ничего не доказали. Да и Жорж сам признал – шанс есть!

– Один к четырем! – императрица повысила голос. – Ты готов поставить будущее династии на один к четырем? Ты – будущий император! Ты, чья задача обеспечить престолонаследие и родить здоровых сыновей, а не молится о чуде, которого может и не случиться!

Александр Александрович тяжело вздохнул и вступился за сына:

– Довольно, Минни. Ты уже высказалась. И ты, Ники, сядь. Хватит метаться по комнате, словно загнанный зверь.

Николай нехотя подчинился, опустившись в кресло напротив матери. Его лицо было бледным, а в глазах застыло выражение глубокой обиды.

– Я не стану сейчас говорить о том, что твой брат вел себя несносно. Словно трактирный забияка. Словно его любимые мушкетеры из третьесортного романа этого графомана Дюма. Это не имеет значения. А вот то, что он сказал – важно. Если он хотя бы наполовину прав, то мы не имеет права рисковать.

– Это просто горькая и неудобная правда, – произнесла императрица.

Император жестом остановил ее.

Чуть помедлил, подбирая слова, и продолжил:

– Когда я был молод, я видел, что творил ради чувств мой отец. И чем это едва не закончилось для всех нас.

Мария Федоровна чуть подалась вперед и пояснила:

– Твой отец говорит о том, о чем мы никогда не говорили при вас. Но сейчас, кажется, пришло время. Когда мы с ним поженились, это был строго политический союз. Я вообще должна была выйти за его старшего брата. Но тот умер от чахотки. И под венец меня повел не один, а другой. Но это ничего не меняло. Браком сочетались не мы. Это был союз двух держав. И то, что позже мы смогли полюбить друг друга редкий дар. Почти чудо. Исключение из правил. Рассчитывать на такое, выбирая спутницу жизни – непозволительная роскошь.

– Мама, ты хочешь сказать, что Жорж, который тут выбирал невест, словно кобыл на базаре, прав? – с ужасом в глазах спросил Николай.

– Да. – тихо, почти шепотом ответила императрица. – Хотя я бы предпочла менее циничный способ обсуждения.

– Я ей обещал… – еще тише ответил Николай.

– Ты ей ничего не обещал! – резко вскинулась Мария Федоровна. – Ты обменивались письмами, как брат и сестра. Это была дружеская переписка, не более. Никаких обязательств! Никаких формальных договоренностей! И ты, как честный человек, обязан теперь завершить эту историю, пока она не зашла слишком далеко!

– Но это бесчестно! Я дал ей надежду! Я позволил ей думать!

– Ты позволил себе увлечься! – резко отрезала императрица. – Ты молод, она красива. Все это естественно. Но наследник престола не имеет права на то, чтобы такие увлечения зашли слишком далеко.

– Ники, – вмешался император. – Я понимаю, что тебе больно. Но важно другое. Ты – мой наследник. Ты – будущий император. И ты должен понимать: твоя жена – это мать будущего императора. И если она родит больных детей, это ударит не только по вам. Это ударит по всей России. Ты понимаешь это?

Николай поднял влажные глаза.

– Но разве нет другого пути, папа? Разве нельзя проверить, действительно ли она больна? Вдруг Жорж ошибается? Вдруг она здорова?

Мария Федоровна холодно усмехнулась.

– И как ты предлагаешь это сделать? Привезти ее в Петербург и отдать на изучение медикам? Даже если бы это было возможно, а это невозможно, сам факт такого поступка стал бы оскорбление для всего Ганноверского и Гессенского домов. Королева Виктория была бы в бешенстве. Есть вещи, сынок, которые нельзя делать, не разрушив репутацию. И нам не остается ничего, кроме как опираться на слухи. А они прямо указывают на непозволительно высокие риски.

– Но ведь Жорж предложил купить скалу…

– Или поменять правила, – перебила его мать. – Сорок девять девиц и ни одна не подошла. Это катастрофа. А ведь рассматривал даже дочерей султана и черногорских принцесс. И нам действительно придется что-то делать, как бы это ни было неприятно.

Николай ухватился за эту мысль, как утопающий за соломинку.

– Если правила будут пересмотрены, – заговорил он быстро, – то, может быть, тогда…

– Тогда мы будем выбирать, – перебила его мать, – не из сорока девяти, а из гораздо большего количества претендентов. Однако твоя Алиса все равно не проходит. Сразу по двум причинам. Тут и здоровье, и политические последствия.

– Но мама!

– Она любимая внучка королевы Виктории. Ты понимаешь, что это значит?

– Это преувеличение! – воскликнул Николай. – Алиса никогда бы не стала…

– Твоя Алиса, – жестко перебила его императрица, – будет делать то, что ей скажет ее бабка. Не сразу, не открыто, но будет. Поверь – я знаю, о чем говорю. Потому что она женщина, а женщины, особенно молодые, особенно в чужой стране, всегда слушают тех, кому доверяют. И доверять она будет своим подругам и своей семье, а не тебе. Во всяком случае, поначалу. Кроме того – ты слишком мягкий, слишком податливый. Это Жорж Алису загнал бы в стойло, словно молодую кобылку, а будет ее тенью, растворяясь в своей любви и ее красоте.

Александр Александрович поморщился. Ему не нравилось, когда Минни начинала говорить такими категориями, но и возражать не стал.

– Как отец? – шепотом спросил Николай, глянув маме прямо в глаза.

– Что? – переспросил император, который отвлекся и не потерял контекст этой нравоучительной беседы.

Мария Федоровна нехорошо прищурилась и холодно процедила:

– Ты сегодня же напишешь Алисе письмо и объяснишь ей, что ваши отношения не могут иметь продолжения по причинам, которые ты не в праве разглашать. Попросишь у нее прощение и пожелаешь ей счастья. Это будет тяжело, но это – единственный честный путь.

– Честный? – горько усмехнулся Николай. – Обмануть девушку, которая мне верила, это честно?

– Это честно по отношению к России, династии и семье. – отрезала императрица. – Твои личные чувства в данном случае вторичны. Ты – наследник, а пьяный гимназист. Ты обязан думать о державе, прежде чем о себе. И ты это сделаешь!

Николай закрыл лицо руками. Ему хотелось провалиться сквозь землю. Хотелось, чтобы все это оказалось дурным сном, чтобы он проснулся в своей постели в Гатчине и ничего этого не было.

Александр Александрович встал с кресла, подошел к сыну и тяжело опустил руку ему на плечо.

– Я знаю, что тебе паршиво. Но это пройдет. В конце концов, взгляни на брата. Год назад он умирал в одиночестве и отчаянии на далеком Кавказе. А сейчас – шатает Петербург. И к девкам у него правильное отношение. Ту свою туземную красавицу не бросил. Пристроил. Он не Михаил Михайлович, который ради своей страсти пренебрег Отечеством.

– Жорж кровавый шут и скоморох!

– А кем был Петр Великий? – спросила Мария Федоровна.

– Сынок, – продолжил император. – когда-нибудь ты встретишь ту, которая будет и красива, и здорова, и политически выгодна. И ты полюбишь ее. Может быть, не так, как эту Алису, но полюбишь.

– А если нет? – глухо спросил Николай.

– Значит, останешься холостяком и передашь престол брату, – пожал плечами император.

– Ты забываешь, – нервно добавила Мария Федоровна, – что Жорж и сам еще не женат. И если он будет продолжать в том же духе, то его «армия бастардов» станет реальностью. Сначала эта дикарка. Потом безумная поэтесса.

– А она уже с пузом? – удивился Александр III.

– Пока не видно. Но с него станется. К счастью, они больше не встречались, но чем черт ни шутит? Впрочем, лиха беда начало. Мало ли в Санкт-Петербурге странных женщин? Не удивлюсь, если он затащит к себе в постель какую-нибудь бомбистку, чтобы пощекотать нервы, или того хуже.

– Мне кажется, что он слишком увлекся этим Дюма, – фыркнул император.

Мария Федоровна же повернулась к сыну и продолжила:

– Я понимаю, что ты меня сейчас ненавидишь. Я готова это пережить. Когда-нибудь ты скажешь мне спасибо, что уберегла. А пока я даю тебе сутки, чтобы ты написал письмо и принес его мне.

– Тебе? – нервно вскинулся Ники.

– Мне. Я прочту его перед отправкой.

– Ты не доверяешь мне?

– Я не доверяю твоему сердцу. Ты можешь написать так, что это даст ей ложную надежду. Или хуже того – скомпрометирует тебя, если попадет не в те руки. Письмо должно быть твердым, ясным и не оставлять никаких недомолвок. И я лично это проверю.

– Милая моя Минни, – произнес император, обнимая ее за плечи, – не дави на него. Дай ему время. Сутки – это очень мало.

И подмигнув сыну, кивнул ему на дверь. Дескать, проваливай, пока я ее держу.

– Ты куда⁈ – вскрикнула императрица.

– Не могу, мам. Прости. От переживаний живот скрутило! – быстро выходя, ответил ей Ники, благодарно кивнув отцу.

Когда дверь за ним закрылась, Александр Александрович тяжело рухнул в кресло и потер ладонями лицо.

– Боже мой, Минни… до чего мы дожили. Мы ведь только что буквально раздавили собственного сына.

– Мы спасли его. Если бы не Жорж, этот мальчишка бы сгубил всю династию.

– Жорж… – император нервно хмыкнул. – Он совсем от рук отбился и одичал. Ты видела, как он смотрел на меня, когда говорил о флоте? Словно я – старый дурак, которого обвели вокруг пальца.

– А разве не так? – с нескрываемым ядом в голосе спросила Мария Федоровна.

Император аж вскочил.

– ЧТО⁈

– Твои братья водят тебя за нос. А ты и рад обманываться, чтобы не ругаться с ними. Разве нет?

– Опять с Марией Павловной поругалась?

– Знаешь, как Жорж называет Алексея Александровича?

– Да чего тут знать? Ругает он его. В чем-то за дело. Но снимать его с должности – это скандал.

– Он его называет боровом, милый. Понимаешь? Он его даже не ругает. Он его презирает. Как животное, которое совсем забыло службу.

– Грубо… ну так и что? Я не хочу устраивать грандиозный скандал, снимая его с должности. Да и Владимир будет резко против. И адмиралы. Кроме того, кого ставить вместо него? Жоржа. Но это смешно!

– Жорж всего лишь лейтенант. Пока. Сейчас его нельзя ставить. Но можно начать давить на борова.

– Фу, не надо. Не называй его так. – поморщился император.

– Я считаю, что тебе нужно почаще вызывать борова, – с нажимом произнесла Мария Федоровна это прозвище, – к себе на доклады. Чтобы он был постоянно в поездках. И чтобы положение генерал-адмирала ему стало невыносимо. То есть, нам нужно вынудить его подать в отставку. Но не сейчас. Позже. Как наш сын будет готов.

Император задумался.

Идея о том, чтобы просто почаще приглашать брата в гости, отрывая от Парижа, и тем вынудить подать в отставку, ему откровенно нравилась. Так как позволяла избежать скандала в семье. В особенности с Владимиром…

* * *

Я же отправился кататься по городу. Благо, что снег был вполне укатан санями.

Было тошно и грустно.

Медея после нашего разрыва снова увлеклась религией. Из-за чего даже помыслить было нельзя о возобновлении романа. Соваться туда было бы откровенным скотством.

Общался.

Иногда даже в гости заходил. С подарками. Но после того приватного разговора держал дистанцию и был подчеркнуто тактичен.

Вот.

А женщину хотелось.

И я сублимировал как мог, в том числе рискованными эпатажными выходками. Что, судя по всему, быстро превышало все разумные пределы.

– Георгий, вам не кажется, что вы пересаливаете? – спросил меня вчера Владимир Александрович в кулуарах, тихо. – Город кипит. Отец при упоминании вашего имени вздрагивает. Я думаю, что вы увлеклись с солью. Так можно и испортить блюдо.

– Но вы же не знаете, что я готовлю. – подмигнул я ему тогда.

– А что? Расскажите. Мне страшно интересно.

– Понимаете, меня удивительным образом раздражают все эти пудели в париках и их томные наследники. Я держусь старой французской традиции, в которой настоящий дворянин готов нести свою честь на острие своего клинка. Веселые времена были. Веселее. Живее.

– Они прошли. И их не вернуть. – покачал он головой с вежливой улыбкой.

– Отчего же? Посмотрите на генерала Скобелева. Всю жизнь пробегал под пулями и умер на проститутке. Чем не образец? – улыбнулся я.

– Вы так говорите, словно это что-то стоящее.

– Как по мне – это намного лучше, чем преставиться на водах от мочекаменной болезни. Или от клизмы в процедурном кабинете…

Мы еще поболтали, но в целом он отстал, сделав свое дело – передав послание Света. Не остановиться. Нет. Умереть пыл. Так как это начинало раздражать…

Уныло.

Слишком быстро они не выдержали.

Теперь же я ехал по городу и разглядывал лица прохожих. Зачем? Хотелось прочитать настроения, почувствовать ткань города. Хоть какое-то развлечение.

И тут у Казанского собора я увидел ее – Зинаиду. Раскрасневшуюся от мороза и о чем-то оживленно говорящую с незнакомыми мне личностями.

Развернулся, ибо я проскочил. И остановился буквально в паре шагов от нее:

– Привет ударникам полураспада! – жизнерадостно воскликнул я.

– Георгий Александрович! – воскликнула Зинаида, и было видно – глаза ее вспыхнули, как у мартовской кошки. – Какая же вы язва!

– Вы меня еще скифом или киммерийцем назовите!

– В поистине варварской страсти вам не отказать.

– Мы рождены, чтоб сказку сделать былью! Преодолеть пространство и простор! Нам разум дал стальные руки-крылья, а вместо сердца – пламенный мотор. – продекламировал я, постаравшись изобразить что-то в стилистике позднего Маяковского.

– Боже! Что это⁈ – ахнул один из спутников Гиппиус.

– Новый век. Новая реальность. – пожал я плечами.

– Георгий Александрович, а можно с вами прокатиться? – спросила поэтесса.

– Зинаида! – взвился этот ее спутник.

– Никита, пересядешь на второе авто? – спросил я у казака. – Прокатим даму?

– Конечно, прокатим, – хохотнул этот казак.

И Зинаида, игнорируя возмущения своих спутников, забралась ко мне в автомобиль. Хотя они особенно и не возмущались. Скорее удивились такому ее смелому поступку.

Домой я ее отвез уже на следующий день. Ближе к обеду.

Впрочем, мы не только аморально разлагались, но и обсуждали поэзию. Серьезно обсуждали. Оказалось, что после той ночи она сильно надломилась и пыталась найти себя заново. Писать ничего в стиле декаданса не могла. Даже обсуждать не могла. А идеи Мережковского ее откровенно раздражали. Не явно и не сильно, но слушать его совершенно не хотелось.

Зинаиде казалось, что весь ее старый мир рухнул и она сидит на ступеньках, засыпанных битым стеклом. Когда же я продекламировал кусок из марша авиаторов, ее зацепило.

Серьезно.

Она стала выпытывать. Ну из меня и полились разные стихи и обрывки песен XX и XXI века. Например, с горем пополам удалось припомнить «Я не вступаю в безнадежный бой» от Альвара.

– Я не вступаю в безнадежный бой. Зверь неспособен к саморазрушению… – медленно повторила Зинаида. – Боже! Это же ваш гимн!

– Нет. Но свой гимн я тебе прочесть не могу.

– Но почему⁈

– По той же причине, почему демон никогда не назовет свое настоящее имя. Это ключ к управлению и контролю.

– Какая занятная метафизика…

[1] Здесь Мария Федоровна подразумевает увлечение теориями Штрауса и высокой тревожностью.