Текст книги "Наследник империи. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Михаил Ланцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 18 страниц)

Часть 2
Глава 10

29 сентября 1892 года. Санкт-Петербург

Я вновь заявился к Суворину.

Веселый.

Бодрый.

Полный озорного задора.

Секретарь услужливо распахнул перед ним дверь. И Суворин, лицо которого имело выражение близкое к моему, радостно меня поприветствовал. Благодаря моему интервью и фельетону тиражи его ежедневной газеты удвоились. Да и новости о моих похождениях и выходках он регулярно публиковал в правильной подаче. Мы их порой по часу-другому обсуждали. Чтобы не врать, а нужным образом сместить акценты.

Это было очень важно.

В пропаганде врать смерти подобно, даже если хочется, так как легко теряется доверие ко всей линии. Вот смещать акценты, проводить подходящие аналогии, пусть и ложные, пусть и переворачивающие все с ног на голову – это пожалуйста. Но фактически не врать. Люди это видят и пусть не сразу, но понимают. Да и противникам твоим легче бить твои конструкты в факты, а не фехтовать с логическими кружевами.

Последнее сложно.

Последнее влечет за собой облик дебатов, в которых порой и проиграть не зазорно. В то время как ловля на вранье лишает доверия. Хотя это часто так соблазнительно… так легко…

В прошлое интервью я довольно сильно боднул либералов. Сильно. Больно. Обидно.

Прошло время.

Круги по воде разошлись, и основная боль бурной эмоциональной реакции ушла. Остались только рефлексии, во многом горестные. Особенно на фоне веселого хохота консерваторов, которые теперь либералов иначе как листиками и не называли.

Провокация, которую я позволил себе с Зинаидой, только закрепила эффект. Ведь большая часть декадентов так или иначе была связана с либералами самым органическим образом. Так сказать – выступая как «передовая и прогрессивная» часть этого явления.

Теперь же я собирался сделать «ход конем», то есть, дать шанс загнанной в угол крысе. Понятно, что либералы в массе не были крысами и находились не в углу. Но растущее на них давление сказывалось и требовалось куда-то излишки пара стравливать.

Куда?

Я решил выбрать в качестве цели «Неуловимого Джо», который в России был покамест представлен очень слабо и больше разными городскими сумасшедшими. То есть, дать либералам цель по зубам. Ну… ладно, зубов у них не наблюдалась, значит, по деснам. Того, кого если не загрызть, то засосать они могли насмерть…

– … В прошлое интервью вы говорили о том, что социализм – это реакция, попытка вернуть старые феодальные устои.

– Это так. – кивнул я.

– Круги социалистов от этого утверждения буквально пришли в бешенство!

– Отрадно это слышать, – ответил я.

– Вам так нравится приводить их в неистовство?

– Отнюдь, нет. Я хочу сказать, что такая их реакция говорит о метком выстреле. О том, что мне удалось уязвить их в самое больное место. Об этом же говорят и те публикации, которые высыпали обильно не так давно.

– Невероятно! Неужели вы читаете газеты социалистов?

– Я считаю, что это глубоко пагубно держаться позиции «не читал, но осуждаю». Примитивно. К тому же, несмотря на все эти остроты, и консерваторы, и либералы, и социалисты находятся в поле общественной дискуссии, хотят они этого или нет. И вне зависимости от моих собственных взглядов почитать и послушать порой бывает интересно. Даже если перед нами тот, кто желает погибели нашей стране и нашему народу.

– Нету ли в этом подходе некоего вольтерьянства? – спросил Суворин.

– Кто знает? – пожал я плечами. – В свое время один матерый воин мне сказал, что даже в самом плохом человеке может найтись что-то хорошее. Главное – тщательнее обыскивать. Грубо. Но, по сути, верно. И возможно, это житейское вольтерьянство, но, как мне кажется, даже враги и откровенная нечисть порой говорят что-то полезное и разумное.

– Однако! Я правильно вас понял, вы считаете социалистов врагами и нечистью?

– Никак нет. Я сказал, что даже враги и нечисть. Социалисты – это просто наивные люди, которые, как некогда Гракхи, грезят возрождением старины и некой апокрифической справедливости.

– Вы думаете? Они же утверждают, что именно их путь прогрессивный!

– Давайте поиграем в игру и на мгновение представим, что бога нет. Понимаю – ужас. Но в рамках мысленного эксперимента, полагаю, такое можно допустить. Не так ли?

– Можно, но зачем?

– Чтобы войти на поле социалистов и препарировать их позицию. Как лягушку.

– Если так, то, пожалуй, это не только можно, но и нужно сделать.

– Выведя бога за скобки в этом рассуждении, что мы получаем? Базу. Человек – существо социальное. Так?

– Есть и индивидуалисты. – возразил Суворин.

– Есть и иные душевные заболевания, например, шизофрения или гомосексуализм, – пожал я плечами. – Однако нормальный, здоровый человек стремится создать семью, завести детей и трудится с людьми сообща. С родственниками или соседями. Так что давайте это просто допустим. И получается, что труд сообща ведет к разделению ролей. Не так ли? Ведь один лучше кует, второй пашет, третий горшки обжигает. Хотя бы потому, что человек потратил больше усилий и лучше развился в своей области, даже не беря в расчет таланты, обстоятельства и случай.

– Возможно. И какой из этого вывод?

– Очень простой. Коллектив исторически эффективнее того же количества одиночек. Хуже того, даже чтобы размножиться человеку требуется коллектив. То есть, союз мужчины и женщины. Хотя бы на одну ночь. Собственно, союз мужчины и женщины есть базовый кирпичик реальности. Убери его – рассыплется все. И государства, и цивилизации, и экономика, и прочее. Это базовый, элементарный коллектив. Высшей же формой коллектива является государство.

– Высшей? Но почему?

– Потому что более совершенного и сложноорганизованного пока ничего не придумали, – пожал я плечами. – Причем мы можем проследить его развитие от варварских королевств до современных удивительно сложных конструкций. То, что в глухой древности мы сейчас маркируем как государство, было даже более рыхлым и анархичным, как дикий вождизм каких-то туземных племен. Например, хорошо известно, что до Столетней войны власть короля Франции распространялась не далее его двора. Где он жил, там и правил. Остальные земли жили сами по себе, просто держа в уме, что они кому-то там клятву приносили. Из-за этого Францию в те годы и терзали все кому не лень. То арабы, то викинги, то англичане… желающих покопаться в кладовке этого парализованного увальня хватало.

– А как же идеи анархистов?

– Если мы допускаем, что человек – существо социальное, то автоматически выводим за скобки разумного и здравого все общественно-политические течения, которые призывают к разрушению государства. Безотносительно к их мотивации. Эти ребята либо наивные мечтатели, либо не потрудились подумать, либо просто хотят пограбить под шумок. Последнее зачастую актуальнее всего. Как в той шутке: все вокруг народное, все вокруг ничье. Народ, это же не персоналия. У него нет своей воли. Но есть люди, которые могут говорить, что выступают от имени народа… Но, как показывает демократическая практика в Европе, выступать-то выступают, но… деньги оседают совсем не у народа. Хотя, конечно, тут можно дебатировать на тему того, кого считать народом. Вон – в Афинах, в колыбели демократии, народом полноправным считались только рабовладельцы. Что вы так смотрите? Практически все свободные, полноправные граждане Афин имели хотя бы одного раба. Ну а что? Такова жизнь. Из-за чего злые языки и говорят, что демократия – это власть демократов, но никак не народа.

– Жестко, – покачал головой Суворин. – Вы понимаете, что вы реже без ножа?

– Могу себе позволить. – пожал я плечами. – Я ведь частное лицо и на службе не состою. Мда. Так что, когда я прочитал их статьи, то только посмеялся. Никто из них даже не пытался что-то аргументировать, ограничившись примитивными оскорблениями. Лучшего признания собственной несостоятельности и встретить невозможно. Они сами не понимают, но верят. Для них – социализм что новый ислам и Маркс их пророк.

– Пожалуй, – улыбнулся Суворин.

– Но идем дальше. Мы ведь еще не вскрыли причину моего сравнения социализма с феодализмом. – улыбнулся я.

– Да-да. Конечно. Это ужасно интересно.

– Так-то надо пойти издалека, от палеолита, но, я думаю, это излишне. Вот. Посмотрите на феодализм как на явление. Там была частная собственность? Нет. Там вся земля была общинной, оформленной нередко через собственность монарха, который выделял ее за службу. Что это? Разве не социализм? Я даже более скажу, мы вывели за скобки бога, но, если его на мгновение вернуть, мы вспомним, что монарх суть наместник бога на земле. То есть, он не владеет, а распоряжается землей, выделяя ее в пользование за службу.

– О… это ужасно любопытно!

– Я потому и сравнил социалистов с Гракхами. Они создают миф о золотом веке, используя для этого паттерны феодализма в романтизированной, апокрифической форме. Нет собственности, нет прав, в отрыве от службы… это ведь канон, типичный для самой зари Меровингов. Но подается это все, не как возрождаемая архаика, а как высшая форма прогресса и следующая стадия общественного развития. Смешно.

– А… а палеолит? С ним какая связь?

– О! Очень простая. Каменный век до появления производящего хозяйства – это единственная историческая реальность, в которой социализм в чистом виде доминировал. Но как только люди перестали быть охотниками-собирателями и перешли к земледелию и ремеслу, все это рассыпалось. Потому что этот переход порождает специализацию, что в свою очередь, безусловно порождает имущественное и социальное расслоение.

– Боюсь представить, как вскипят газеты наших социалистов, – улыбнулся Суворин.

– Мне будет приятно привнести немного жизни в это царство окаменелой сказки.

– Окаменелой сказки… прелестно, просто прелестно. А скажите… в прошлом интервью вы называли себя имперцем. Какую роль вы отводите для нее, для империи? Ведь империя – суть разновидность государства. Какая она по вашему мнению?

– Не просто разновидность, а высшая форма, которая позволяет себе немыслимое – подняться над национальностями и конфессиями ради общей пользы. Римская империя или держава Чингиз-хана сумели сковать в единый конгломерат разные народы и веры. В этом ее привлекательность. В этом ее сила. Там, где национальные державы мелочно грызутся, империя просто доминирует, лениво потягивая свое пиво.

– А монархия?

– Вся власть от бога. Но в рамках нашей умозрительной игры мы договорились вывести его за скобки на время. Поэтому ответ нужно дать рациональный. Что тоже несложно. Монарх – это человек, который стоит над аппаратом государства и может при случае дать тумака зарвавшемуся балбесу или воришке, как бы высоко он не забрался. Может и не давать, тут как пойдет. Но такая функция предусмотрена.

– Функция предусмотрена, – покачал головой Суворин. – Экая едкость!

– Ну а как это назвать еще? Вот Петр Великий, к примеру, очень любил охаживать палкой высокопоставленных воров, зубы им дергать, бороды резать, иногда с головой. Человек умел жить!

– Георгий Александрович, осторожнее, а то людей от ваших слов удар хватит!

– Вы думаете? Но ничего, ничего. Думаю, обойдется. Кроме того, я слышал, что в лечебницах столицы уже завезли пожарный клистир с запасом.

Суворин хохотнул, сдерживаясь, хотя явно хотел проржаться. А я продолжил.

– Самый яркий пример дает нам Франция. К Наполеону Бонапарту можно относится по-разному, однако, именно он собрал Францию после революционного хаоса и спас ее. Франция середины XVIII века – это мировой гегемон. У нее был самый сильный флот, армия, экономика, наука и культура. Она доминировала настолько тотально, что мы до сих пор по инерции говорим на французском языке. Но случилась революция. И в считаные годы ее армия и флот превратились в сброд, экономика рассыпалась, а аппарат управления начал с аппетитным хрустом пожирать сам себя. Так всегда случается при революции. Страдает в первую очередь простой народ, пока властные группировки борются за власть, безжалостно вырезая друг друга. И если бы не Наполеон Бонапарт Францию бы растерзали и разделили. Ее бы не стало. Да. А вообще, фигура Наполеона трагична. Он около двадцати лет воевал со всем миром. И в основном успешно. Но проиграл Талейрану и прочим «верным» соратникам.

– Вы так восхищенно говорите о Наполеоне! Или мне показалось?

– Вам не показалось.

– Разве Наполеон не тот человек, который сжег Москву и пролил бесчисленно русской крови?

– Кто сжег Москву достоверно не известно, но едва ли это было в его интересах. Обвинять человека в уничтожении своих зимних квартир зимой можно, но только если он умственно неполноценный. Впрочем, это не важно. Я его ни в коем случае не ценю за войны с Россией. Это было бы смешно и глупо. Нет. Для меня Наполеон – это человек, который боролся за свою страну. Это человек, который вернул попранную веру и навел порядок в хаосе революции.

– Либералы и социалисты считают, что вера вредит прогрессу.

– Прогрессу вредит безумие и радикализм, что, порой едва ли можно различить. – пожал я плечами. – Хочу напомнить, что на каком-то этапе развития именно церковь выступила единственным островком учености. Ибо все остальное впало в распад. Позже же… понимаете, священники тоже люди, и по отдельным мракобесам не стоит судить ни о церкви, ни о боге. Впрочем, мы договорили вывести его за скобки, поэтому я тут приведу цитату Вольтера: «Если бы бога не было, его стоило бы придумать». Ибо вера – отличный механизм моральной опоры для широких масс. Не все люди могут себе позволить такую роскошь, как подумать на отвлеченные темы. Большинство трудятся от рассвета до заката, и им бы просто кушать да поспать. Сил на большее не остается. И осуждать их за это не стоит. Такова жизнь. Но, повторюсь, это ведь только игра, а не моя позиция. Мы ступили на почву оппозиции и махаем их сабелькой.

– Да-да, это нелишне повторить. А жизнь… я слышал, что социалисты твердят, будто бы рост производительных сил даст людям возможность меньше трудиться.

– Вы знаете хоть одно место и время в истории цивилизаций, где люди за последние тысячи лет смогли с ростом производительных сил меньше трудиться?

– Увы, я не историк, – развел руками Суворин.

– А я вам отвечу: никогда и нигде. Такова природа человека. Сначала брюки рваны, потом бриллианты мелкие. Рост производительных сил открывает перед людьми новые горизонты возможностей. Но человек в массе довольствоваться малым не может.

– Отчего же?

– Жены, мой друг, жены. Вы понимаете, им ведь всегда хочется пещеру более просторную, чем у соседей, новые украшения, новую шубку, и так далее. Это очень циничный и я бы даже сказал сатиричный естественный механизм. Бог позаботился о том, чтобы мы не могли сесть на попу ровно и выдохнуть. Обязательно придет жена и спрячет графинчик с водочкой, ломая всю идиллию. Без них нельзя, а с ними невозможно. Вечная суета неизбежна. Очень ловко и изящно придумано, согласитесь.

– Вольтер бы аплодировал вашим рассуждениям. – хохотнул Суворин.

– Мне это было бы весьма приятно. Я вообще имею особую страсть к ярким историческим личностям. Их, на самом деле, много. И в древности, и сейчас.

– А кто, например, вам особенно интересен?

– О, их много. Если брать последние века, то… хм… Елизавета I Английская, Густав II Адольф, Петр Великий, Ньютон, Лейбниц, Ломоносов, Ушаков с Суворовым, Лазарев и Нельсон, Наполеон Бонапарт и Бисмарк и многие, многие иные. Всех так сразу и не назвать. Их великое множество. Человечество, как мне кажется, богато на таланты и яркие звезды. Да и вообще, история, на мой взгляд, состоит из случайностей и личностей. Мне претит идея Гегеля о каком-то духе времени, как некой сущности. Мне кажется это вздором. Бог даровал нам, людям, свободу воли. И мы сами творим все этой бренной земле. И сами же за это будем отвечать. Ведь ответственность, это оборотная сторона свободы. Хотя отдельные персоны любят подменять свободу вседозволенностью. Это разные вещи.

– Занятно. Но что делать тем, кто не оказался этой самой выдающейся личностью?

– Мало кто из великих знал при жизни, что он велик. Знает, тут как в шутке, чтобы стать классиком литературы, нужно сначала умереть.

– Почему?

– Потому что классику гонорары платить нужно большие. – улыбнулся я. – Людям же, я думаю, нужно жить так, будто это они – та самая личность. И просто стараться, трудиться и пытаться делать все безупречно. Кто знает, может быть, именно они будут восприниматься потомками такой звездой?

Часть 3
Глава 1 // Наглый пингвин

– Папа, смотри, пингвины летят!

– Нет, сынок, пингвины не летают – это симфонический оркестр летит, у них самолет взорвался… вон и рояль, там – справа…

Часть 3. Глава 1

9 октября 1892 года. Гатчина

– Это немыслимо! – воскликнул император, швыряя на стол газету с интервью сына. Точнее, не газету, а иллюстрированное приложение к ней.

– Что именно? – меланхолично спросила Мария Федоровна.

– Жорж! Он опять дал интервью и наговорил там такого!

– А что он такого наговорил?

– Ты читала?

– Да.

– Так чего спрашиваешь⁈

– Просто я там не увидела ничего такого. Наш мальчик терзает наших врагов как может. Причем делает это весьма изящно.

– И все⁈

– Да.

– Он заявил, что бога нет!

– Он заявил, что давайте представим, что его нет. Это мысленный эксперимент, не более.

– Эксперимент⁈ Как ему это вообще пришло в голову⁈

– Победоносцев прислал телеграмму, – произнесла императрица с нетипичным для нее спокойствием глядя на мужа.

– Телеграмму? Странно. Он предпочитает письма.

– Я ему отправила вопрос и попросила ответить скорее. Он написал, что по форме это все интервью ужасно, но по содержанию наш Жорж большой молодец. И что он сумел стравить лягушку со скорпионом[1]. Надолго ли их хватит не ясно, но пока они точно прекратят терзать нашу страну.

– Да? Так и телеграфировал?

Мария Федоровна достала сложенный листик и протянула мужу.

Он принял.

Развернул.

И медленно прочитал, беззвучно шевеля губами.

– Странно. – наконец, произнес он, когда завершил.

– Мой милый, ты просто поспешил.

– Я⁈ – немало удивился муж. Его всю жизнь корили за неторопливость, а тут такой поворот.

– Его выступление многослойной. Сначала бросается в глаза дерзость, почти бунт. Но это лишь декорации. Ты помнишь первое его выступление? Он отказал либералам не в том, что они прогрессивны. Нет. Он отказал им в том, что они наши. Заявив в сущности, что они стараются ради других держав, в отличие от либералов иных стран.

– Да. Я помню. – кивнул император.

– С того момента сложилась ситуация, когда консервативный круги либералов открыто высмеивают. И ситуация накаляется. Их загоняют в угол, как крыс. Травят. И парировать они это не могут. Кто в здравом уме будет слушать заумные беседы о свободе слова и правах человека? Защищаться они никак не могут. И тут Жорж предлагает им цель. Тех, на атаки которых они смогут оправдаться и спастись. Ибо вместе с ним социалистов и консерваторы станут атаковать, которые получили новую игрушку. Понимаешь? Он, в сущности, отправил наших либералов на охоту. И будь уверен – все салоны столицы кипят.

– Кипят?

– Еще как. Дебаты об охоте на этих «слонов». Социалисты же… Как мне доложил утром Зволянский, кружки социалистов – истекают ядом. Но ничего конструктивного. Одни оскорбления, обвинения и чернушные эпитеты.

– Да уж, – покачал головой император, – он умеет потыкать палочкой в эти змеиные кобла. А кто это вообще такие – социалисты?

– Народовольцы. Новомодное их название, хотя по сути своей, тоже самое. Там есть какие-то отличия. Но ей богу, я так толком и не поняла. У меня было ощущение, что это все просто один кипящий котел.

– А… хм… То есть, наш Жорж этими двумя газетными листками смог натравить либералов на народовольцев?

– Именно милый, именно. А раньше либералы были той самой частью нашего общества, которая их активно поддерживала.

– Я, признаться, вынес из этого листка совсем иное. Будто бы он предлагает отказаться от бога, превозносит Наполеона с Бисмарком и вообще какой-то вздор несет.

– Наполеона и, прости господи, Бисмарка он действительно хвалит.

– Вот!

– Но только как людей, что старались ради своего отечества. И в этом я с ним, пожалуй, соглашусь. Не на людях, конечно, а так – приватно. И я бы хотела, чтобы Бисмарк родился в Дании, а не Германии.

– Минни⁈ Ты ли это⁈

– Я последнее время много думаю над тем, куда заводят нас наши дела, – медленно произнесла она. – Посмотри на наш двор. Он стал совсем французским. И это касается не только двора. Мы все больше и больше растворяемся во Франции.

– Вздор! – отмахнулся Александр Александрович. – Мы только приехали из Беловежской пущи. Прекрасные русские места! Какая Франция?

– Ты пил там французский коньяк, общаясь по-французски с подданными. Да, не только. Но изрядно. Жорж в этом прав. Мы ведем себя как туземцы какие-то, что преклоняются перед «белым господином».

– Это он так говорит?

– Говорил. Когда мы ехали с Кавказа. Его бесит то, что у нас английская, французская и германская партии при дворе бодаются за влияние на тебя и интересы соответствующих стран. Но совсем нет русской партии. Выглядит все так, словно мы колония какая-то. Белые негры. Это ведь кошмар! Вот ответь мне, почему при английском дворе нет русской партии, а при русском дворе есть английская?

– Английская партия слаба, – буркнул Александр III.

– Зато безгранично сильна французская. При том, что во Франции даже не монархия. Они открыто выступают с гонениями на членов королевского дома. А мы с ними в десны целуемся.

– Как-как?

– Это выражение Жоржа.

– Мне кажется, что он излишне нагнетает.

– Едва ли… Пока ты, мой милый, ездишь по рыбалкам и охотам, правит твой брат – Владимир, который едва ли не на Елисейские поля отчитывается о своей службе.

– Ты опять за старое⁈ – рыкнул Александр III.

– Сын тоже это видит. И не только сын. Не хочу называть имен, но офицеры на Кавказе…

– Хватит! – рявкнул император.

– Как знаешь, – холодно процедила императрица, изобразив удивительно выражение лица. Этакую смесь брезгливости и равнодушия.

– Минни, милая моя Минни! – спохватился Александр Александрович. – Ты просто злишься на Марию Павловну за ту ее выходку. Когда же ты ее простишь?

– Когда Владимир Александрович подаст в отставку. Со всех постов.

– Ну что за вздор? Он нужен мне!

– Зато ты ему не нужен! Злые языки говорят, что он…

– Минни! – воскликнул император. – Хватит! Прошу!

– Как вам будет угодно, ваше императорское величество. – холодно процедила Мария Федоровна.

– Ну пойми, дорогая, мне просто больше не на кого опереться. Только Владимир держит всех этих мерзавцев в кулаке. Кто вместо него? Кто? Нет, ты скажи! Я жду!

– Наш сын, Жорж. – с едкой полуулыбкой произнесла супруга. – Ники будет править, Жорж – управлять.

– Довольно! Ты… ты что, серьезно? Он же ребенок!

– Михаил Николаевич предложил его оставить на Кавказе. Ради здоровья. Возобновив должность наместника. Я в шутку у него спросила, не желает ли. Он решительно отказался. Когда же я попыталась надавить, он поставил условие – дать ему карт-бланш действовать по заветам Ермолова и иже с ним.

– Серьезно? – удивился император.

– Он говорил предельно серьезно. И я по глазам видела – не бравирует и не шутит. Да и опрос казаков показал – он не только инициировал нападение, но лично отстреливал разбойников. Убивал людей, милый. Не испытав ни малейшего морального терзания. Дурных людей, но… ты понимаешь? Много из наших так себя проявят? Михаил Николаевич, когда я ему этот разговор пересказала, уговаривал, просто умолял меня убедить тебя, милый, поставить Жоржа над Кавказом. Говоря, что через пятнадцать – двадцать лет более преданной престолу и лояльной провинции будет не сыскать.

– Хм… Нет. – покачал головой император. – Его выходки показывают, что он еще мальчишка.

– Как знаешь, – пожала плечами Мария Федоровна. – Если тебе брат важнее родных детей. Притом брат, что постоянно интригует против тебя. А ты ради него, собственных детей…

– Прекрати!

Мария Федоровна фыркнула и вышла, оставив Александра Александровича наедине с самим собой, ну и газетой. Которую, впрочем, перечитывать он не стал.

Просто скомкал и бросил в угол.

Он чувствовал себя отвратительно. Каждый раз, когда она так поступала, его накрывало чувство вины, будто он обидел нежное, хрупкое создание.

А брат…

Боже! Он просто разрывался, не в силах сделать этот выбор. Раньше его Минни так вопрос не ставила. Просто ворчала. Сейчас же, словно на нее что-то нашло. Словно она снова с Марией Павловной поругалась.

– Ох уж эти женщины… – тяжело вздохнул Александр III.

Прошелся по комнате.

Поднял газету.

Разгладил.

И присев на кушетку у окна, начал читать. Добрую половину оборотов он не понимал, да, но слова жены и Победоносцева его зацепили. Ему хотелось увидеть то же самое, что они говорили. Но было сложно. Потому как у него вновь в ушах загудело от злости, когда глаза наткнулись на предложение вывести бога за скобки. Понимал, что это игра. Но терпеть ее было совершенно невыносимо.

Добрую четверть часа бился.

Бросил.

Было бесполезно. Он не мог спокойно это читать.

Поэтому несколько помедлив, император вызвал секретаря и надиктовал ему телеграмму Владимиру Александровичу. Приглашение на рыбалку. Маленькую. Семейную. Ему хотелось понять, какая кошка пробежала между Минни и Марией Павловной. И как-то уже уладить эту ситуацию.

* * *

– Сергей Эрастович, – дружелюбно произнес я, отвечая на приветствие входящего человека, – рад вас снова видеть.

– И я вас, Георгий Александрович. И я.

– Это то, что я думаю? – спросил я, кивнув на большой кофр, который он поставил у стенки.

– Да, хотя… мой долг вас отговорить. Эти люди оступились и сотрудничать с ними не лучший выбор.

Я криво усмехнулся.

При расследовании полиция и жандармы порой выходили не на тех людей. И им не всегда удавалось остановиться вовремя. По разным причинам. Например, опасные обстоятельства всплывали в суде во время публичных слушаний или еще как оказывались обнародованы.

В этом случае человек, отвечавший за расследования, становился козлом отпущения. Тихо-тихо. В большинстве случаев их просто увольняли из органов без права ношения мундира. Иногда – по «третьему пункту», то есть, статье 838 III книги Свода военных постановлений, если были подозрения в умышленности содеянного. Что становилось «волчьим билетом», с которым не брали даже в сторожа. Никто не любил бывших сотрудников, что каким-то образом вызвали сильное раздражение у начальства.

Времена были такие.

Когда была важна тишина и благолепие любой ценой. Пусть все развалится, сгниет и передохнет, но благопристойно.

Мда.

Впрочем, самый сок, конечно, заключался в следующей стадии «замятия» проблемы. Когда следователя не просто увольняли по третьему пункту, а либо после этого убивали, либо по сфабрикованному делу отправляли «далеко и надолго», в расчете, что среди уголовников бывшие сотрудники долго не живут.

Такое случалось редко, но бывало. Особенно в ситуациях, когда вопрос касался каких-то очень влиятельных персон, а человека считали осознанным нарушителем спокойствия. Дескать, нарочно пытался опорочить доброе имя или мстил за что-то.

Подобный подход и философия способствовали совершенно кошмарной коррупции и саботаже по линии полиции. Потому как фактически избавляло людей выше определенного чина от преследования. Оно если и начиналось, то по инициативе монарха. А учитывая тот факт, что эта идея пагубного охранительства исходила от императора… в общем, в стране творилась откровенная жуть. Хотя, конечно, и не 1990-е, так как старались соблюдать определенные приличия и сохранять лицо. А открытую сточную канаву деликатно прикрывали персидским ковром…

– Сергей Эрастович, – улыбнулся я. – Разве они оступились?

– Есть правила, Георгий Александрович.

– Мне, Сергей Эрастович, важны не правила. Мне важно знать, кто у меня ворует. Даже если это кто-то из моих родственников. И мне нужны люди, которые смогут докопаться до истины и настоящих виновников.

– Это опасная игра, Георгий Александрович.

– Я слышал, Сергей Эрастович, что при консервировании мяса очень важно изничтожить все ненужные бактерии. Оттого тушенку и пастеризуют. Ибо если этого не сделать, все сгниет.

– Хм… – усмехнулся Зволянский.

– А тот, кто отведает мяса, попросту издохнет отравившись. Понимаете, о чем я?

– Понимаю, потому и говорю, что это очень опасная игра.

– А разве у нас есть выбор? – спросил я.

Зволянский не ответил.

Я же улыбнулся и кивнув в сторону бильярдного стола, спросил:

– Изволите партию?

– Если только одну. Дела-с.

– Понимаю. Сам урывками играю. Или вот как сейчас – отрабатываю удары. Русская пирамида в этом плане очень хороша. Чуть дрогнула рука при ударе и все…

Сергей Эрастович задумчиво усмехнулся. Он отлично понял намек…

* * *

Бисмарк отложил газету и задумчиво уставился на сына.

Русскую газету.

Ту, в которой опубликовали интервью Георгия Александровича. Ему переводить не требовалось, он языком владел. Причем его человек в Санкт-Петербурге прислал сразу три печатных издания и пространное письмо на десяти листах, подробно описывающее происходящее в российском Свете.

В изданиях было оба интервью великого князя и скандальный фельетон. А в письме ряд выходок Георгия Александровича, включая показательный адюльтер с Зинаидой Гиппиус, расстрел разбойников на Кавказе и охоту, которую он устроил со своими казаками на преступников в столице, подхваченную гусарами. Которые, впрочем, теперь и поэтесс осаждали, словно крепости. Новое веяние моды качнулось в сторону от актрис и танцовщиц к литераторшам. Они стали просто нарасхват, что совершенно выбило их из колеи.

– Какой кошмар, – произнес Отто фон Бисмарк, откладывая письмо.

– Что-то случилось? – спросил его сын, Герберт, все это время листая Internationale Revue über die gesamten Armeen und Flotten – издание, которое с 1880 года регулярно обозревала все армии и флота мира. Являясь одним из самых глубоких периодических площадок такого толка.

– Мой человек в Санкт-Петербург прислал целое досье.

– На кого? – удивился Герберт, так как отцу давно ничего такого не присылали.

– На великого князя Георгия Александровича. Это средний сын русского императора.

– Да, я помню, – кивнул Герберт, – но он же, кажется, умирает от чахотки где-то на Кавказе. Зачем на него присылать досье?

– Уже не умирает, – произнес Бисмарк и хрипло рассмеялся. – Он воскрес и, судя по всему, прихватил с того света нравы чертей.

Герберт нахмурился и отложил журнал.

– Чертей?

– Он вернулся в Санкт-Петербург лишь в июне и за это лето буквально поставил его на уши. Дал даже два интервью, каждое из которых… я не могу слова подобрать. Он сумел провести блистательные атаки на либералов, буквально уничтожив их моральный авторитет. А потом еще и по социалистам прошелся, найдя хитроумный способ выбить их под них табурет. Уверен, что ни те, ни другие не примут и не признают его критику. Но это не важно. Он высказался остроумна в газете с огромным тиражом. Что на это ответят они? Будут плеваться ядом и оправдываться? Смешно. Кроме того, газеты в России не смогу прямо атаковать сына императора. Отчего ситуация станет еще комичнее. Вольтер был бы в восторге от своего ученика!