Текст книги "Наследник империи. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Михаил Ланцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)

Часть 3
Глава 3

17 октября 1892 года. Санкт-Петербург (Георгиевский дворец, бывший Мало-Михайловский)

Я медленно шел и смотрел на автомобили.

Да-да.

Автомобили.

Передо мной располагались Panhard Levassor Type P2D 1892 года – достаточно нелепые, но автомобили в компоновке вполне узнаваемого четырехместного фаэтона.

Два человека сидели лицом вперед, двое смотрели назад.

Компактно.

Не очень удобно, если говорить о заднем ряде. Но это был автомобиль. С двухцилиндровым V-образным двигателем мощностью две – две с половиной лошадиной силы. Мало. Очень мало. Но для такой коляски – за глаза. И по ровной, твердой дороге она вполне уверенно разгонялась до двадцати, может быть даже двадцати двух километров в час. Применительно к проселку и реалиям Санкт-Петербурга с окрестностями можно было рассчитывать на десять – пятнадцать километров в час более-менее стабильно.

И это было сопоставимо с обычной пролеткой.

Только в отличие от конной тяги, эти автомобили могли идти на полном ходу часами. И на одной заправке буквально за три край четыре часа пути добираться от моего дворца до Гатчины, а потом – обратно. Ну, почти. Ему буквально литра-другого не хватало в штатном баке для этого.

Да – не самая надежная штука, прямо скажем.

Но почему нет?

Тем более что я закупил сразу десять штук и планировал организовать на базе своего дворца мастерскую. Так-то ремонтную. Но потихоньку все переделать и довести до ума. Подготавливая будущее производство. Притом тихо, ведь до поры до времени это все выглядело частными играми. Причудами.

Автомобили-то были ой как важны.

Критически я бы сказал.

К тому же имелся определенный пунктик. Меня крепко раздражал тот факт, что при езде в экипаже лошадь постоянно пердит мне в лицо. Или лошади. Такое себе удовольствие…

– Георгий Александрович, – тихо произнес кучер, – мы можем поговорить?

– Да, конечно, – ответил я также тихо и жестом предложил ему отойти в сторону. Он явно не хотел, чтобы французы, которые привели эти автомобили, нас слышали.

– Что-то увидел?

– Вспомнил. В пригороде есть маленькая фабрика, «Арборит» называется.

– Слышал про нее. – кивнул я. – На ней делают водостойкую фанеру и изделия из нее[1].

– Да. Ее владелец в прошлом все носился по округе с идеей большого воздушного корабля. Точнее не скажу, не интересовался, да и не сильно понимаю. Быть может, он вас заинтересует?

– Чем? С этими идеями много кто бегает.

– Он мотор сделал, рабочий. Вроде как пригодный к делу. Но слышал я, что наши министерские его гоняют по инстанциям и голову морочат. Хотя он прям горит. И мотор, он, судя по слухам, был на эти похож. Только больше, не на два, а на восемь цилиндров и много сильнее.

– Хм. Фабрика «Арборит», говоришь.

– Да, крошечная. Там всего человек тридцать или сорок работает. Я однажды туда человечка возил из министерских. Вот он мне и рассказал про фантазера, который им голову морочит.

– Помнишь, где она?

– Как не помнить?

– Поехали.

– Прямо сейчас?

– А чего тянуть? – улыбнулся я. – Заодно эти колымаги проверим.

– А сдюжат?

– Опыт! Это покажет только опыт!

Я хлопнул его по плечу и подойдя к делегации французов, произнес:

– Поехали.

– Что? – удивился представитель компании.

– Проверим ваш товар, заодно презентуем его столице.

С этими словами я подошел к одной из авто. Сел на водительское место и скомандовал:

– Заводи!

Здесь стояла примитивная трехступенчатая коробка передач и я уже поглядел как переключалась. Все остальное собирался освоить на ходу. Надеясь, что мой опыт хоть как-то положительно скажется, благо, что начинал еще в Союзе.

Дернулся.

Заглох.

Еще раз дернулся.

И поехал. Потихоньку работая газом.

Сделал кружок вокруг дворца и прилегающего доходного дома Рукавишниковой. Потом еще парочку.

Остановился.

И скомандовал:

– Все загружаемся по два-три человека в экипаж. С собой берем запасное топливо и ходовые запчасти. Контрольное время – пятнадцать минут. Начали!

И все пришло в движение.

Мы, конечно, в четверть часа не уложились, но минут через сорок выехали. Суета сказалась. Авто требовалось дозаправить. Банки и бутылки для бензина найти, чтобы как-то рассовать его по экипажам. Французы ведь его привезли тупо в бочке. Конной.

Выскочили на Невский.

И пошли.

– Держать дистанцию и скорость! – рявкнул я.

Сидевший рядом кучер ее передал.

Народ же спешно освобождал дорогу, глазея, а лошади пугались моторов. Но не сильно.

Ко мне французы их пустыми притащили. Только один для демонстрации заправили. Прямо с корабля. Цепляли в упряжку и тащили лошадьми.

Зачем?

Так опасались реакции властей. Шумно же. А мне было важно это все проверить. Ну и эпатаж. Куда уж без него? Считай, первый автопробег в России участвовал. Обогнув Адмиралтейство, мы выехали на Невский. По нему добрались до Невы, заехав за Московский вокзал, и вдоль нее покатили на юг, пробираясь к фабрике.

Быстро.

Прям даже как-то удивительно быстро, по сравнению с конными экипажами. На булыжной мостовой меня, конечно, немало трясло. Но вновь почувствовать себя за рулем было бесценно.

В какие-то моменты даже казалось, что все это чертово наваждение ушло и я вновь живу. Там. Дома. В будущем. А эпизод с мексиканцами закончился просто неприятной травмой.

Но нет.

Мгновение спустя каждый раз что-то случалось, возвращая меня на землю. То на кучу конского навоза наеду и экипаж сильно качнет, то придется резкий маневр совершать, объезжая кого-то случайно вышедшего или выехавшего на дорогу. Но даже так я наслаждался. И запах бензина будоражил, как и выхлопа…

Часа через три мы добрались до этой самой фабрики.

С гулом моторов.

Подкатили такие к воротам. Выходим.

А из ворот рабочие выглядывают, рассматривая нас как диковинок.

– Здесь, что ли? – спрашиваю кучера.

– Здесь. Точно здесь.

Я вышел из экипажа и отдал приказ главе французской делегации.

– Проверить аппараты. Заправить. Вскоре поедем обратно.

Тот молча кивнул.

Автопробег длиною порядка сорока километров по столице Российской империи был то, что ему нужно. А именно яркой и мощной рекламной акцией. Тем более сын императора сам за рулем преодолел это расстояние. Он уже даже представлял плакаты. Предвкушал славу и заказы. Это было настолько отчетливо видно на его лице, что я даже невольно хохотнул.

Хлопнул ободряюще его по плечу и пошел к фабрике.

– Где владелец? – спросил я у работников.

Но это было излишне. Тот уже бежал, вытирая руки. Возился в каком-то станке.

– Вы владелец фабрики? – спросил я подходя.

– Да, ваше благородие, – ответил он, не узнав меня и отреагировав на флотский мундир лейтенанта.

– Как зовут?

– Огнеслав Степанович.

– Огнеслав? – удивился я. – Какое странное имя.

– Сербское. Костович я, Огнеслав Степанович. Что вам угодно? Вы хотите сделать заказ?

– Мне сказали, что у вас есть работающий восьмицилиндровый мотор, сделанный якобы для дирижабля. Это так?

– Так, истинно так.

– Я хотел бы на него взглянуть.

– А с кем, простите, имею честь?

– Лейтенант имперского флота, великий князь Георгий Александрович. – произнес я и… зря я это сделал.

Бедолага побледнел и даже покачнулся. Пришлось схватить его за плечи, чтобы удержался на ногах.

– Что с вами?

– Сплю мало, ваше императорское высочество.

– Ничего-ничего, благородием тоже можно, я же лейтенант. Впрочем, неважно. Веди. Показывай.

– А это, Георгий Александрович, что? – спросил Огнеслав Степанович, кивая за мое плечо на моторные экипажи.

– Автомобили. Люблю, знаете ли, технику. Всякую…

Он кивнул.

Нервно… и с минуту разглядывая автомобили, все же заставил себя отвернуться и пойти внутрь – в здание фабрики. Там в дальнем углу его двигатель и лежал, прикрытый ветошью. Он ее скинул, и я с немалым скепсисом выгнул бровь.

– Рабочий? – спросил я.

– Рабочий.

– Заводите, поглядим.

Он засуетился, а я боролся с разочарованием на своем лице, чтобы раньше времени не смутить человека. Ибо конструкция перед моими глазами предстала просто фееричная.

Да – восемь цилиндров.

Факт.

Причем оппозитных. Но дальше… дальше начиналось что-то довольно странное.

Все эти цилиндры располагались камерой сгорания внутрь, но не объединялись в пары, как позже поступали. Кривошипа как такового не было, вместо этого от поршня шел шток, что качал коромысло. И вот от этого коромысла уже шел привод на коленчатый вал, расположенный открыто и над мотором.

Выглядело весьма ажурно.

Я бы даже сказал, что сон разума, но Огнеслав Степанович на удивление двигатель завел. А потом дал на него нагрузку.

– И какую мощность он развивает?

– От шестидесяти до восьмидесяти лошадиных сил.

– СКОЛЬКО⁈ – ахнул я.

Он повторил.

– Потрясающе! Просто потрясающе! А ресурс?

– Простите, не проверял.

– Через неделю приеду к вам еще раз. Поговорим про двигатель. Меня он очень заинтересовал.

– Вы поможете мне построить дирижабль? – с надеждой спросил он.

– Поглядим. Но этого двигателя, очевидно, для него недостаточно. Разве что игрушку для потех строить. Нет, дирижабли – хорошая штука. Но без моторов мощностью хотя бы в двести – триста лошадей к ним не стоит подступаться. И материалов конструкционных для них покамест нет. Ваш арболит не выдержит. Нужен алюминий. Много алюминия.

Он нахмурился.

– Вы не кисните, не кисните. – ободряюще хлопнул я его по плечу. – Живы будем – сделаем. А пока этот мотор сам по себе очень ценен. Вы даже не представляете настолько. Хотя в таком виде, конечно, он малопригоден. Впрочем, не будем спешить. Надо подумать…

Всю дорогу обратно я был погружен в мрачные мысли.

На дворе шел 1892 год. И этот бедолага уже который год ходит кругами, пытаясь пробиться через наших чиновников. А им плевать. Просто плевать. В США и Великобритании Огнеслав уже свой двигатель запатентовал, а у нас даже этого не делали, не придавая значения.

Хотелось крови.

И ладно бы прожектер.

Таких хватало, но Огнеслав и арборит этот придумал, наладив производство. И несколько новых станков. Сам. И не только придумал, но и сделал. Могли бы хоть из любопытства взглянуть.

Но нет.

Впрочем, меня немало удивляло еще и то, что Альфред Нобель умудрился это все прозевать, как и его браться. Довольно пытливые и ловкие особы. Бензин же стоил сущие копейки. Натурально. Ибо никто был даром не нужен, в отличие от керосина.

– Георгий Александрович, – осторожно спросил представитель французской компании, ехавший обратно рядом со мной, – вы так печальны. Неужели наши самобеглые коляски вас так разочаровали?

– Нет. Все нормально.

– Но что же?

– О, не переживайте, это вас совсем не касается.

– Вас расстроило посещение фабрики?

– Не совсем, но, прошу меня простить, я теперь на службе и высокопоставленных чиновников матом прилюдно крыть не должен.

– А хочется? – улыбнулся представитель компании.

– Давайте не будем развивать эту тему?

– Как вам угодно. Но если хотите, можете рассказать. Мы и сами нередко сталкивался с дурными чиновниками. Порой кажется, что они пьяны и совсем не понимают, что творят.

Я промолчал.

Откровенничать с французом не имело никакого смысла. И так сказал лишнего. Просто насупился сильнее и сосредоточился на дороге…

Доехал.

Осмотрел автомобили после автопробега. И оставив французов обслуживать технику, отправился к себе.

Хотелось помыться.

Выпить.

И заснуть, не думая ни о чем. Слишком уж меня задел эпизод с этим изобретателем. Движок, конечно, был довольно габаритен и весил двести сорок килограмм, но мариновать его годами и ни к какому делу не пристроить было чудовищным преступлением. И у меня прямо руки жгло от желания написать Зволянскому с просьбой выяснить кто препятствовал.

Зачем?

Чтобы их уничтожить. Стереть в порошок. Не оставить от них даже старым подметок.

Понимал – не стоит.

Понимал – беда не в людях, а в системе. Или нет? Или система и состоит из людей?

В общем – меня терзало и колотило внутренним штормом, когда я поднимался к себе, когда увидел Евгений Аркадьевич, поджидающего меня в приемной.

– Георгий Александрович, – чинно произнес он. – Пакет от Макарова.

– Благодарю. Нужен какой-то ответ?

– Нет. Только доставить. Честь имею, – кивнул он и вышел.

Я прошел к себе в кабинет и открыл конверт.

Не сразу.

Сначала распахнул окно, надел респиратор и резиновые перчатки. Очень уж что-то мне этот визит не понравился. Впрочем, зря. Ничего опасного внутри не наблюдалось.

Только заверенная копия бумаг на меня, которые Степан Осипович направил в Адмиралтейство. И его сопроводительное письмо.

В чем суть?

Мой морской ценз был невелик.

На фрегате «Генерал-Адмирал» я прошел в общей сложности пять месяцев. Еще столько же набежало на фрегате «Память Азова». Итого десять.

Всего десяти.

А для производства в лейтенанты требовало сорок. Да. Император заменил награждение орденом, производством в чин, заодно повысив награду. Но это ситуации не решало, ибо ценз у меня совокупно был совершенно смехотворен. С таким я лет десять или более того мог мариноваться в лейтенантах.

Степан Осипович сделал ход конем.

Для начала он мне засчитал в ценз переход на крейсере «Адмирал Корнилов». Я там плыл пассажиром семь месяцев, но он записал, что несмотря на болезнь, я проводил океанографические исследования.

Дальше больше.

Я ведь получал домашнее образование и просто сдал экзамен на мичмана. Поэтому он самым незамутненным образом взял весь срок навигации императорской яхты за последние лет десять и оформил его мне как плавание кадетом и гардемарином.

Ну а что?

Формально никаких претензий. Учился? Учился. Плавал? Плавал. По своей индивидуальной программе, но это не важно. Сын императора же. Хуже того проверить сколько реально дней я провел на императорской яхте – никто не мог. Просто, потому что учета этому не велось.

Так что Степан Осипович буквально из воздуха нарисовал мне шестьдесят семь месяцев морской практики. Совокупно. Что устраняло всякие претензии по недостаточному цензу. Ну и снимало немало проблем, связанных с получением следующего чина.

Некрасиво?

Факт.

Но это было не так уж и важно. Выглядя в целом неплохо. С натяжками и подтяжками, но неплохо.

Как отреагирует адмиралтейство я не знал, но это все задумала мама и скорее всего она договорилась с кем нужно. Такие мелочи ведь лично генерал-адмиралом не решались. Здесь вообще царствовали делопроизводители в пыльных очках…

Впрочем, не все гладко.

В сопроводительном письме Степан Осипович просил меня что-нибудь изобразить в виде статьи, чтобы оправдать семь месяцев океанографических исследований. Ссылаясь на то, что это единственное серьезное уязвимое место во всей легенде и его нужно прикрыть…

[1] «Арборитом» в 19 веке называлась многослойная фанера, склеенная клей-цементом.

Часть 3
Глава 4

5 ноября 1892 года. Санкт-Петербург

Макаров степенно огладил бороду, садясь за стол. Заседание Русского географического общества начиналась.

– Степан Осипович, прошу, – произнес вице-председатель общества Петр Петрович Семенов-Тян-Шанский, – вы просили этой встречи, вам и слово.

– Благодарю. – кивнул Макаров. – Вопрос касается моего подопечного, флаг-офицера, известного вам как великий князь Георгий Александрович. За время своего путешествия на фрегате «Адмирал Корнилов» он проводил океанографические наблюдения.

– Мы слышали, – с едкой усмешкой произнес Юлий Михайлович Шокальский, имевший чин капитан по Адмиралтейству.

– Зря вы улыбаетесь, – покачал головой контр-адмирал. – Я ходатайствовал о зачете плавания в ценз не зря. Он изложил до крайности занятные наблюдения.

– И для этого вы собрали нас?

– Прошу, – произнес Макаров и пустил по кругу папку с подшивками нескольких листов. Каждому участнику заседания – своя копия. – Здесь наброски статьи.

– Что это за игра? – спросил Петр Петрович. – Скажи прямо. Мы ведь не против. Мы поддержим… хорошего человека.

– Как это ни странно, но это не игра.

– Серьезно? – ехидно улыбнулся Семенов-Тян-Шанский.

– Взгляните на материалы, которые я вам передал.

– Степан Осипович, – с усталой улыбкой произнес Петр Петрович. – Мы все понимаем. Но… – произнес он и игриво скривился.

– Поймите меня правильно, Петр Петрович, – степенно произнес Макаров. – Ко мне обратилась лично императрица, чтобы я урегулировал вопрос с цензом.

– Что и требовалось доказать. – улыбнулся Шокальский.

– Не спешите делать вывод. – остановил его контр-адмирал. – После того, как я зачел ему океанографические наблюдения, я попросил его что-нибудь изобразить. Ну хоть что-нибудь для успокоения бюрократов. Пусть даже полную чушь. Главное, чтобы была бумажка. И когда он написал… я был поражен до глубины души.

– Да что вы говорите? – еще шире улыбнулся Семенов-Тян-Шанский.

– Оказалось, что он действительно вел наблюдения. Серьезно. Поглядите на материалы, что я вам раздал.

– Поглядим, господа? – с издевкой спросил Шокальский, преподававший в Николаевской морской академии.

– Отчего же не поглядеть… – хохотнул климатолог Александр Иванович Воейков.

Они нехотя взяли бумаги, а Макаров, параллельно начал вещать, поясняя…

О том, что я пошел на уловку, Макаров не знал.

Первой лежала обычная карта, контурная.

Второй я положил аппликацию – вырезал с копии первой карты очертания материков или их фрагментов и сложил из них мозаику. Изобразив что-то в духе Гондваны.

Третьей я вновь положил обычную контурную карту, только обозначил на ней траектории движения материков.

Банально?

Очень.

Но эту гипотезу выдвинули лишь в 1912 году. В 1892 году же доминировала теория Эдуарда Зюсса, согласно которой кора может лишь подниматься и провисать. Из чего делался вывод о неизменности морей и океанов. Потому как поднятия и провисания не могли быть по-настоящему масштабными. Нахождения же в горах древних моллюсков объяснялось в лучшем случае Всемирным потопом.

Чтобы это доказать, я взял карту обмеров глубин в Атлантике, которые в 1870-е годы проводил «Челленджер» с помощью лота. И показал явные аномалии в ее центре, указывая на то, что там весьма вероятно проходит подводный горный хребет.

А дальше предлагал развить метод Колладона для обширных замеров. Ну а что? Человек еще в 1820-е годы с помощью секундомера, подводного колокола и слуховой трубки замерял скорость прохождения звука в воде.

Понятно – примитивно. Но сам принцип. Издавать звук и замерять его отражение. Он распространяется в разных слоях воды по-разному, поэтому я предлагал провести опыты. И построить мало-мальски современный прибор, все ж не 1826 год…

– Если мне не изменяет память, – произнес Александр Иванович Воейков, – еще Фрэнсис Бэкон подмечал сходство очертаний Африки и Южной Америки. А потом Антонио Снидер-Пеллигрини рисовал карты с Атлантидой, объясняя это потопом. Наука, господа, требует не сходства берегов, а механизма. Где та сила, что двигает материки, точно пушинки? Его императорское высочество, насколько я понял, не указывает на нее, а лишь предлагает проверить эхом глубины. Но без механизма – это лишь остроумное умозрение.

Шокальский, поправив пенсне, возразил мягко, но уверенно:

– Александр Иванович, но разве мы не можем сначала зафиксировать факт, а потом искать причину? Кроме того, если эхолокация, предложенная лейтенантом Романовым, окажется действенным средством и покажет существование срединных подводных хребтов там, где он предполагает, то…

– То это мало что доказывает. – перебил его Воейков.

– Пусть так. – кивнул Шокальский. – Но даже если она ничего не доказывает, у нас останется метод эхолокации.

– Если он возможен. – вновь заметил Воейков.

– Опыты Колладона действительно позволяют предположить его действенность. Звук в воде распространяется отлично. Нужно просто научиться с ним работать. Даже если его императорское высочество предлагает сущий вздор с дрейфом материков, то сама идея эхолокации блестящая.

– Юлий Михайлович, – нервно произнес Воейков, – я ничуть не против эхолокации, я против поспешных геологических выводов. Одно дело – измерять глубину звуком, другое – утверждать, будто Индия приплыла к Азии. Геология, батюшка, есть наука о вертикальных движениях. Поднятие и опускание – да. Горизонтальные сдвиги на тысячи верст – простите, это против всех наблюдаемых законов.

Чернышев, геолог с обветренным лицом, до сих пор молча рассматривавший карты, не отрывая головы, заговорил:

– Доктор Вебер еще в 40-х годах показал, что каменноугольные слои Аппалачей и Британских островов идентичны.

– Но теория Зюсса… – начал заводиться Воейков.

– Господа, – перебил начинающийся спор Семенов-Тян-Шанский, – прошу заметить, что мы оживленно спросим о статье, которую считали смехотворной фикцией еще четверть часа назад. Сейчас же вы, Александр Яковлевич, требуете от молодого офицера ответов на вопросы, над которыми ученые бьются многие годы, если не века. Его императорское высочество не претендует на законченную теорию, он, как я понял, делает любопытные наблюдения и предлагает способ их проверить. Это, как мне кажется, само по себе заслуживает одобрения. Разве нет?

– Пожалуй, – нахохлился Воейков.

Макаров, сидевший неподвижно с непробиваемым лицом, демонстративно зашуршал бумагами, привлекая внимание.

Все на него посмотрели.

Он кашлянул и произнес ровным, адмиральским тоном:

– Господа, выслушав его рассуждения, я задался теми же вопросами, что и вы. И особенно вы, Александр Яковлевич. И… а, вот же. – достал он из пачки нужный листок. – И он ответил на мои возражения.

– А почему он лично не явился? – с легким раздражением спросил Воейков.

– Он не хотел нам мешать, заявив, что в его присутствии вы не сможете обсуждать свободно.

– Скажи на милость, – широко улыбнулся Петр Петрович.

– Георгий Александрович мне сказал, что теория Зюсса совсем не выдерживает критики и разбивается достаточно элементарно. Она предполагает, что отдельные участки коры провисают и опускаются, что приводит к их затоплению. Если это так, то горные массивы, что подходят к морям, должны плавно опускаться. Ведь кора в этом месте начинает провисать «как бельевая веревка». Так?

– Допустим, – нехотя кивнул Воейков.

– Если мы посмотрим на Каледонские горы в Шотландии и горные структуры Скандинавии, то увидим совсем другую картину. Они выглядят как разорванный лист. Без проседания.

– Любопытно, – медленно произнес Александр Яковлевич, – но это лишь предположение.

– Не только, – возразил Феодосий Николаевич Чернышев. – Каледонские структуры в Шотландии и в Скандинавии не просто похожи. Они идентичны по составу, по возрасту и по последовательности слоев. Но между ними Северное море. Мы всегда объясняли это тем, что некогда существовал сухопутный мост, который впоследствии опустился. Но откуда взялись базальтовые скалы, расположенные между Каледонскими структурами и Скандинавией?

– Разве это доказывает ошибочность теории Зюсса? – выгнул бровь Воейков.

– Господа, – вновь вмешался Макаров, – второй тезис Георгия Александровича заключался в том, в Индии обнаружены ледники. Уже полвека как. Близко к экватору, что само по себе странно. Но интересно и другое – ледниковый след в Европе идет с юга на север или с юго-запада на северо-восток, а так – в Индии – с юго-востока на северо-запад. Мы пока никак это объяснить не можем. Однако если допустить, что материк сейчас был в прошлом южнее и повернут иначе, то все встает на свои места.

Воейков задумался.

Молча.

Скорее даже с каменным лицом, потому что он регулярно и сам твердил об аномалии индийских ледников.

Петр Петрович Семенов-Тян-Шанский же спросил:

– Что-то еще?

– Горы, господа. Точнее, их образование. Теория Зюсса это объясняет не вполне внятно. Подъем и подъем. Но чем он вызван неясно. Георгий Александрович же предполагает, что вся земная кора разделена на плиты, которые плавают по мягкой магме и горы образуются в местах таких стыков. Там, где они пытаются наехать друг на друга вверх выходят осадочные породы, в том числе древние. Там, где расходятся – повышается вулканическая активность и формируют массивы из магматических пород. Этими же подвижками он объясняет и землетрясения.

– Боже! – воскликнул Воейков. – Но почему они двигаться-то должны⁈

– Я тоже это спросил, – улыбнулся Макаров. – И он мне очень занятно ответил. Представьте, говорит, застывший жир в кастрюле с наваристым супом. А потом начните кастрюлю эту раскручивать, имитируя неравномерность из-за влияния Луны.

– Приливы и отливы, – произнес Чернышев.

– Именно. – улыбнулся еще шире Макаров.

– Элегантно, – кивнул Воейков.

– Вам нравится? – удивился Макаров.

– Господа, вы отлично знаете, что я постоянно говорю о странности индийских ледников. О том, что они аномалия. А тут приходит человек, который выдвигает гипотезу, которая увязывает и аномалии горных массивов, и неясное происхождение подводных хребтов, а обмеры «Челленджера» позволяют их действительно предположить, и землетрясения, и раковины древних моллюсков высоко в горах. Это, я вам скажу, весьма элегантно.

– Шокальский негромко рассмеялся, а потом произнес:

– Александр Иванович, я не верю своим ушам. Вы, главный скептик нашего собрания, хвалите гипотезу за элегантность?

– Не делайте из меня пугало, – буркнул Воейков. – Эта гипотеза достойна признания. Впрочем, признание еще не есть ее доказательство. Что совсем не мешает ее обсуждать. И да, я соглашусь со Степаном Осиповичем. Георгий Александрович смог и меня поразить до глубины души. И эти семь месяцев были записаны в ценз более чем честно…

Дальше уже было техники.

Меня избрали в члены-корреспонденты общества с очень осторожной формулировкой «За проявленную инициативу в области океанографических исследований и готовность содействовать Обществу в сборе наблюдений во время морских плаваний». Никаких гипотез и дрейфа материков.

Однако в печатном издании общества мою статью опубликовали. Да как! Сам мой текст отредактировали, чтобы он соответствовал академическому формату этих лет. Ну и дополнили материалом, чуть ли не вдвое большим. Александр Яковлевич Воейков писал про ледники, а Феодосий Николаевич Чернышев – про геологию.

Получилось монументально.

Прям очень.

Но прежде статьи в Николаевской морской академии по представлению Шокальского произошло совещание. Закрытое. О котором я узнал постфактум. На котором была утверждена комиссия для разработки прибора для эхолокации дна.

Я же сидел и стыдился.

Снова.

Мне было ужасно неловко лишать изобретателей их открытий сверх необходимого. Но тут, увы, это единственное, что мне пришло в голову. Так-то я в прошлом мало интересовался темой океанографии. Не до того. Вот и изобразил, что смог.

Собственно, я и не пошел на заседание из-за того, что опасался начать краснеть. Мне и Макарову рассказывать про его колпачок было тем еще испытанием. Но то приватно. То еще терпимо. Здесь же пришлось бы выйти «под софиты», и с невозмутимостью врать о том, что это все придумал я…

Фу.

Впрочем, может быть, я когда-нибудь и привыкну к этой неловкости. В конце концов, не для себя стараюсь, а ради Отечества. Вот. Главное, избегать в будущем всей этой шумихи с «я» – «я» – «я» и использовать максимально аккуратные формулировки…