Текст книги "Наследник империи. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Михаил Ланцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)

Было стыдно.

Но стрельбы, на которых он заметил странности, случились осенью. Поэтому сам контр-адмирал едва ли мог понять неловкость момента. Он слушал, почти не перебивая.

Дальше я рассказал ему про то, что закаленную часть снаряда можно делать не острой, а тупоголовой. Умеренно, разумеется. Что позволило бы приводить снаряд к нормализации.

Ну и в самом конце достал бумаги с набросками и обоснованием аэродинамического колпачка. Который позволял бы дольше снаряду сохранять скорость и иметь лучше настильность.

– Это все ужасно любопытно, Георгий Александрович, – сказал Макаров, когда я закончил, – но что вы хотите от меня? Совета я вам не дам, тут проверять нужно.

– Именно, Степан Осипович. Именно проверять. А совет мне нужен вот в чем. Как сие можно сделать так, чтобы наши заклятые друзья и тем более враги не узнали прежде времени?

– Отчего же такая тайность?

– Удивишь – победишь, когда-то сказал Александр Васильевич Суворов. Я вообще считаю, что чем меньше наши враги знают о наших кораблях, тем лучше. Была бы моя воля – я бы старался даже занижать официальные показатели. Пусть лучше думают, что мы корыта строим и жеванной бумагой стреляем. Проще будет их подловить во время войны и удивить.

– Интересно, – хмыкнул Макаров. – Никогда не слышал такого мнения. – Вас уже зачислили на должность после возвращения с лечения?

– Пока нет.

– Плохо. Завтра же попробую навести справки.

– Буду признателен, хотя без санкции моего родителя и в особенности Алексея Александровича едва ли что-то выйдет. А он не горит желанием видеть меня снова на флоте. Так что пока я могу только как частное лицо действовать.

– И вас, как я понимаю, это противодействие генерал-адмирала не остановит?

– Я же пришел к вам.

– И много у вас идей?

– Много. Например, цепной досылатель.

– Цепной?

– Вы видели когда-нибудь велосипедную цепь?

– Разумеется.

– Ее звенья можно сделать с наплывами так, чтобы она в одну сторону гнулась, а в другую – нет. Так что, разматывая ее с вала, мы будем получать прямую штангу. Но, как вы понимаете, здесь та же самая беда. Очень важно раньше времени не «слить» технологию англичанам.

– Вы думаете, что мы с ними все же будем воевать?

– Кто знает? – пожал я плечами. – Но война на Дальнем Востоке нам обеспечена почти наверняка. И мне очень не хотелось бы, чтобы новейшие японские корабли, построенные англичанами, содержали наши новинки и изобретения. А о том, что Туманный Альбион подготовит им флот по самому лучшему разряду сомнений лично у меня нет. Хотя дядя иного мнения.

– Много кто иного мнения. – согласился Макаров.

– Но не вы?

– Не знаю, – неуверенно произнес он. – Теперь не знаю. Ваши слова меня немало взволновали…

Часть 2
Глава 7

6 августа 1892 года. Санкт-Петербург

Я скучал.

Занимался с бумагами и скучал, ожидая развития событий.

Все эти вояжи по городу были не просто так. Я специально выстраивал маршруты так, чтобы проезжать дворами да закоулками. И высматривал потенциально удобные инциденты.

Зачем?

Так отличная же рыбалка!

Позволяя мало-помалу наловить магазинов, мастерских и прочих интересных объектов себе под руку. Под крышу в лице меня.

Вкусные и сочные объекты, вроде Фаберже давно были у всяких уважаемых людей, но так их и не трогали. Щепали только тех, кого было можно.

Мелочно, конечно, так работать.

Но я брал под свое крыло не всех, формируя высокотехнологичный кластер, если так можно выразиться. Все равно он из местных почти никого не интересовал. Они жили в куда более простой и банальной реальности, крышуя привычные и понятные им объекты.

Казаков с Кавказа я забрал просто. Сказал маме:

– Они поедут со мной.

Она ответила:

– Хорошо.

И все на этом.

Дальше уже меня бюрократия меня не трогала. Левицкий, как «старший офицер», решал все вопросы по санаторию, все ж таки лейб-медик – лицо очень высокого полета по меркам Аббас-Тумани.

Ну а что?

Я мог себе позволить такой жест.

Сыну царя было положено тридцать три тысячи рублей ежегодно до совершеннолетия. Потом – сто пятьдесят. Мой предшественник, как и все дети Александра III, воспитывался в аскезе и спартанских условиях, поэтому свое содержание тратил минимально. И к 1892 году на счету у меня скопилось за четыреста пятьдесят тысяч.

По меркам этих лет – огромные деньги!

На их фоне те две тысячи империалов, которые я выбил из разбойников, казались сущей мелочью. Чем-то несущественным. Содержать же дополнительно семь бойцов… на моем бюджете это, казалось, совсем не отразилось. А польза от них оказалась великая. Если бы не они, едва ли я смог бы проворачивать все это шоу и брать кого-то под теплое крылышко…

Но вот уже второй день я работал с бумагами и ждал развитие последней истории. Очень уж заинтриговала меня оптическая мастерская. Прямо губу раскатал похлеще волка при виде вкусной и полезной бабушки.

И тут – визит.

– Георгий Александрович, к вам Сергей Эрастович Зволянский, – ровным тоном произнес слуга, хотя чувствовалось что-то нервозное. – Просить?

– Да, конечно. – ответил я.

Люди такого профиля и полета из просто так в гости не приходит. Секретарь при директоре Департамента полиции, занимающий приличную должность по «четвертому отделу», то есть, делопроизводству, которое занималось дознанием. И вообще – по сути – если не правая, но уже, без всякого сомнения, левая рука главы российской полиции. Хотя тяжелых должностей и чинов он пока не имел, хотя влиянию его это не особенно мешало.

В будущем, как я читал в свое время, причем не сильно отдаленном, он и сам станет главой полиции. Причем, работавший хорошо, в отличие сменившего его в 1902 году Лопухин, который в силу либеральных взглядов натурально развалил все, что смог в считаные месяцы.

Может, я и ошибался.

Может.

Поэтому расстегнул кобуру и взвел курок револьвера.

В остальном – продолжил работать с бумагами. Рисовал Макарову кое-какие наброски. Прикидывая узор нашего предстоящего разговора.

Стук в дверь.

Мой оклик.

И секретарь пропустил ко мне гармонично сложенного мужчину с большой залысиной и ухоженной растительностью на лице, вошел ко мне в кабинет. Ничего запоминающегося. Так глянешь на улице и не придашь значения. По внешнему виду он прекрасно вписывался в эпоху, растворяясь в ней совершенно.

– Рад вас видеть, Сергей Эрастович, – произнес я, вставая и выступая из-за стола.

– И я рад знакомству, Георгий Александрович. – встречно произнес он.

Мы пожали руку друг другу. Внимательно рассматривая холодными, цепкими взглядами.

– Прошу, присаживайтесь. – указал я ему на вполне уютное кресло. – Увы, гостиная еще не готова, так что приходится принимать вас в кабинете. Дворец еще отделывают, но родители настаивают на том, чтобы я жил либо в Зимнем, либо тут. Считают, что невместно снимать жилье.

– Снимать жилье небезопасно, – отметил Зволянский.

– О, пустое, – махнул я рукой. – Наоборот – такой дворец охранять намного сложнее. Слишком большой периметр и много людей. А каждый человек – это риск. Нужно внимательно отслеживать жизнь всех. Проигрался кто-то? Его на этом легко могут поймать, вынудив оказать «услугу малую».

– Хм… вы интересно мыслите, Георгий Александрович. – вполне благодушно произнес Сергей Эрастович.

– Сам факт того, что вы ко мне зашли, тоже интересен. И на мой вкус – куда больше, чем досужие разговоры об организации охраны режимного объекта.

– Режимный объект, – повторил Зволянский, буквально смакуя.

– Если не секрет, что вас привело ко мне?

– Инцидент с Давидом Абрамовичем Зальцманом. – спокойно произнес он. – Один из сотрудников увлекся и решил воспользоваться своим положением для личных целей. Проигрался и попытался таким образом вытрясти немного денег, надеясь, что Давид вернет плату за «ненадлежащим образом сделанный товар» по заказу супруги этого сотрудника. Прискорбно, но так бывает.

– Человек слаб, – развел я руками. – И что с ним?

– Отправил его с инспекцией на Сахалин. Для начала. Пускай годик-другой комаров покормит и подумает над своим поведением. Да и дело полезное.

– Признаться, не понимаю, зачем на том острове вообще каторгу развернули. Это ужасно не рационально.

– Вы думаете? – повел бровью Сергей Эрастович.

– Сахалин – это остров, но ближайший к нашему материку. Настолько близко, что хоть дамбу отсыпай под дорогу, силами тех же каторжан. Но главное не это, а то, что на юге Сахалина есть достаточно просторная бухта, которую не сковывает на зиму льдами.

– Вы уверены?

– Так нам рассказывали, когда преподавали географию. Как говорится, за что купил, за то и продаю. – развел я руками. – И на мой взгляд, обустройство на юге Сахалина военно-морской базы и торгового порта для России крайне ценно и важно. Особенно если удастся связать его дамбой с материком, пустив по ней железную дорогу на Хабаровск. Каторгу же… даже не знаю… какой смысл в ней там?

– Георгий Александрович, – осторожно произнес Зволянский, – это все удивительно интересно, но… понимаете, мне по долгу службы нужно приглядывать за великими князьями. И вы по возвращении с Кавказа ведете себя очень странно.

– Не похож на прочих великих князей? – улыбнулся я.

– Совершенно. Вот скажите на милость, зачем вы эту всю возню затеяли с Зальцманом? А ведь он не единственный. Вы, как мне кажется, словно что-то пытаетесь собрать… но я пока не могу понять логики.

– Техногенный кластер.

– Что, простите?

– Дело Зальцмана отлично легло в нишу того конгломерата, который должен будет выпускать перспективное оборудование для нашей армии и флота.

– Для армии и флота? Мастер по очкам? – немало удивился визави.

– По линзам, Сергей Эрастович, по линзам. Если все сложится, он будет у меня выпускать оптические прицелы для нужд артиллерии. И не только. Он ведь сам линзы для очков вытачивает по рецептам и полирует, делая это отлично. Это то, что мне нужно.

– Однако! – улыбнулся Зволянский.

– А что делать? – развел я руками. – Дело долгое, дело сложное. Впрочем, думаю, вы отлично понимаете это и сами.

– Вполне, – кивнул визави. – Но вы не афишируете свои цели. Это, признаюсь, наводило меня на пасмурные мысли.

– Наши заклятые друзья охотно будут мешать всему разумному и созидательному в нашей стране. Да-с. Поэтому я и желаю сохранять определенную тайность своих дел.

– Заклятые друзья, – снова посмаковал это название Зволянский, – вы просто сыплете меткими оборотами.

– И едкими. – улыбнулся я. – К слову, Сергей Эрастович, если вам это не претит, то мы смогли бы сотрудничать.

– Мы? Как же? – нахмурился Зволянский.

– Не подумайте ничего дурного. Я тут прочитал рассказы Конан Дойла о приключениях сыщика – Шерлока Холмса. И меня, признаться, это очень зацепило как идея. У нас же в обществе скверно относятся к вам и вашим делам. Нос воротят. Считают чем-то низким. А о том, что именно вы и подобные вам люди стоят между мирной жизнью и мерзавцами всех мастей. Об этом мало кто задумывается. Вот я и подумал, что было бы славно перевести на русский и как можно шире распространить всякие произведения, прославляющие сыск. Романтизирующие его. А если выйдет, то и подобрать толковых студентов, жаждущих жить с пера, и пойти дальше – начать заказывать им рассказы, повести и романы о наших сыщиках и разведчиках, которые своим неприметным трудом спасали раз за разом Отечество.

Зволянский внимательно на меня посмотрел. С каким-то подозрением и… неверием что-то.

– Я что-то не то сказал?

– То, но… я не ожидал этого услышать.

Я открыл ящик стола. Порылся там и достал листок, исписанный аккуратным почерком.

– Вот, я попробовал составить перечень произведений, которые могли бы нам помочь на первых порах. Пока мы найдем подходящие таланты среди молодых литераторов.

– Символистов и декадентов? – усмехнулся Сергей Эрастович.

– Нет, – решительно покачал я головой. – Это все пустое. Лишь тумана наводят. Надо искать живых людей, которые не стесняются своего существования на этой бренной земле.

– Вы знаете, Георгий Александрович, все это просто отлично. Нет, без шуток, замечательно. Но как мы сделаем эти книги популярными? Ведь если люди их не станут читать, то грош цена им. И все труды насмарку.

– Нужно их запретить. – улыбнулся я. – Публично: с помпой и скандалами. А потом самим «из под полы» распространять.

– Что, простите?

– Как декаданс стал популярным? Очень просто. Он гоним. А запретный плод сладок. Хотите потушить упадок и привлечь внимание к чему-то созидательному? Создайте запретительную шумиху вокруг нужной нам литературы, и студенты побегут ее читать.

– Вы думаете? – улыбнулся Зволянский.

– Никогда заранее этого точно знать нельзя, но покамест раз за разом происходило все это именно так. Как только начинали вещать во всех газетах о том, что либерализм – это замечательно, сразу же начинал взрывным образом расти уровень консерватизма и прочих почвенных вещей. Начали «топить» за консерватизм? Резко стала раздуваться оппозиция либерального и чем черт не шутит социалистического толка. Это как с подростком, который пытается назло бабушки уши отморозить.

– Это… занятные наблюдения, и я, пожалуй, соглашусь с ними. Но почему?

– Это же элементарно, Уатсон. Народ просто не доверяет власти. – пожал я плечами с виноватой улыбкой.

– Не доверяет?

– Отмена крепостного права в 61-ом. На словах – вон какая славная штука. А на деле? Просто новая, более суровая кабала для крестьянства через выкупные платежи, а также ограничения их доступа к лесам, пастбищам и прудам. Как это ни ужасно, но многие крестьяне до 1861 года жили лучше, чем после. Хотели, как лучше, а получилось, как всегда. И образованные люди это отчетливо видят. – развел я руками. – И так во всем. Кто-то считает народ тупым быдлом, который ничего не понимает. Нет. Молчит – не значит, что не понимает, не так ли?

– Пожалуй, – грустно произнес визави. – Хотели, как лучше, а получилось, как всегда, – повторил он медленно. – Это звучит как приговор.

– Общеизвестно, что в России только две проблемы: дураки и дороги. Но если подвергнуть это высказывание логическому анализу, то достаточно очевидно, что плохие дорогие строят дураки. Так что, – развел я руками.

– Жестоко, – улыбнулся Зволянский, – но справедливо.

– Либералы твердят, что проблема в монархии. Но поглядите на Францию? В середине прошлого века там правил Людовик XVI – совершеннейший балбес. Так получилось. – пожал я плечами. – Но Франция была безусловным мировым лидером: самая могучая и продвинутая экономика с производством сложных товаров, самая развитая культура и наука, самые сильные армия и флот, способные вполне уверенно воевать на два фронта. А что сейчас? Демократия, либерализм, свободы… и дай бог третья экономика мира со слабой армией и совершенно убогим флотом, который славен своей курьезностью больше, чем силой.

– Это еще более жестоко, – шире улыбнулся Сергей Эрастович, – но все так же справедливо.

– Ситуация же становится все печальнее и печальнее. В 48-ом у нас удалось сдержать революционный порыв. Но раздражение властью растет, особенно в образованной среде. И что будет завтра, я боюсь себе даже представить. Французская революция на наш, русский лад? Такая, что зальет все вокруг реками крови? Как там говорится – русский бунт: бессмысленный и беспощадный.

– Пока, Георгий Александрович, к этому нет никаких предпосылок. Все под контролем.

– У вас. А если вас сменит человек либеральных взглядов, как быстро он все спустит в сортир? За месяц? За полгода? За год?

Зволянский поджал губы и не ответил.

– Мне кажется, было бы разумно уже сейчас начать готовиться к противодействию массовым выступлениям.

– И как вы это видите?

– Это только фантазии, но… я бы создал особый полк полиции, который одел в старые латы и дал им ростовые щиты с дубинками. Латы им надобны, чтобы от всяких камней и ножей защищать. Щиты – чтобы отдавливать толпу в нужную сторону. А дубинки – дабы успокаивать горячие головы без смертоубийства. Не из гуманизма. Нет. Просто вокруг каждого убитого визг поднимут до небес.

– Пожалуй, – кивнул Сергей Эрастович.

– Потом второй полк – конный уже. Подобрал бы лошадей покрепче да побольше и тоже упаковал все в латы, выдав им дубинку уже подлиннее, чтобы с седла доставать. Ну и выдал бы ружья большого калибра, например, четвертого, которые стреляли бы резиновыми пулями.

– Чтобы не убивать?

– Да. В довесок, разумеется, к нормальному боевому револьверу. А то мало ли? Ситуации разные бывают. Вот. И эти два полка очень бы сильно облегчили ситуацию со стихийными выступлениями. Надо – мирно оттеснили добрым словом и дубинкой. Надо – достали боевое оружие и просто перестреляли. Для чего я бы кирасы и шлемы делал стойкие к пулям револьверов, во всяком случае, во фронт.

– Едва ли Александр Александрович позволит такое организовать, – произнес Зволянский. – Но мысли очень интересные.

– Жизнь – боль, Сергей Эрастович. – развел я руками. – Или скорее борьба. Но именно по этой причине я стараюсь не афишировать свои дела. Чтобы не мешали.

– Понимаю, – кивнул Зволянский.

– Я могу надеятся на наше сотрудничество?

– Разумеется, но мои возможности сильно ограниченны.

– Как и мои. – улыбнулся я. – Но разве это мешает нам пытаться?

Часть 2
Глава 8

28 августа 1892 года. Санкт-Петербург

Я стоял на пороге приюта для неизлечимо больных. И мне было страшно. Жутко просто.

Здесь, за дверью находились те, кто умирал от чахотки.

И что-то иррациональное буквально сковывало меня, не давая войти. До смешного. Казалось – шагни за порог, и я вновь окажусь смертельно болен без всякой надежды. А то чудесное исцеление, которое со мной случилось, станет лишь наваждением, лишь сном… как и вообще все, что со мной происходит.

Так-то я умер.

Уже.

Там – в прошлой жизни. Вполне это осознавал и смерти не боялся. Воспринимая это все действо как переход. Меня пугала не смерть, а эта необходимость умирать медленно и мучительно, вся эта обстановка отчаяния и обреченности.

Фу.

Мерзость.

А так… мне, конечно, сильно рефлексировать не удавалось на эту тему, но время от времени я все же возвращался к философскому вопросу: «Зачем я здесь?»

С научной точки зрения к вопросу я и вообще подступиться не мог. Поэтому решился окунуться в дебри богословия.

Одни религии говорили о том, что после смерти человек оказывается в лучшем мире. Но это все вокруг едва ли можно было назвать раем. Да чего и говорить – там, в прошлой жизни, мой уровень комфорта и возможностей был не в пример выше, чем тут. Даже несмотря на статус великого князя.

Адом, впрочем, это тоже едва ли можно назвать.

Тогда что?

Перерождение? Обычно его подают как рождение заново без памяти о прошлой жизни. Здесь тоже не бился дебет с кредитом.

Тупик.

Однако я где-то читал, что человеку невыносимо жить, если он для себя не может сформулировать целостность и связность собственного прошлого. И это прям очень ощущалось. Давило. Угнетало даже. Поэтому я решил слепить себе кадавра для самоуспокоения – приняв эту новую жизнь как своеобразное чистилище из анекдотов.

Зачем?

Чтобы окончательно определиться с исходом. На чем и успокоился. Однако приближаться к таким вот местам, вроде этого приюта неизлечимо больных почему-то боялся.

Прямо до трясучки.

И ничего с этим поделать не мог. Хотя вроде бы и самоконтроль, и воля мои были на уровне…

– Я могу вам чем-то помочь, – произнес усталый мужской голос откуда-то из-за спины.

Я обернулся и увидел человека в церковных одеждах. Приют-то был при Андреевском соборе, что на Васильевском острове.

– Это ведь приют для чахоточных?

– Все верно. Он самый.

– Я хочу поговорить с кем-то, кто заведует этим всем?

– Прошу за мной.

Мы прошли по территории.

Наш проводник, я и Никита, лицо которого, к слову, было еще более пасмурно, нежели мое. Очень уж давило это место.

Вошли в небольшую постройку. Минули прихожую, короткий коридор и предстали перед настоятелем собора.

– Вот, отче, хотят с тобой поговорить, – произнес он.

– Хорошо, ступай, – отпустил его усталый человек в годах. – Что вам угодно?

Я едва заметно улыбнулся. Меня снова не узнали. Мундир флотского лейтенанта без всяких наград выглядел совершенно нейтрально в Санкт-Петербурге. Да и форма нижнего чина Терских казаков, в которой щеголял Никита, тоже не сильно цепляла глаз. Казаки в столице порой мелькали. Начиная с императорского конвоя и заканчивая разными командировочными и прочими.

– У меня есть лекарство от чахотки, и я хотел бы провести полноценный его испытания.

– Потравить болезных хотите? – скривился настоятель.

– Никак нет. Действенность уже доказана в лаборатории. Нужно проверить дозировку и продолжительность курса, а также выявить возможные побочные эффекты.

С этими словами я достал из-за пазухи бумагу и протянул ее настоятелю.

– Что это?

– Заключение профессора медицины Вячеслава Авксентьевича Манассеина. Он провел по моему запросу опыты с мокротой, которую полностью нейтрализовало лекарство. И опыты с хомячками, здоровыми и зараженными, которых лекарство не отравило. Но запускать в массовое производство это лекарство никак нельзя до проведения испытания на добровольцах и понятия того, как оно действует.

Настоятель начал читать бумаги.

Внимательно.

В какой-то момент слегка удивившись и остров взглянув на меня. Хмыкнул. И продолжил.

Наконец, отложил их и спросил:

– Ваше императорское высочество, что же вы не представились?

– Мое происхождение имеет какое-то отношение к делу?

– И немалое. Одно дело ко мне приходит случайный человек и предлагает что-то странное и мутное. Что-то из-за чего я могу подвергнуть дополнительным мучениям моих подопечных. И совсем другое – вы, сын его императорского величества.

– Вы так не доверяете людям? – улыбнулся я.

– Вы бы знали, Георгий Александрович, сколько сейчас в столицы всяких прожектеров и проходимцев, – покачал головой настоятель. – От великих магов до не менее великих ученых, можно сказать, непонятый и непризнанных гениев.

– И что – все сплошь проходимцы?

– Может и не все, но пойди их пойми? Проще иголку в стоге сена искать.

– Мне кажется, что это как раз очень просто.

– Серьезно? – удивился настоятель.

– Достаточно дорогого гостя отправить спать в этот стог сена. По закону подлости иголка обязательно воткнется ему в зад.

– Шутите? – устало улыбнулся настоятель.

– Шучу. Но найти ее действительно несложно. Она же железная, то есть, липнет к магниту. Много мороки, правда. Но вопрос решаем.

– Жаль, что с людьми так не получается.

– Вы правы, – покивал я. – Была бы моя воля – всех бы мистиков, магов и прочих экстрасенсов на тысячу верст к столице не подпускал.

– Что верно, то верно, – охотно согласился настоятель, посветлев лицом. – Но, впрочем, не будем о грустном. Так вы говорите лекарство?

– Именно так.

– От чахотки?

– От нее родимой.

– Родимой? – переспросил визави, скривившись, словно от зубной боли.

– Я болел ей. Оттого и юродствую немного.

– Глаза бы ее мои не видели, эту «родимую».

– Вы поможете мне? Найдете добровольцев?

– Сколько угодно. Считайте, весь приют будет участвовать. Да и с города набегут. Мы же всех принять не сможем. Все скорее упирается в лекарство. Сколько его?

– Как это ни странно, но оно может быть очень дешевым и простым в производстве. Я с собой привез его пару фунтов. Но если надо – за месяц и пуд сделаем. Профессор химии, который синтезировал это лекарство, уже работает над промышленной установкой.

Настоятель покивал и вышел со мной к экипажам. Где и забрал препарат вместе с моими воспоминаниями, оформленными в виде наблюдений.

Я постарался записать все, что вспомнил.

И про высокую скорость привыкания. И про опасность коротких курсов в отрыве от санаторной программы, ибо они могут породить устойчивую к лечению инфекцию. Или даже суперинфекцию. И про опасность лечения этим препаратом людей в активной заразной стадии. И так далее.

Я там налегал на две вещи.

Прежде всего профилактика. Например, годовой курс в малых дозировках, даваемый детям из туберкулезных семей или тем, кто с больными контактирует. Вкупе с хорошим питанием. Последнее я подчеркивал особенно, называя туберкулез «болезнью бедных и излишне постящихся».

Ну и лечение начальных стадий, но комбинаторно. Санаторный режим с усиленным питанием и лекарства. Причем не изолированно гидразид изоникотиновой кислоты, а в сочетании с чем-то. Пусть даже с креозотом и мышьяком, которые в те годы применяли. Просто из-за того, что они обладают определенным антибактериальным действием, что может снизить эффект привыкания.

В общем – стращал как мог. Но даже так – это лекарство получалось лучом света в темном царстве безнадежности…

Да-с.

Дмитрий Петрович Коновалов получил гидразид изоникотиновой кислоты уже через пару дней после моего визита. Дело оказалось очень нехитрым при наличии реагентов. А дальше он пару недель играл с повышением чистоты лекарства. Что опять же вышло достаточно легко и просто сделать из-за специфики его растворимости.

Впрочем, это был лишь первый шаг.

И теперь его рабочая группа занималась другим интересным направлением: пыталась выделить антибиотик из продуктов разложения хитина. Слышал краем уха о том, что стрептомицин получали какое-то время в реакторах, где вываренные и стерилизованные раковые панцири… в общем – мороки было много. Очень много. И Коновалов потихоньку разворачивал лабораторию и оснащал ее потребным, выступая больше организатором и администратором. А профессор Манассеин на мои деньги сформировал вторую группу, которая работала с плесенью. Он и до того ее изучал, а тут подошел серьезно и начал пытаться нащупать подходящий вариант антибиотического действия.

Причем, что примечательно, за все это время я не потратил на всю эту возню с фармакологией антибиотической и пяти тысяч рублей. Даже несмотря на то, что покупал все, что требовалось. И несмотря на это, уже получил спорный, но интересный препарат от чахотки. Пусть и пока кустарно. А в перспективе трех-пяти лет мог получить и пенициллин со стрептомицином.

Ну хорошо, может быть, потребуется больший срок. Но я надеялся на достаточно быстрый успех. В конце концов, я знал где и что нужно искать. Применил к этому людей, которые в целом умели это делать. И не одиночек, а настоящие творческие коллективы – мини-компании. Ну и финансировал их из своего кармана без оглядки на всякие правила и бюрократические нормы – сколько надо, столько и давал.

Да, мне могло не повезти.

Но, как известно, удача ничто перед упорством и методичностью…

Простившись с настоятелем, я сел в экипаж, и мы поехали во дворец. Ко мне во дворец. Где я битые пять часов мылся.

И казаков отправил в баню.

Очень уж та лечебница психологически давила. Даже уксусом обтерся.

Поужинал.

С трудом.

И отправился к Владимиру Александровичу. У него снова был прием, он в очередной раз прислал мне с нарочным записку с приглашением. А отказывать ему было достаточно легкомысленно в таких делах. Точнее, записка была от Марии Павловны, супруги его, что ситуацию только усугубляло.

Эта прекрасная дама задалась своей целью свести меня с какой-нибудь юной прелестницей из числа актрис или танцовщиц. Чтобы я был «как все», то есть, погружался в культуру не только духовно, но и генитально. Так-то я не против. Почему, собственно, нет? Человек-то я холостой. Однако все эти особы, которых мне предъявляли, казалось, были на одно лицо.

В широком смысле слова.

Мода конца XIX века воспевала дам не толстых и не худых, но крепких. И даже балерины этих лет не отличались той характерной утонченностью, которую я наблюдал в конце XX и начале XXI века. Большинство из них имело невысокое тело с крепкими ногами, да и не только ногами. Я же любил, как любил сам пошутить, «суповые наборы», то есть, дам стройных.

Откуда я про балерин-то знал?

Моя супруга ей была. Там. В прошлом. Первая и единственная. И ее подруги порой тоже захаживали.

Но это – полбеды.

Здесь, в эти годы, еще и к лицам интересный подход был. Актрис да танцовщиц со строгими, тонкими чертами почти не найти. Отчего мне эти дамы не были симпатичны от слова никак.

Мария Павловна же этого явно не понимала, поэтому каждый прием подсовывала новых особ, которых словно клонировали. И я, признаться, нередко даже в именах путался, так как мне казалось, будто это та дама, которую я видел в прошлый раз или позапрошлый.

Я не удивлялся.

А что такого?

В XXI веке тоже все постоянно бегали с модными тенденциями. Из-за чего порой на волну выносили слишком уж одинаковые типажи в избыточном количестве. А «утиные губы»? Ведь в какой-то момент они почти что эпидемией стали. Поэтому относился к потугам жены дяди спокойно, в чем-то даже по-философски.

Сегодня же, зайдя в особняк и начав бродить по нему со своей неизменной чашечкой кофе, я удивился.

Фауна отличалась.

Сильно.

– Вы смущены, мой мальчик? – спросила Мария Павловна.

– Это так заметно?

– Да. И мне очень приятно. Обычно вы такой ровный, почти кислый, а тут такая обескураженность.

– Сегодня прием чему-то конкретному посвящен?

– Разумеется. Литературе. Вы разве не слышали? В последнем литературном приложении к газете «Новое время» вышел удивительно едкий фельетон. И мы не смогли проигнорировать это событие, поэтому и пригласили литераторов.

– А о чем он?

– Автор назвал всю нашу литературу душевными испражнениями, – произнес незнакомый женский голос, откуда-то сбоку, вклиниваясь в мою беседу с тетушкой.

Я повернулся.

Передо мной сидела довольно стройная женщина с умным взглядом и папиросой в мундштуке. Для этих лет – совершеннейший вызов общественному вкусу и приличиям. Протест. И, признаться, я даже не понимал, как Мария Павловна это позволила.

– Прямо так и написал? – переспросил я, не придавая внимая эпатажу.

– Нет, но описал так, что сомнений никаких не возникает. – ответила уже не она, а другая дама, сидящая рядом.

– Простите, мы не представлены.

– Это наша поэтесса и литературный критик, – спохватилась Мария Павловна, которая прям оживилась неимоверно, – Зинаида Николаевна Гиппиус. Рядом – Любовь Яковлевна Гуревич. Она издает «Северный вестник» – полный его владелец. По правую руку от нее Зинаида Афанасьевна Венгерова – литературный критик, писательница и переводчица. А это Поликсена Сергеевна Соловьева – одна из самых светлых наших поэтесс.

– Очень приятно, – ответил я, обозначив едва заметный поклон. – Касательно же душевных испражнений… вы уверены, что это не ваши домыслы? Ведь, что имел в виду автор, и что понял читатель, порой могут находиться на разных полюсах планеты.

– Едва ли, – покачала головой Зинаида Гиппиус, чуть пыхнув папиросой. – Все слишком явно.

– И как это было выражено?

– Автор фельетона, Георгий Александрович, описал весь тот поиск, характерный для нашей современной поэзии, как нечто физиологически противоестественное. Это нужно прочитать.