Текст книги "Наследник империи. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Михаил Ланцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)

Часть 1
Глава 3

5 января 1892 года, Аббас-Туман

Я стоял на крыльце и пил чай.

Кружка приятно грела ладони. А передо мной стеной шел пушистый снег. Было не холодно – так, небольшой минус.

Иным и такое – зябко.

Мне же эта красота казалась просто свежестью. Да, прохладно. Да, приятно было держать горячую кружку. Но не более. Перчаток я все равно не носил – руки не мерзли. Как говорится – хорошо быть молодым и здоровым, плохо – старым и больным. Это я ощутил на себе в полной мере.

Молодость окрыляла.

– Сердце мое, – раздался совсем рядом приятный, бархатистый голос.

А мгновение спустя меня обняли женские руки.

– Пойдем в тепло, – с акцентом произнесла Медея.

Я мягко улыбнулся и уступил ее просьбе.

С ней вообще смешно получилось.

Буквально через пару дней после моего разговора с Александром Яковлевичем про вдов ко мне прибыл один человек. Поговорить.

Его подвел лично Левицкий с непробиваемым выражением лица.

– Доброго дня, ваше императорское высочество, – поклонился он. – Как ваше самочувствие?

– Спасибо, отменно. Александр Яковлевич говорит, что если все так и дальше пойдет, то я смогу завершить свое лечение этим летом. – произнес я, устанавливая рамки, ибо слишком долго этот продолжать не имело смысла. – А с кем имею честь?

– Иракли, – улыбнулся он добродушно. – Просто Иракли.

– Хорошо. Очень приятно, просто Иракли. Рад нашему знакомству. А сейчас, если у вас нет никаких вопросов ко мне, я бы вернулся к стрельбе. Учеба-с.

– Мне сказали, что вы страдаете от одиночества и были бы не против общения с умными дамами.

– Да, порой здесь становится просто невыносимо скучно и одиноко.

– И какие дамы вам по душе?

– Стройные, страстные, рыжие. Ну и красивые, разумеется. Любому мужчине приятно, чтобы его взгляд радовался. Но красивые в аристократическом ключе, а не вообще. Без сросшихся бровей там или излишне выдающихся носиков. Кроме того, я ужасно не люблю проблемных женщин. Точнее, последствия тех трудностей, которые они обычно мужчинам создают.

– Понимаю, – улыбнулся Иракли. – Быть может, ваше одиночество вскоре станет не таким тоскливым. Впрочем, ничего не обещаю. У вас редкий и интересный вкус.

С этим он и откланялся, пожелав хорошего вечера.

Быстро.

Даже на чай не остался.

– Я так понимаю, это какой-то сутенер? – тихо спросил я у Левицкого.

– О нет! Что вы⁈ Я бы не посмел до такого опуститься! Проститутки – это ужасно. С медицинской точки зрения. Я как подумаю, чем они могут болеть, так и просто приближаться к ним не желаю.

– Да?

– Да! – решительно кивнул Александр Яковлевич.

– Поговаривают, что Михаил Дмитриевич Скобелев, знаменитый Белый генерал, отдал богу душу прямо на проститутке. Красиво ушел, я вам скажу. Жаль, что так рано.

– Все-то вы шутите, – покачал головой лейб-медик, но беззлобно. – Нет, Иракли не сутенер и никак не связан с продажными женщинами.

– Тогда кто же он?

– Просто человек, который знает буквально всех мало-мало приличных людей в округе и дальше.

– Сводник?

– Если так можно сказать, то да. Хотя я бы был деликатнее. Он просто человек удивительной любознательности и общительности.

– Он? Незаметно.

– Я специально проинструктировал его, чтобы не трещал как сорока. Дескать, вы не любите такого.

– Благодарю. – улыбнулся я.

– А про него ничего дурного даже и не думайте. У нас тоже такие встречаются. И в столице, и в губерниях.

– Прямо вот такие?

– Да. Подходишь к нему. Спрашиваешь. И узнаешь обо всех дворянах в округе. Кто на ком женат и чем живет. Кто с кем изменяет. Кто к каким певичкам ездит. У кого какие дети и чем отличны. Ну и так далее. Порой с удивительными подробностями.

– Да-да, – улыбнулся я. – Пожалуй, вы правы. Эти люди умудряются как-то собирать все сплетни в округе. Но обычно они дамы.

– Ой, не скажите, Георгий Александрович. – покачал головой Левицкий. – Каждый второй мужчина при дворе живет этими сплетнями.

– А остальные?

– Они доверяют это важное дело своим женам. – улыбнулся Александр Яковлевич. – Так или иначе, но Иракли свое дело знает.

– А ему что с того? Вы заплатили за помощь?

– Упаси боже! Георгий Александрович, нельзя платить за такое. Обидятся. Он же от чистого сердца. Разве что в будущем, если у него образуется просьба, его желательно выслушать и помочь при возможности. Но такие люди любят именно незакрытые долги. Их вес растет с их количеством. И если он справится с этим делом, то чрезвычайно поднимет свой статус. Ведь он смог подыскать любовницу самому великому князю. Это знак качества!

– О да, понимаю, – хохотнул я. – Поставщик двора его императорского высочества. Мясо, молоко, патроны, женщины.

Левицкий не выдержал и тоже расплылся в улыбке.

Трех суток не пришло, как ко мне стали заезжать в гости окрестные дворяне. Так-то не по рангу самим лезть, а тут Иракли с подачи Левицкого раструбил по всей округе, что я тут скучаю и выздоравливаю.

Последнее оказалось ключевым.

Выздоравливаю.

А значит вновь становлюсь важной персоной в большой внутриполитической игре. В сочетании же с формулировкой «скучаю» это создавало поистине уникальные шансы оказаться в новом круге общения молодого великого князя.

Старый-то круг распался.

Быстро-быстро.

Почти никто из тех, кто еще год назад уверял меня в своей верности, не проявил себя должным образом. Их всех словно отрезало. Раз и забыли, будто меня и не было никогда или я умер.

Помочь?

Нет.

Даже морально поддержать никто не захотел, кроме брата. Николай, при всем моем к нему сложном отношении, оказался единственным, кто повел себя прилично. Быть может, это его и сгубило во всей это свистопляски начала XX века.

Или нет?

Но тут, анализируя ситуацию, я пришел к выводу, что сейчас человеком, на которого можно положиться – являлся именно брат. Странный. С кучей ВОТ ТАКИХ тараканов в голове. Но верный себе, своим чувствам и своему слову…

Мда.

Так вот – ко мне повалили гости.

И теперь редкий обед я проводил в своей маленькой компании. Обязательно кто-то щебетал незнакомый. Косясь на казаков, которых я неизменно сажал с собой кушать. Из принципа. Используя это как некое чудачество, на которое имел право.

Ермолай и Никита ценили.

Вон какие надутые ходили. Гордые.

А мне только того и требовалось. Ибо я из подопечного, за которым надо приглядывать по наказу лейб-медика, превратился в своего рода центр легитимации. То есть, человека, который наделяет статусом. Что меняло в их глазах вес моего слова кардинально…

Медея приехала с братом к концу второй недели.

Среди прочих.

Но взгляд… он выдавал все. Если иные дамы, прибывавшие с визитерами, сами искали внимания. Осторожно и очень деликатно. Без всякой, впрочем, надежды. Эта же рыжая бестия прекрасно знала о моем особом интересе.

Впрочем, я не спешил.

Мы играли.

Сначала жонглировали словами. Потом я предложил партию в шахматы. Она скисла – не умела. Но я нашелся и в шутку добавил:

– На раздевание.

Получилось пошло и глупо. Однако глазки ее сверкнули. Ох, как сверкнули! И мы сменили тему на более удобную. Потом еще раз. И еще. Так мы и сошлись. Той же ночью.

Ну а что?

Она красивая одинокая женщина, я неотразимый мужчина. Чего тянуть?

Постоянно, конечно, она со мной жить не могла. Просто гостила по два-три дня в неделю. Приезжая то с двоюродным братом, то еще с кем, проводя через знакомство со мной буквально всех своих родственников. Видимо, пытаясь заинтересовать не только собой.

Сейчас же я последовал за ней в дом.

В тепло.

Где мы продолжили уютно болтать. Ну а что? Не сексом единым держатся отношения между мужчиной и женщиной. Поболтать порой тоже очень ценно и вкусно. Быт же нас не терзал. Его решали другие. Что изрядно облегчало и скрашивало наши отношения.

– Глупо, конечно, все выходит, – произнес я, садясь рядом с ней на диван.

– Глупо? – напряглась Медея.

– Я про твоих родственников знаю больше, чем про тебя. Хотя ты мой интерес, именно ты. Скажи, почему тебя назвали Медея? Это ведь что-то из мифа об аргонавтах, не так ли?

– Да, но… это обычное имя здесь. – как-то она растерялась, причем вполне искренне.

– Обычное? – переспросил я и приобнял ее за плечи. – Не сказал бы, что ты обычная. Удивительная внешность просто. И… ты ведь не вдова.

– Я все понимаю, – произнесла она, резко помрачнев. – Но это не должно тебя печалить.

– Почему?

– Мое бесплодие – мое проклятие.

Мне от этих слов даже стало как-то не по себе. В эти годы надежно диагностировать столь сложные заболевания не умели, а тут такая уверенность и обреченность в голосе.

– Вы расстроены? – спросила она, видя мою реакцию.

– Наша медицина весьма… сомнительна. Как так получилось, что вам, моя милая, поставили такой страшный диагноз?

– Три зимы назад я тяжело заболела. Просто слегла. Из-за чего пришлось отменить мою свадьбу – не до того стало. Выжила лишь чудом и молитвами матери. Но лучше бы умерла. Медики поставили страшный диагноз – чахоточное истощение[1]. Так что теперь внешне я женщина, но не способная дать жизнь. Пустышка, если угодно. Думаю, что это лучшее для нас решение, не так ли?

– Не говори так.

– Если бы я могла родить, и мы были настолько неосторожны… ваш отец растерзал бы меня. Он, говорят, очень скверно относится к такого рода союзам.

– Мы бы решили этот вопрос.

– Вы не можете так говорить. Вы не принадлежите себе. – грустно произнесла она и улыбнулась, почти вымученно. – В конце концов, я с вами не из-за возможности родить бастарда.

– А почему? Чтобы познакомить со своими родственниками? – улыбнулся я, но вежливо, стараясь не подпускать едкости ни в тоне, ни в виде.

– Ах… – отмахнулась Медея. – Я просто не смогла им отказать. Не поймут. Нет. Это все формальности. Мне просто стало ужасно любопытно. Вы ведь умирали. Об этом все вокруг судачили и жалели вас. Такой молодой и такая судьба. И тут случается чудо.

– Чудо случилось, если бы я откопался на третий день из могилы и пришел домой, сверкая голым задом.

– Почему голым? – хлопнула глазами эта рыжая особа.

– Так зачем целый костюм изводить на труп да мучится – одевать его. Положили бы сверху муляж из дешевой ткани и все.

– Едва ли подобным образом с вами бы поступили, – покачала она головой. – Вы великий князь. Не удивлюсь, если именно вас оденут в лучшее.

– Милая моя, ты бы знала, насколько порой бывают находчивы взяточники и воры. По бумагам – без всякого сомнения, купили бы самое дорогое, что получилось бы найти. Но на деле… хм… сомневаюсь. Тем более умирал бы я тут, в Аббас-Тумани, и гроб со мной везли бы в столицу заколоченным. Несколько недель. И ты думаешь, что кто-то стал бы проверять, во что я там одет по итогу? Упаси боже! Там подойти к гробу было бы испытанием, не то что его вскрывать. Или, если ума хватит, в жестянку какую тело запаяют.

– Фу… Георгий, ну зачем такие подробности? – поморщилась Медея, но больше игриво.

– Извини… Слушай, а как вообще все вокруг узнали, что у тебя чахоточное истощение?

– Слухи, сердце мое, слухи. Суток не прошло, как все соседи знали. Через неделю – округа. Будь уверен, о том, что мы с вами… хм… играем в шахматы вечерами, тоже уже судачат. Возможно, даже с подробностями, которые сами и выдумывают.

– А давай сломаем им все?

– Только если это вам не навредит, милый.

– Будет создавать тебе амплуа моей помощницы. Александр Яковлевич пока держит меня тут взаперти, не позволяя удаляться слишком далеко. Опасается рецидива болезни. А мне очень бы хотелось узнать получше – как тут все устроено по добыче нефти.

– Серьезно? – удивилась Медея.

– Более чем. И если тут имеется какой-то толковый делец, с которым можно иметь дело, я хотел бы с ним поговорить. О нефти. И о будущем.

– Быть может, вам все же придется пообщаться с моими родственниками поближе. – зловеще улыбнулась она.

– Да?

– Моя тетка была замужем за дядей Павла Осиповича Гукасова. Он сам армянин, но родство есть. И мы с ним знакомы. Более того, он даже оплачивал мое лечение на водах, после той злополучной болезни. Впрочем, бесполезное.

– И ты можешь к нему заехать в гости?

– Само собой, хотя я в его глазах побирушка, бедный родственник. И этот визит будет выглядеть крайне унизительным. Хотя выгнать он меня не посмеет. Но будет общаться, впрочем, не больше, чем должно для соблюдения вежливости.

– А как он отреагирует, если ты передаешь ему письмо от меня?

– Смотря чем закончится ваш разговор. Вы ведь пригласить в гости его хотите, не так ли?

– Допустим, мы не договоримся. – спросил я. – Каков итог?

– Просто посчитает проституткой и все. – пожала она плечами. – Быть может, вообще запретит появляться у него в гостях. Сами понимаете – я бесполезная родственница. А он и так был слишком добр ко мне.

– Ты так просто об этом говоришь?

– Милый… я неполноценна. Меня никто никогда не возьмет замуж. Приданного достойного у меня нет, чтобы на него кто-то позарился. А детей я родить не могу. Поэтому… мне, в общем-то, все равно. И будьте уверены, мне об этом постоянно напоминают.

– Грустно, конечно, что такая красота не найдет продолжения. – серьезно произнес я.

– А мне-то как грустно. – заметила она и голос ее чуть дрогнул. Самую малость. Такое не играют. Слишком тонкая эмоция. Полутень. Отзвук.

И я ее обнял, прижимая к себе.

Так мы и просидели минут пять или около того. Она даже немного поплакала. Чуть-чуть. Беззвучно пуская слезы. А потом… в общем, утешал я ее как мог, стараясь быть максимально нежным и ласковым…

– Ты так громко думаешь, – прошептала она, когда мы уже лежали, прижавшись. – О чем, если не секрет?

– А сколько у тебя было мужчин до меня? Обычно дамы отвечают, что я второй.

– Обычно? Серьезно? – развеселилась она.

– Да, вполне. То, что она не девица понятно. А обо всем остальном они стараются помалкивать.

– Какие смешные, – покачала она головой. – В наших кругах этого попросту не скрыть.

– Образ милая моя, образ, дамы очень любят игры и образы.

– Игры, говоришь? А угадай.

– Даже не хочу. Скажу больше – обижу, скажу меньше – тоже. Лучше ты мне ответь. Или не отвечай, если не хочешь.

– Двое, ты третий. – чуть помедлив, ответила она. – Как узнала, что бесплодна – не устояла. Юноша пылкий в любви клялся, замуж обещал взять. А потом… просто перевелся по службе. Следом попытался меня утешить его друг, пойдя по его стопам.

– И все?

– И все. Я же не так давно заболела. Так что к моему ужасному диагнозу добавилось страшное разочарование в мужчинах. А потом меня трижды пытались сделать любовницей при живой жене.

– И ты не согласилась.

– Согласилась? Нет. Это очень унизительно. Да и вообще я была на грани того, чтобы уйти в монастырь. – грустно улыбнулась она.

– А почему не ушла?

– Из-за вас. И из-за вашего исцеления. Это ужасно меня оживило и заинтриговало. Можете поспрашивать. Я узнала о том, что вы исцелились, живя в послушании при монастыре, и готовилась принять постриг…

Так, мы и болтали.

Долго.

Часа два или три. Не только разговаривали, конечно. Дело-то молодое. Хотя я и старался не вести себя как безумный кобель и держал паузу, уделяя внимания и объятиям с ментальной близостью. Женщины ведь нередко любят ушами.

А потом за мной зашел Никита, и мы отправились на стрельбище. Всей гурьбой. Захватив еще троюродного брата Медеи и какого-то поручика – его приятелем, которые все это время общались с лейб-медиком. Из вежливости. Так-то они ко мне приехали, но мне было не до них.

Зачем я их туда повел?

Не секрет.

Раз уж слухи тут, в Закавказье, так бойко гуляют, я решил плеснуть масла в огонь и устроить небольшое шоу. А то, как мне кажется, Александр Яковлевич с удовольствием мариновал бы меня тут годами. На излечении, «опасаясь рецидива».

Вот.

Благо, что за эти два месяца неплохо подтянулся в стрельбе.

Я и в старой жизни умел неплохо обращаться с оружием, из-за специфики бизнеса. Проходя разные тренинги и имея учебный настрел за двести тысяч выстрелов. Из разного оружия. Да и в этой жизни я уже успел набить чуть за пятнадцать тысяч выстрелов. Не бездумно, а словно отрабатывая «утраченную привычку». Что и позволило мне за столь непродолжительный срок сформировать двигательные рефлексы для револьвера. Не до конца, но в целом получалось неплохо.

Ермолай и Никита встали рядом.

Они тоже активно во все это были вовлечены и настреляли не сильно меньше. Хотя и не имели такого фона, как я. Но все равно – на местном уровне показывали уже отличные результаты…

Раздался свисток. Это Михаил Гаврилович нам ассистировал с секундомером. И мы, выхватив револьверы, открыли беглый огонь.

Стойки – дичь для местных инструкторов. Но так-то весьма толковая. Я ее освоил, когда загорелся пострелять «по-ковбойски» в США. В классе с капсюльными револьверами, которые сплошь одинарного действия. Ну, почти.

Вот.

И мы сейчас втроем именно в такой стойке и работали. Выхватили револьверы и удерживая их одной рукой – стреляли. Второй же взводили курок. Чтобы быстрее. Благо, что я за эти пару месяцев прилично окреп и мог себе такие манипуляции позволить.

Впрочем, револьверы у нас тоже были не штатные. Доработанные. Тот же наплыв на рукоятке, так называемый «бобровый хвост», мы увеличили, чтобы при выстреле не шло проваливание… проскальзывание оружия в руке. Пружину подточили, ослабив усилие на спуске. Не капитально, но заметно и это тоже сказывалось. «Допилив» боек, чтобы капсюли разбивались стабильно. Да и вообще – по мелочи много чего довели.

А главное – заряжание.

К переломному механизму мы добавили маленькие железные обоймы, которыми заряжали сразу по шесть патронов…

Бам. Щелк. Бам. Щелк… Размеренно. Словно мы стреляли под метроном. Успевая взводить курок прямо на ходу, меняя цель.

Щелк. Громче обычного – это отработала защелка, блокирующая раму.

Резко «переламывающее» движение.

И обойма со стреляными гильзами кувыркаясь, полетела через плечо куда-то назад. А я плавным, слитным движением уже ставил новую…

Свисток поймал нас на перезарядке.

– Минута, господа, – произнес Айканов.

– Четыре полных барабана отстрелял, – улыбнулся я.

– Мы по три, – чуть неловко почесал затылок Ермолай.

– Двадцать семь мишеней поражено. – после небольшой заминки отметил Айканов.

– Да-с. Сплоховали. – покачал я головой и подмигнул незаметно Ермолаю. Дескать, подыграй.

– Что есть, то есть. Но это от холода, – серьезно пробасил он. – Пальцы не такие подвижные.

И Никита степенно кивнул. Обстоятельно так.

А дальше… а дальше было уже не важно. И троюродный брат Медеи, и поручик пехотный стояли, натурально открыв рот. Они в жизни ничего подобного не видели. Да, дистанция пятнадцать шагов. Но даже так – цирковой номер, не иначе. Ну или чудо. Так что я был уверен – недели не пройдет, как это маленькое шоу в красках и сочных цветах станет известно всему Закавказью или даже дальше…

[1] «Чахоточное истощение» – такой диагноз в XIX веке ставили в ситуациях, когда после тяжелой пневмонии или плеврита у женщин прекращался цикл или из-за туберкулеза. Считалось, что это абсолютный приговор. Врачи были уверены, что раз болезнь поразила легкие и остановила «очищение крови» через менструацию, значит, яичники атрофированы и деторождение невозможно. На деле же случалось по-разному, что, впрочем, не особенно афишировали.

Часть 1
Глава 4

17 января 1892 года, Аббас-Туман

– Скучно, – устало произнес я, глядя на снегопад, что шел стеной уже который день, отрезая Аббас-Туман от округи. Из-за чего я пятый день сидел без визитеров.

Александр Яковлевич отвлекся от чтения столичной газеты. Поправил пенсне. И ничего не ответив, вернулся к своей печатной «бумажке». За ноябрь минувшего года. Он любил их перечитывать. Можно даже сказать – смаковать. Даже в отсутствии новых.

– Пишут что-нибудь интересное?

– А что бы вас заинтересовало? – вяло улыбнулся Левицкий, которого, чем дальше, тем сильнее раздражала непоседливость и энергичность великого князя.

В эти годы для аристократов такое поведение было не в почете. Вот размеренность, чинность, некоторая романтичность – это да. Пациент же вел себя словно какой-то американский делец и всюду совал свой нос. Именно так, да, американский. Во всяком случае Александру Яковлевичу казалось, будто они и ведут себя таким образом. Через смесь какой-то удивительной непосредственности, варварства и деловитой любознательности, не чувствуя границ и такта, словно их и не было никогда.

– Да черт его знает! – пожал я плечами. – Совсем выпал из потока столичных событий. Рискну предположить, что все еще пишут про покушение на моего брата. Это так?

– В каждом номере что-то помещают. – кивнул лейб-медик, подтверждая.

– Кулаками машут или высказывают озабоченность?

– Кулаками? Увольте. Это было бы слишком вульгарно. Нет. Все сводится в основном к чудесному спасению и дипломатическим перспективам. Сами понимаете – радость немалая, что столь неприятный инцидент не испортил отношений между нашими странами.

– Как там говорили про обстановку в России через тысячу лет, ежели проспать их?

– Пьют и воруют. – охотно произнес Александр Яковлевич. – Но при чем здесь это?

– Я бы добавил – высказывают озабоченность. Их бьют, а они озабоченность высказывают. Ой-ой. Что же вы это? Где ваши манеры⁈ Ах! Грубиян! – немного погримасничал я.

– А вы бы как поступили, Георгий Александрович? – пробасил Никита.

– Сейчас уже никак. Момент упущен. А так, ежели сразу от меня зависело, то предельно жестко и агрессивно. Но тут важно пояснить – России нужен Китай. Как место для продажи наших фабричных товаров. Япония же после восшествия на престол императора Мейдзи бурно развивается. Слишком бурно. Кроме того, из нее делают «боевого хомячка» против нас, чтобы воевать с нами их руками. Ради чего обучают их офицеров и строят флот. Но пока еще их броненосцы что чайники. И было бы разумно давить их сейчас, не давая возможности отожраться и заматереть. Малой кровью.

– Давить? А нам есть чем давить? – скептически спросил Левицкий.

– А им есть чем защищаться? – улыбнулся я. – У нас на Балтике есть несколько тяжелых, бронированных кораблей первого класса. Из них можно было бы с грехом пополам собрать эскадру. Не блестящую. Но против нынешней Японии – достаточную. У них там почти полностью одни небронированные калоши. Так что сил достаточно, даже с учетом отвратительной подготовки наших экипажей и капитанов. У них ведь пока не лучше.

– Отвратительной? – чуть поморщился Александр Яковлевич. – Вы не сгущаете краски?

– Я имел морскую практику, – вяло улыбнулся я. – На учебных кораблях – еще терпимо, местами даже хорошо. А вот на боевых – мрак. Они почти не имеют разумной практики. Вышли к Кронштадту – уже хлеб. Добежали до Риги – подвиг. Да, крейсера наши мало-мало начали ходить по миру. А потому на них я бы поставил куда больше, чем на броненосцы. Кроме того, еще и срочная служба ситуацию сильно портит. Из-за нее личный состав готовят сильно хуже старого, и проблемы с компетентными низовыми специалистами колоссальная. Про выучку машинистов и артиллеристов вообще молчу – их у нас на флоте даже за людей порой не считают[1]. Так что… атаковать сразу после инцидента было бы самое время. В этом столкновении инвалидов и калек у нас просто масса критически больше. Доползли бы и раздавили, если бы по пути нигде не утонули.

– Никогда не слышал такой оценки. – покачал головой Айканов.

– Моряки умеют нагнать пыли с блестками, – улыбнулся я.

– А вы не боитесь, что за японцев вступились бы?

– У нас было абсолютное casusbelli. Нападение с целью убийства на наследника престола во время официального визита в туземную страну. Это страшнейшее унижение. Никакими извинениями его не сгладить. Даже желая того, англичане или французы просто не смогут вмешаться – общество не поймет. Более идеального шанса, пожалуй, и не будет.

– Шанса… – покачал головой Левицкий. – А зачем? Ради чего вообще была бы эта война? Какой смысл нам убивать туземцев?

– Александр Яковлевич, попробуйте мыслить масштабно. Война с Японией – это шанс для решительного улучшения нашего положения в Тихом океане. Например, занятия стратегической точки – островов Рюкю. Ну и, если повезет, к ним еще в довесок и остров Хоккайдо.

– Разве у России мало земли? – нахмурился лейб-медик.

– Владивосток легко блокируется и зимой замерзает. Занятие Хоккайдо позволило бы получить незамерзающий порт. Да, пришлось бы, вероятно, отсыпать дамбу, для пропуска железной дороги или тоннеля. Но – это невероятно улучшило бы нашу торговлю и военное присутствие в регионе.

– А Рюкю?

– Это передовая база для операций против Индии и Австралии. Ибо на почти полторы тысячи миль приближали бы наши базы к акваториям потенциального противника. Делая возможным полноценную крейсерскую войну.

– Боже… боже… – покачал головой Левицкий. – Георгий Александрович, это просто один спятивший японец. И из-за него вы готовы ввергнуть две нации в кровопролитную войну?

Я невольно улыбнулся.

У нас с ним никогда не заходило политических разговоров, а тут я внезапно осознал, что имею честь лицезреть перед собой классического, просто реликтового русского либерала.

Ну, такого, из забавных.

Которые так же, как и английские либералы, любят Англию и терпеть не могут Россию с ее интересами.

Там, в прошлой жизни, занятие бизнесом в реальном секторе ограждало от контактов меня с подобными персонажами. Из-за чего я даже как-то и подзабыл о них. А тут вот он – красавчик – в естественной среде обитания. Жаль, голосом Николая Дроздова произнести это не могу. Жаль. Прям трицератопса встретил. Или брахиозавра.

Чуть помедлив, я решил немного почудить и потрепать этому бедолаге нервы. В конце концов, кто, если не я? А за жестокое обращение с животными с меня едва ли кто-то тут спросит…

– Империя превыше всего, Александр Яковлевич. Не слышали никогда такое выражение? Нет? Зря. Очень зря. Это доминанта Великобритании. У англичан вообще существует понятие: солдат империи. Предельно простое. Оно сводится к тому, что кем бы ты ни был, куда бы тебя ни занесла судьба, чем бы ты ни занимался – всегда помни о своей стране и старайся ей хотя бы не вредить. А лучше зарабатывать и развиваться вместе с нею.

– Но разве вас не тревожит моральная сторона вопроса?

– Тревожит. Очень тревожит. Вы представляете, англичане давали индейцам одеяла, зараженные оспой. Чтобы те вымерли. После того как эти дикари им помогли выжить и поделились едой. Какие жуткие, аморальные дикари! Как они вообще посмели жить на земле, что так понравилась англичанам, не правда ли?

– Георгий Александрович…

– А опиумные войны в Китае? Это же уму непостижимо! Англичане травят наркотиками многомиллионное население древней страны, и грабят его, за бесценок вывозя шелк, серебро, фарфор и прочее. В обмен на наркотики, которые они за копейки скупают в Индии. Эти же гады и варвары возмущаются! Вы только вдумайтесь – восстание подняли против бремени белого человека! Ай-ай-ай… Куда катится мир? Как низко пали люди… Ужас! Просто ужас!

– Я не это имел в виду. Я о морали. О добре и зле.

– А… – улыбнулся я. – Как известно, добро ведь всегда побеждает зло.

– Почему⁈ – неподдельно удивился лейб-медик.

– Как почему? Побежденный помалкивает или вообще убит. Ибо горе побежденным. А победитель, если он не дурак, распространяет свою версию событий, которая делает злодеем побежденного. И я, Александр Яковлевич, очень хочу, чтобы Россия была добром. Очень. Ну, то есть, побеждала везде и всюду.

– Это же не мораль… – как-то растерянно произнес он. – Это какой-то пещерный цинизм.

– Мораль – это просто устоявшиеся представления о том, что такое хорошо и что-то такое плохо. В разные времена, в разных культурах она была своя. Универсальной морали никогда и не было.

– Я… я не могу с вами согласится.

– Очень рекомендую вам углубить свои знания по истории. Там этого добра вагонами можно отгружать. И в языческие, и христианские времена.

– Человек слаб, – произнес Левицкий. – И я полагаю, что не стоит волчьи повадки воспевать. Мы ведь стремимся к тому, чтобы стать лучше.

– Вы еще эру милосердия вспомните, – улыбнулся я.

– Что, простите?

– Идею о том, что когда-нибудь настанет время, при котором завершатся все войны, а люди станут братьями.

– Хорошая же идея.

– Обычный и очень наивный идиллический утопизм. Напомните мне, почему вы не воспеваете миролюбие по отношению к болезнетворным микробам? Что же вам не нравится? Может быть, безропотно позволим их нас сводить в могилу?

– Вы не понимаете, это другое!

– Пока в мире есть хотя бы один хищник – нет, не другое. Это оно самое. Просто вместо микробов вы позволяете нас жрать волкам, проповедуя доброту, миролюбие и смирение. Не так ли? Чтобы что? Чтобы им удобнее было нас кушать? Если так, то вы получается, этим волкам и служите, мороча нам голову сказками о миролюбии. Нет? Вы просто запутались? Ничего страшного. Бывает…

Казаки молчали, но судя по выражению лиц и взглядам, они были на моей стороне всецело. Даже Айканов и тот на Левицкого поглядывал с легким снисхождением…

– А что еще пишут? Не про политику. – спросил я, пытаясь разрядить обстановку.

– Голод в Черноземье и Поволжье, – вяло произнес лейб-медик, – открытие Городской санитарной лаборатории в столице. Да и все. Ничего более крупного и по-настоящему важного.

– Голод… опять голод… – покачал я головой.

– Такова жизнь. Голод случается.

– Это не жизнь, а ее устроение. Если быть точным – неустроение. Крестьяне – становой хребет нашей экономики. А с них дерут три шкуры, после чего они еще и должны всем оказываются.

– Общество не может справедливо, пока им правят волки, – постарался ввернуть шпильку Левицкий.

– Никак нет, Александр Яковлевич. Наоборот. Чтобы был порядок, надобно уметь карать. А для этого нельзя крови бояться. Знаете, как Петр Великий наказывал своих царедворцев, которые… хм… увлекались? Нет? Так я вам расскажу. Он их палкой бил, ежели казнить по какой-то причине было нельзя. И так бил, что порой они в лежку несколько дней лежали.

– Какое варварство!

– Это варварство дало России выход к морям и позволило войти в клуб Великих держав. Заодно удвоив население, создав промышленность, науку и культуру. Тот же Пушкин или Лермонтов были бы совершенно немыслимы без Петра. И тем более Лев Толстой с его лицемерной философией. Ибо пацифизм и непротивление злу разъедают нас словно ржа. Да. А палка, Александр Яковлевич, она друг человека. Только охаживать ей надобно не крестьян, а бояр. Пользы больше. Ну или нагайкой угощать – тоже дело!

– Петр бил бояр палкой. Это верно. Но разве у нас из-за этого чиновники ныне не боятся начальства более закона? – попытался парировать Левицкий.

– В высоких кабинетах не боятся ничего – ни бога, ни черта, ни государя императора. – возразил я. – А все почему? Потому что после Петра никто и не наказывал. Напомните, сколько высокого полета чинов за последние сто лет было повешено, расстреляно, посажено на кол или еще каким иным образом «облагорожено» за воровство, некомпетентность и измену Родине? Что? С памятью что-то стало? А я вам скажу – ноль. Ни одного. Хотя нет. Нет. Николай Павлович пятерых декабристов повесил. Мда. И то – палача для них найти не мог. Мыслимое ли дело, чтобы на всю страну не одного палача! Пришлось из-за границы заказывать, как диковинку. Вот где настоящее варварство! Хоть в сортирах топи, в самом деле, чтобы без мучений лишних жизни лишать.