Текст книги "Наследник империи. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Михаил Ланцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 18 страниц)

Часть 3
Глава 10

21 февраля 1893 года. Санкт-Петербург

Огнеслав заглушил двигатель и повернулся ко мне. Весьма довольный.

Уже не во дворе.

Уже в помещении.

Месяц, как туда перебрались.

Мой новый дворец оказался довольно маленьким и тесным. Нет, так-то куда больше и просторнее моей старой квартиры, которой я владел в прошлой жизни. Но для моих задач тут Мало-Михайловского, то есть, ныне Георгиевского дворца решительно не хватало. Я просто не мог разместить в нем все, что мне требовалось.

Как итог – стрельбище мы организовали во дворе. Да и с машинами там же возились. Прямо у стены доходного дома мадам Рукавишниковой. Элитного. Жильцы которого раньше до полудня и не просыпались.

Раньше.

До того, как моя мама догадалась выкупить этот дворец для меня. Я ведь потихоньку расширял свою охрану, позволив Ермолаю и ребятам подтягивать через знакомых и станицы подходящий персонал. Ну и сразу же бросал этих ребят в круговорот очень серьезной стрелковой подготовки. Покамест с револьверами.

Недостатком этого подхода было только кое-какие неприятные детали: где-то в районе шести утра под стенами элитного доходного дома звучало за тысячу выстрелов. В обед – еще сессия. Ну и вечером. Иными словами, изнеженные персоны находиться там нормально не могли. А те, кто пытался держаться, дожимался двигателями. Глушителей-то нормальных еще не придумали…

Очень быстро из этого доходного дома разбежались все жильцы. А новые не заселялись, прекрасно зная про «беспокойного соседа с перфоратором». Хуже того – попытки продать дом проваливались.

И жаловаться некому.

На сына императора можно было идти только на поклон к Александру III и его супруге. Ну еще к Владимиру Александровичу, но с куда меньшими шансами. Так или иначе, но в один прекрасный день просто подарил мне этот доходный дом от безысходности.

Некрасиво.

Но с другой стороны мадам Рукавишникова была из старообрядцев, которые и в 1905 году будут активно финансировать революцию. Да и позже прикладывать все усилия для свержения режима. Может быть, не она и не ее семья, но это было не так уж и важно.

Я вообще побаивался состоятельных семей старообрядцев. Деньги вкупе с ненавистью к режиму превращали их в системных, идеологических и в непримиримых врагов режима.

А тут такое соседство.

Строго говоря, когда я принял решение «отжимать актив», то уже запросил по своим каналам списки состоятельных старообрядцев обоих столиц. И нашел среди них немало фамилий, которые мелькали как минимум в рамках революции 1905 года.

Особняком стояли разного рода сектанты, которых связывали технически со старообрядцами. Хлысты там, тюкальщики, краснорубашечники, бегуны и прочие. Зволянский на них дал только общие сведения без персоналий. Не из жадности или осторожности. Нет. Сведений просто имелось очень ограниченное количество. Даже я о них просто слышал, как о важных фигурантах предстоящей революции. Но без деталей и персоналий…

В общем – отжал я доходный дом мадам Рукавишниковой. И начал его обживать, устроив в комнатах на первом этаже, что выходили во двор к дворцу – мастерские.

Нормальные.

Серьезные.

И станки завез, и даже маленький горн кузницы. Начав подспудно, с другой стороны, на первом этаже делать маленькую электростанцию, совмещенную с котельной. Сразу на два дома, которые на глазах стали срастаться.

Так вот – этот шаг с мастерской сильно облегчил и ускорил работы Огнеслава. И не только по двигателю, но и вообще – по автомобилю. Я ему рассказывал, как вижу решение, а он делал, что многократно сокращало время, обычно уходящее на поиск вариантов…

Какие-то детали заказали Путиловскому заводу, какие-то каретным мастерским, причем корпус одной, а колеса другой. Ну и так далее. Совокупно набежало девятнадцать подрядчиков.

Однако на выходе я смотрел на что-то, что визуально очень напоминало Ford T. Очень. Просто отчаянно. В качестве багажник – просторный ящик под задним сиденьем. Такой приличный. Порядка восьми сотен литров.

Двигатель, правда, V-образный и двухцилиндровый. Но прям прогрессивный. Настолько, насколько позволяли обстоятельства. Нижний распределительный вал толкал штанги верхних клапанов. Корпус из чугуна делился традиционным образом на картер и блок цилиндров с головкой и крышками. Ну и запрессованные гильзы применялись, мокрые. Зажигание от магнето. Поплавковый карбюратор. И прочее.

Иными словами, получившийся автомобиль в целом опережал эпоху лет на двадцать – двадцать пять. Хотя и не имел ничего, особенно претенциозного или особенно сложного. Все изготовили местные, столичные мастерские. Притом не ювелирные и не часовые.

А результат…

О!

Я не мог нарадоваться.

– Что скажешь? – спросил я, приобняв Огнеслава.

– Заливает немного. Но поправлю.

– Слушай, а может, пойдем другим путем?

– Каким? – нахмурился Костович.

– Я тут вот что нарыл. Один англичанин – Герберт Акройд-Стюарт еще в 86-ом году придумал нефтяной двигатель. Очень интересный. Но нам в нем важна система впрыска. На впуске цилиндр затягивает воздух. На сжатии он сжимает только воздух. А незадолго до поджигания туда в камеру впрыскивается топливо.

– А так можно? – нахмурился еще сильнее Огнеслав.

– Можно. – кивнул я. – С 91-ого эти двигатели производятся и продаются компанией Richard Hornsby Sons. Там простенький насос поршневой, который ставится на коленчатый вал через шестеренку. И форсунка с клапаном.

– Ну… хм…

– Давай попробуем. Мы же сможем таким образом обойти детонацию бензина и увеличить степень сжатия.

– М-м-м-м-м… Ладно. Хорошо. Но мне нужен тот двигатель. Хочу посмотреть, как там все устроено.

– Уже закупил. Десяток. Через неделю должны приехать. Их уже на материк переправили и скоро поездом из Бельгии привезут.

– Если честно, мне не нравится идея двух цилиндров. Их слишком мало. Двигатель слишком трясет. Это едва ли будет способствовать продолжительности работы.

– И что ты предлагаешь?

– Восемь цилиндров, – улыбнулся Огнеслав.

– Слушай – ну это пока перебор. Мы же с тобой пытаемся придумать автомобиль, который может будет запустить в относительно массовое производство. И он должен быть дешев. А восьмицилиндровый двигатель, без всякого сомнения, получится дорог.

– Но попробовать…

– Надо, но потом. – перебил я его. – Давай сделаем так. Ты попробуешь сконструировать на базе этого двигателя рядную четверку. Попроще. Поудобнее в производстве. И шестерку.

– А этот?

– То на вырост. А этот мы доведем до ума и сделаем первую партию. Штук десять-пятнадцать. Чтобы у нас самих было транспортное средство подходящее. И люди вдохновлялись, глядя на нас.

– Ну… хм… а эти английские моторы через неделю будут?

– Да. Надеюсь, что да. Ладно. Авто заправлено?

– Конечно.

– Поеду, прокачусь, – улыбнулся я. – На новой.

– Заливает же.

– Заглохну?

– Ну… не знаю.

– Вот и выясним.

С этими словами я сел за руль, бросив на заднее сиденье папку с документами. Рядом по моей команде разместились Никита с Асламбеком. И мы поехали.

Да.

Кроме казаков в моем окружении стали появляться и горцы. Понятное дело не какие-то случайные, а из казачьих кунаков, с которыми станичники давно семьями дружили, причем в иных случаях более полувека. И могли рассказать за кандидата в мой личный конвой все, вплоть до мелочей.

Сами же горцы за эту службу держались крепко. Это и деньги, и статус. Причем последний был для них даже важнее – какую персону охраняли.

Впрочем, казаки были все равно в приоритете. Я им сразу обозначил, что горцев наберу максимум пятую часть от всего состава. И это должны быть бойцы самого высокого класса, а также люди с природным живым умом. Хотя требование последнего качества в моем окружении было считай базовым.

Я, правда, до сих пор не мог привыкнуть конкретно к этому товарищу. Как слышал его имя, так с трудом сдерживал улыбку. Вспоминал юмористическую зарисовку одну про даму с третями титьками. Очень уж она меня в свое время зацепила.

Боец этот был ни при чем.

Заслуженный, серьезный человек. Но мои мозги творили просто чудеса ассоциативного мышления. Глупо. Смешно. И опасно, в общем-то. Дурнем обижать таких ребят идея плохая, очень плохая. Могут не понять…

Ехать было меньше четырех верст, так что на новом автомобиле проскочил их быстро. Буквально за четверть часа. И больше тормозился загруженностью повозками да скверной дорогой. Прыгать на булыжной мостовой казалось порой весьма страшным делом. Автомобиль периодически начинал напоминать горного козлика, из-за чего приходилось сбавлять ход.

И вот – дом Макарова.

Я остановился рядом с воротами. Поставил стояночный тормоз, наглухо заблокировав вращение задних колес. И прихватив папочку, отправился к нему в гости.

– Новый аппарат? – спросил контр-адмирал, вместо приветствия.

– Уже заметили?

– А как же! Я у окна стол, когда вы подъехали.

– И как впечатление?

– Выглядит невероятно. И тихий! Очень тихий по сравнению с прошлым французом. Тот ревел словно осел, которому что-то прищемили.

– А всего лишь поставил нормальный глушитель, – улыбнулся я. – Мне его жестянщики спаяли в цену пяти кастрюль. По моим эскизам.

– Занятно. – хмыкнул контр-адмирал. – А… хм…

– Следующий авто вам подарю, – еще шире улыбнулся я. – Чтобы как белый человек ездили и лошади вам в лицо не пердели.

– Фу… ну у вас и образы. – фыркнул Макаров.

– Не люблю лошадей, – пожал я плечами.

– А это у вас что? – спросил он, кивнув на папку.

– Я хотел с вами посоветоваться. Понимаете, я тут посидел и составил список всех военных эпизодов, которые случились в мировых водах со времен битвы при Лиссе. Крупные. И оказалось, что таран, который ныне ставится вот буквально всюду, использовался всего несколько раз. И то – дважды не по назначению. То есть, это самое бесполезное оружие корабля.

– И что же?

– А то, что по моим подсчетам он крадет скорость и способствует заливанию передней оконечности. То есть, не только балласт по своей сути, но и вредный балласт, от которого артиллерия страдает.

Макаров молча протянул руку и взяв мою папку, направился в кабинет. Я следом.

Сели там.

Он читал мои бумажки. Я молчал.

– И как вы это доказывать собираетесь?

– У нас заложены броненосцы новые. На Адмиралтейских верфях и Галерном островке. У них какая расчетная скорость должна получиться?

– Порядка шестнадцати узлов.

– Я построил модель один к двадцати…

– Что вы сделали? – перебил меня Макаров.

– Построил масштабную модель. Точнее, заказал ее студентам.

– А откуда у вас теоретические чертежи корпуса?

– Я обратил в адмиралтейство. Они меня послали лесом: глубоко и далеко, но максимально тактично. Начав идиотский хоровод согласований. Поэтому я просто отправился на Галерный островок и купил копию за пятьдесят рублей.

– О как… – почесал затылок Макаров.

– Ну а что такого? Я представился флаг-офицером младшего флагмана Балтийского флота и запросил теоретические чертежи корпуса для заказа исследований. В Адмиралтействе. Они ничуть не возражали. Просто саботировали исполнение. Потом с таким же запросом я обратился на завод и просто оплатил экстренную работу чертежника.

– Мда… так и живем… – покачал головой контр-адмирал, – ладно. И что же у вас получилось?

– Я заказал постройку трех моделей. Первая – масштабная – один к двадцати. Вторая – то же самое, только носовая оконечность клипперная с развалом бортов. Третья же тоже клипперная с развалом, но на десять процентов удлинена, относительно корпуса. Отправился на Неву и по большой полынье их проверил в оттепель.

– И что же?

– Вторая модель имела заметно меньше сопротивление при протяжке, третья – еще меньше. Причем волна, которая возникала в процессе, меньше заливала оконечность. Пропорционально. За счет развала бортов корабль хорошо взбирался на волну. Это там, в самом конце описано.

– Хм… – задумчиво произнес Макаров, просматривая листы. – И что ты от меня хочешь?

– Помочь подготовить грамотный доклад для Морского технического комитета. Дабы склонить их впредь тараны не ставить на боевые корабли. Там ведь еще в чем – чем выше скорость, тем больше вред.

– Угу-угу, – покивал контр-адмирал.

– Есть, правда, нюанс, который я не стал отображать, чтобы их умы не смущать.

– Какой?

– Я потом поэкспериментировал с формой тарана. В том виде, в котором его ставят, он, безусловно, вредит. Но если сделать его в виде такой… хм… письки ну или кулака, то с ростом скорости он начинает давать эффект снижения сопротивления. Впрочем, здесь я пока не готов ничего утверждать. Надо экспериментировать. Быть может, это все случайность. Да и МТК лучше не смущать.

– Угу, – кивнул Макаров, продолжая изучать бумаги. – Интересно. А какие-нибудь теоретические расчеты ты делал?

– Да, – вот тут, – произнес я и достал самый последний лист, на котором я накидал кое-что из моей теоретической подготовки. Упрощенно и максимально подогнано под текущий уровень знаний.

– О… хм… слушай, а ведь это действительно интересно.

– Главное, чтобы англичане у нас это не увели.

Он кивнул.

Я же… я же мысленно улыбался. Ибо знал – Макаров был одержим идеей быстрых кораблей, и этот мой «подгон» бил ему прямо в сердцевину профессионального интереса.

– Только об этом думал? – спросил он, словно бы почуяв мои мысли. – О том, как еще ускорить корабль.

– Никак нет. Мазутное отопление и котлы Ярроу.

– Что?

– Использование котлов Ярроу на больших кораблях позволит с того же размера машинного отделения снимать куда больше пара. Если приспособить их к мазутному отоплению, то поставить их там можно будет еще плотнее. Топливо же, если использовать мазут, не нужно помещать в бункеры. Оно может находиться в нижних цистернах, уменьшая верхний вес и увеличивая остойчивость.

Макаров оторвался от бумаг и внимательно посмотрел на меня.

– Котлы Ярроу не надежны.

– А давайте проведем испытание? Поставим десяток котлов на берегу и посмотрим, сколько и в каких режимах они протянут. Заодно поглядим на недостатки и поломки да подумаем, как это исправить. К слову, Степан Осипович, мы вполне можем применить теплоизоляцию паропроводов асбестом, прикрывая его жестяным кожухом. И котлом. Что должно заметно повысить экономичность.

– Ты думаешь?

– Десять котлов, Степан Осипович. Пять с теплоизоляцией, пять – без. И замерим. Надо будет только придумать, как именно. Если мы хотя бы месяц их станем топить, то статистики наберется прилично.

– И проводить все это нужно так, чтобы англичане ничего не поняли?

– Разумеется…

Эпилог

15 марта 1893 года. Санкт-Петербург

Капель.

Она, казалось, была повсюду. Будто весь город собирался уже растаять. Причем по ночам изрядно подмораживало, порождая утренние аттракционы для прохожих.

Я ехал по Невскому.

Не спеша.

На своем новом автомобиле.

Мотор Огнеслава работал ровно, а развитый глушитель, «срисованный» мною с древнего вазовского, неплохо гасил излишний шум. Хотя, конечно, древним он был только для меня – здесь вершина эволюции.

Позади, отставая где-то на полсотни шагов, катилось второе такое авто – с охраной. Водитель и четыре бойца. Битком, то есть. Я же ездил налегке – лишь с запасным водителем и одним бойцом…

У Гостиного двора я ее и увидел.

Сначала даже не понял, просто взгляд почему-то зацепился. Дама и дама. Приличное приталенное пальто с пелериной и меховой отделкой. Аккуратная шляпка, из-под которой выбивалась прядь волос. Но осторожно. Чуть-чуть. Словно на разведку. Спина прямая. Стоит и беседует с кем-то.

Ничего примечательного.

Таких было полно.

И только когда она повернула голову, я ее узнал.

Крупская.

Надежда Константиновна собственной персоной.

Я затормозил.

Врубил реверс-муфту и сдал назад, подруливая к тротуару. Посылочка точно пошла ей на пользу. Ухоженная. Ей-ей. Даже губы тронуты помадой, но сдержанно, без вызова.

Поравнялся с ней и остановился. Почти одновременно с этим рядом остановилась вторая машина. Публика у Гостиного начала сразу окружать автомобили, которые собирали зевак не хуже пожара.

– Надежда Константиновна! – окликнул ее я. – Какая встреча!

Она уже смотрела на меня. Звук автомобиля и ее привлек.

Но смотрела холодно.

Ровно.

Даже в чем-то зло.

– Ваше императорское высочество, – произнесла она, чуть качнув головой, вроде как изображая поклон.

– Гуляете? Сплетенки собираете? – спросил я, кивнув на ее хмурую спутницу.

– Мы обсуждаем книги. – гордо и с каким-то вызовом произнесла эта вторая дама.

– С таким выражением лица? – улыбнулся я, не отводя глаз от Крупской. – Мне кажется или вы хотите мне что-то сказать? Возможно, матом.

Брови ее взлетели вверх в удивлении.

– Надежда Константиновна, – покачал я головой, – вы совершенно не умеете скрывать свои мысли. Они у вас на лбу проступают крупными буквами. Заголовочными просто.

Она несколько секунд молчала, явно борясь с собой. Благоразумие требовало вежливо попрощаться и как можно скорее раствориться в толпе. Но женщина, которая умеет вовремя замолчать – не занимается революцией. И мне доставляло особое удовольствие наблюдать, как на ее лице отражается внутренняя борьба.

Наконец, природа победила.

– Извольте, – произнесла она тихо. – Зачем вы дали второе интервью? Первое было хотя бы честным. А второе… вы же смешали нас с грязью и всё переврали!

– Либералам нужно было бросить кость, – пожал я плечами.

– Кость⁈ – она чуть не задохнулась. – То есть, мы – кость?

– Конкретно вы, допустим, молодая женщина. – произнес я, внимательно ее осмотрел и кивнув, добавил: – симпатичная молодая женщина. Да и ваша спутница на кость непохожа. Слишком упитанная.

– У меня диабет! – вскинулась она.

Я ее проигнорировал, продолжая смотреть Крупской в глаза. Приведя себя в порядок и нанеся макияж, она еще сильнее напоминала Скарлетт Йоханссон в сценическом облике. И это было весьма и весьма забавно.

– Вы ушли от ответа, – строго произнесла она.

– Либералов нужно было занять делом. – пожал я плечами. – Консерваторов грызть им не по зубам. Не анархистов же им как цель вывешивать? Это было бы совсем смешно.

– Смешно? Стало бы это смешно, да? – в ее голосе зазвенел металл. – Это низко.

– Это политика.

– Настоящий политик никогда бы до этого не опустился!

– Политика, моя милая, это не про мораль, а про эффективность. И если ты смог толпу городских сумасшедших занять хоть каким-то полезным делом – значит, ты справился. Социалисты же в России, да и не только, в целом крайне деструктивны.

– Вот как? – процедила она. – Зачем же вы помогли?

– Вы мне понравились. Люблю людей, которые искренни в своих попытках помочь людям.

– И все же вы считаете меня деструктивной.

– Именно так. – улыбнулся я. – На одной чаше весов лежит ваша преподавательская деятельность – очень светлая и полезная работа. На другой чаще – стремление не улучшить жизнь людей, а устроить хаос и сломать все до основания. А затем… – я усмехнулся, – а затем, как водится, начать увлекательную борьбу за власть на руинах старого мира. Ибо желающих порулить этими обломками будет столько, что весь Невский не вместит. Здесь обычная подмена целей и понятий. Не борьба за народное счастье, а борьба за власть… стремление к власти. Вы просто хотите править. Не только вы лично. Просто – социалисты. Из-за чего они и предлагают все разрушить, чтобы попытать свое счастье в хаосе мутной воды.

Она вскинула подбородок.

Щеки порозовели.

Глаза сверкнули… но ответила она достаточно сдержанным тоном:

– Борьба за власть⁈ Личная корысть⁈ Разрушить все⁈ Вы видели, как живут ткачихи? Четырнадцать часов у станка, угол за занавеской, дети при фабрике с восьми лет. Их жизнь не нужно разрушать – она уже разрушена. Мы лишь хотим…

– Сжечь дом, потому в нем завелись клопы, – перебил я.

– Построить новый дом! – сверкнула она глазами. – В котором клопов не будет вовсе!

– Равно как и печей, стекол, лавок и, боюсь, изрядной части жильцов. Впрочем, даже если поначалу клопов там и не будет, то не стоит обнадеживаться – заведутся. И тараканы заведутся. Тараканы вообще – самые преданные домашние животные. Их даже кормить не надо. Да. Обязательно заведутся. Нету такого дома, чтобы не заводились. Понимаете, в чем комедия, Надежда Константиновна? Я ведь не спорю с диагнозом. Он верен. Люди живут скверно, трудятся много, получают мало. Я спорю с методом лечения. Вы предлагаете головную боль исцелять гильотиной. В принципе – метод рабочий. Отрубленная голова перестает болеть. Но пациенту легче не станет.

– А что предлагаете вы? Раздавать милостыню нищим у ступеней Нотр-Дам де Пари?

Я улыбнулся как можно более добродушно и ответил:

– Милостыня – это когда раздают рыбу. Я предлагаю раздавать удочки.

– Ой ли?

– За последние полгода я оснастил всем необходимым полсотни школ для рабочих и бедных детей. Лично. На свои деньги. В лечебнице при Андреевском соборе на Ваське уже который месяц идут вполне успешные испытания лекарства от чахотки. Дешевого, кстати. То есть, оно будет доступно и бедным. Боюсь ошибиться, но это больше, чем сделали все наши российские социалисты для простого народа лет за десять. Конкретного. Материального.

– Мы просвещаем!

– Просвещение, Надежда Константиновна, это изучение наук. Вы же формируете секты. Я почитываю газеты социалистов. И могу вам так сказать: сущая муть. Их редакторов нужно уволить за некомпетентность.

– О! Вас они так задевают?

– Меня? Едва ли. Просто читать их приходится, чтобы держать руку на пульсе. А читать скучно. Что в этих газетах? Процентов восемьдесят их содержания сводятся к оскорблениям, призывам к свержению власти и самолюбованию. Все. Остальное – всякого рода организационные вопросы. Просто поток грязной, мутной воды.

Она не стала отвечать, лишь усмехнулась с легким пренебрежением.

– Отличный прием, Надежда Константиновна, – подмигнул я ей. – В ситуации, когда возразить нечего так и надо. Надо только добавить, что я варвар, который не понимает высоких целей прогрессивной части нашего общества.

– Вы просто хотите оставить фабрики их хозяевам, а власть сохранить за все этими… – она запнулась, сообразив, куда ее несет.

– Договаривайте уж, – усмехнулся я. – За все этими Романовыми. Смелее, здесь все свои. Один Романов, пять казаков и полсотни зевак.

– Вы сами это сказали, – сухо заметила она.

– Власть, Надежда Константиновна, только кажется привилегией. И только лишь идиоты ее таковой и почитают. Но на деле это ответственность, помноженная на одиночество. Желающих ее захватить – легионы. Умеющих ею распорядиться – единицы. Ваши товарищи по этой части хороши особо. Люди, которые не управляли даже артелью, начитавшись книг о политэкономии от человека, который не мог даже прокормить свою семью, решили, что уже готовы управлять государствами. Это звучит не смело. Это звучит как анекдот.

– История рассудит, – тихо сказала она.

– Обязательно рассудит, – легко согласился я, вспоминая события 1991 и 93 годов, которые происходили на моих глазах.

Кто-то скажет – случилась измена.

Да.

Ну так и что? Никто ведь с оружием в руках не побежал защищать Страну Советов. Даже ее рьяные апологеты. И это был диагноз. Во всяком случае – для меня. Конечно, у всех были шикарные оправдания. Но это было неважно.

Не то чтобы я был противником Союза. Нет. Я в нем родился и вырос. В прошлой жизни. И воспринимал его как данность, без пустого возвеличивания или порицания. Но главное – там, в 91-ом, молодым офицером, я осознал главное. Любое значимое общественное потрясение ведет лишь к одному – к власти прорываются мерзавцы и проходимся, а народ страдает.

Всегда.

И я не хотел этого.

Меня тошнило от «французской булки» этой империи. Но вместе с тем я приходил в ужас оттого, что будет, если начать это все «разрушать до основания». И сколько миллионов людей умрут прежде срока. А сколько обнищают или будут попусту страдать.

Борьба и единство противоположностей в чистом виде.

Она молчала.

Внимательно и даже с каким-то подозрением смотрела мне в глаза и молчала. Видимо, мои мысли тоже слишком явно отразились там, где не нужно.

И тут прилетел легкий шквал, дернув полы ее пальто. Надежда Константиновна зябко повела плечами и спешно все оправила.

– Холодно, – наконец произнес я. – Стоим посреди Невского. Мерзнем. Зеваки вон уже пари заключают, о чем это великий князь с барышней четверть часа беседует. И ставки, я подозреваю, делают самые вздорные.

– Действительно, – покосилась на них Крупская, снова поежившись от холода и сырости.

– Предлагаю продолжить в тепле. Чай у меня отменный. Да и спор наш занятный.

Вот теперь она растерялась по-настоящему.

Впервые за весь разговор.

Она посмотрела на меня, на автомобили, на казаков, снова на меня. И в ее глазах чувствовалось удивительная смесь взаимно исключающих мыслей и эмоций.

Я ее не торопил.

Стоял и ждал.

Минута.

Другая.

Капель отсчитывала секунды не хуже метронома.

– Этот визит ничего не значит, – наконец, произнесла она строго, когда любопытство взяло в ней вверх.

– Разумеется, – согласился я. – Ровным счетом ничего. Чай вообще самый бессмысленный и безобидный из напитков.

Она бросила на меня подозрительный взгляд – не издеваюсь ли. Я же постарался изобразить лицо честнейшего человека империи. Полагаю, что именно так выглядят все мужчины, которые обещают не приставать к даме, приглашая ее к себе.

Мгновение.

Надежда Константиновна приняла мою руку и решительно села в авто. Словно нырнув в прорубь.

Я же даже немного растерялся.

Ну а что? Я ведь до конца не верил, что она согласится. Но теперь… теперь это уже было настоящим вызов. Делом чести, если так можно выразиться. И попыткой упредить Владимира Ильича в его любви… кхм… к революции…

Мотор фыркнул.

Толпа ахнула.

И мы понеслись по Невскому сквозь капель, солнце и лужи навстречу чему-то новому и крайне занятному…