Текст книги "Наследник империи. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Михаил Ланцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)

Часть 2
Глава 1 // Блудный попугай

– Как там на улице?

– Дождь идет.

– И давно?

– С 1703-го…

Часть 2. Глава 1

2 июня 1892 года, Санкт-Петербург

Я ступил на перрон Московского вокзала и огляделся.

Вокруг простирался Питер.

Город, с которым была связана очень приличная часть моей прошлой жизни. От воспоминаний старого Георгия осталась лишь дымка с редкими проблесками. А вот мои были все еще яркими, хоть и фрагментарными. И они резко диссонировали с тем, что я сейчас видел, например, остановились мы внутри просторного дебаркадера, да и перронов было не в пример меньше…

– Сынок? – спросила Мария Федоровна, видя, что я «завис». – Ты себя хорошо чувствуешь?

– Пахнет чем-то. – решил отшутиться я.

– Чем? – удивилась она и повела носом.

– Протухшим флотом, кажется. Но я не уверен.

– Жорж! – добродушно воскликнула она и хлопнула своей миниатюрной ладошкой меня по плечу.

А я жизнерадостно улыбнулся.

За эту поездку мы много разговаривали. На троих. Я, мама и двоюродные дед Миша, он же великий князь Михаил Николаевич. И если раньше, там, в XXI веке, я про него почти ничего не знал, то теперь ходил потрясенный до самых основ. Умный и толковый старичок. Даже слишком умный. Мне-то казалось, что Романовы к концу XIX века давно выродились и занимались черт-те чем.

И во многом я оказался прав.

Большая часть августейшей фамилии напоминала скорее балласт, чем элиту империи. Причем балласт глупый и недалекий, который своими «межушными ганглиями» был не в состоянии понять даже простых вещей. Во всяком случае именно такой вывод я вынес из месяца общения с этой парочкой. Одинокой и усталой, но сохранявшей еще трезвость ума и определенный уровень юмора в восприятии реальности.

– Почему протух? Нет. Наш флот просто редко купается, – заметил Михаил Николаевич, широко улыбаясь. – Все больше в порту стоит.

– А в армии почему все беды? Из-за портянок?

– Разумеется, – кивнул двоюродный дед.

– Что, неужели настоящий солдат должен быть могуч, пахуч и волосат?

– Было бы неплохо, но с первым свойством, что ты назвал, у нас сущая беда. Крестьяне приходят совсем доходягами.

– Да… уж… – покачал я головой. – Я на дух не переношу наших либералов, но порой не вижу разницы между ними и консерваторами.

– Отчего же? – усмехнулась мама.

– Идеология консерватизма не подразумевает доминанту политических копролитов. Она сводится к тому, чтобы сохранять здравое и рациональное, не отрицая новизны. Но внедряя ее не огульно и самоценно, а только там и тогда, когда это имеет смысл.

– Копролиты? – повел бровью Михаил Николаевич. – Это что?

– Окаменевшие фекалии, которые иногда находят на стоянках древних людей. – равнодушно ответил я.

– Мне будет сложно, сынок, – серьезно произнесла Мария Федоровна, с трудом сдерживая улыбку. – С таким настроем ты обратишь против себя всю нашу фамилию.

– Не всю, – вмешался Михаил Николаевич, – но да, лучше бы тебе умереть пыл. Иначе Марии Федоровне будет очень сложно тебя пристроить на хорошее место.

– А может, поступим иначе?

– Только не говори снова о желании уехать! – резко вскинулась мама.

– Как пожелаете, ваше императорское величество, – кивнул я, сделав наигранный и старомодный жест, в духе махания шляпой мушкетерами. – Но я хотел сказать о другом.

– О чем же?

– Давайте я немного посижу на галерке и потрясу это болотце? А вы, выдержав паузу, утихомирите меня каким-нибудь сложным назначением.

– И как же ты собираешься его трясти? – нахмурилась мама.

– Все-то вам расскажи, все-то вам покажи… – покачал я головой с улыбкой. – Может вам еще ключ дать от квартиры, где деньги лежат?

– Что? – захлопала она глазами.

– Не обращай внимание, это так – присказка. Специально, чтобы с толку сбивать. Обычный риторический прием. Видишь – ты на него отвлеклась. И если теперь тебе что-то говорить, ты будешь не так остро это воспринимать.

– Если вообще буду. – буркнула она. – Был бы ты чиновником, а не моим сыном, просто послала бы ко всем чертям и приказала более ко мне не пускать.

– Быть твоим сыном довольно выгодно, не так ли? – сказал я и подмигнул, а потом максимально лучезарно улыбнулся.

– Какой же ты стал… – замерла Мария Федоровна, подбирая слово.

– Неотразимым? – поинтересовался я, изобразив на лице этакую восторженную невинность.

– Пожалуй, – хохотнула мама.

С такими шуточками мы и прошли через Московский вокзал до самих экипажей, что нас ждали у входа. Я же, несмотря на озорной настрой, внимательно смотрел по сторонам. Потому как меня тревожил один вопрос.

У Александра II был сын – Николай, старший брат моего отца. Он отличался и умом, и образованием, и волей и… он внезапно заболел чахоткой, от которой умер. Он один. Никто больше из детей в семье от нее не пострадал удивительным образом.

Совпадение? Возможно.

За время этой поездки я смог понять, что до болезни именно я был самым толковым и волевым из братьев. Я горел флотом. И внезапно заболел чахоткой, от которой должен был умереть.

Снова совпадение?

Может быть, может быть… Но я при внешней дурашливости все же был предельно собран и глядел по сторонам. А револьвер в моей «случайно расстегнувшейся» кобуре имел взведенный курок.

Но обошлось.

Михаил Николаевич заметил это мое состояние и едва заметно улыбался. Так – чуть-чуть. Лишь возле глаз морщинок собиралось несколько больше обычного, выдавая эмоцию.

Ровная и спокойная поездка по Невскому.

И вот – Зимний дворец.

Обычно летом тут император не сидел. Он вообще сюда только по делам приезжал, проживая постоянно в Гатчине, откуда мотаясь по разным приятным местам. Например, с мая до середины июля он отдыхал в Петергофе, а потом порою до четырех недель ходил на яхте по Финскому заливу. По шхерам. Ну а далее его ждала Беловежская пуща или польская Спала, где он охотился до самого конца сентября. После чего отсиживался до весны в Гатчине, погруженный, впрочем, в дела куда более приятные, нежели государственное управление. Например, много рыбачил и ухаживал за деревьями в саду и так далее.

Иногда выезжал в Ливадию. Но не каждое лето. Только когда Мария Федоровна уже устраивала скандал, хотя официально это подавали как поездку в теплый климат для укрепления здоровья императрицы.

Папа был настолько занят своим «крайне ценным и нужным» для державы бытом, что я, осмысляя это сейчас, только диву давался, как все еще не развалилось. Хотя, быть может, на этом его правление и стояло? Он не мешал уважаемым людям деньги воровать, да и вообще – творить, что их душеньке угодно.

Но сегодня он приехал.

Ради меня.

На пару недель раньше покинув Петергоф. Что было довольно неожиданно. Настолько оторванный от политических реалий человек сорвался и выпрыгнул из своего уютного мирка, прибыв в нелюбимый им город, чтобы встретить сына.

Так-то должно быть приятно, но я шел на встречу с родителем с изрядной тревогой. Папа – человек бесхитростный и простой. А вот его окружение и особенно братья – нет. Из-за чего нарушение режима и настораживало…

И вот – дверь в его покои.

Лакей чинно ее отворяет, и мы втроем входим. Мама, я и Михаил Николаевич.

Внутри император, Ники с Мишей и Алексей Александрович с Владимиром Александровичем – два самых влиятельных брата моего отца. Первый всецело распоряжался флотом, а второй безраздельно доминировал в остальном[1].

Почему?

Бог весть. Но они сумели оттеснить прочих представителей августейшей фамилии от реальных процессов.

Разве что Сергей Александрович, еще один брат отца, сидел в Москве, генерал-губернатором. Так-то должность приличная, но Москва в эти годы далеко не столица. Да, Первопрестольная. Однако денег там было даже меньше, чем в каком-нибудь Нижнем Новгороде или Одессе.

Павел же Александрович «терся» в гвардии на довольно скромных для его статуса должностях – в свои тридцать один год он командовал лейб-гвардии полком. Так-то почетно. Но это уровень совершенной галерки для брата правящего императора.

С остальными великими князьями ситуация складывалась в духе той, в которой пребывал Павел Александрович. В массе командовали полками, находясь на военной службе. Нередко имея чины авансом. Через что выглядели скорее обузой и раздражали своим присутствием прочих офицеров.

Папа по какой-то причине последовательно не использовал своих родственников. Никак. Хотя это было удивительно полезный политический ресурс. Да – умом почти никто из них не блистал. Ну так и что? Даже дурак, поставленный на правильную должность, бывает ценен. Понятно, не на каждую. И не стоит балбесов выдвигать на руководящие позиции. Но и мариновать семью в нижнем сегменте среднем звене казалось бессмыслицей.

Чтобы что?

Обозлились и начали играть против монарха? То есть, сознательно создавая питательную среду для саботажа и смуты? Идеально. Просто идеально…

Но это я подумал.

На лице же моем отразилась только вежливая улыбка. Надеюсь.

– Сынок! Очень рад тебя видеть! – радушно произнес Александр III. – Как окреп-то! Окреп! Вот что воздух горный с людьми делает!

– Не только воздух, папа'. В горах масса худых, можно даже тщедушных людей. Я же, как стал выздоравливать, плотно занялся телом, которое, казалось, совершенно ослабло от болезни. Ведь, как говорили мудрецы: в здоровом теле – здоровый дух.

– О как! Да-а-а… – покачал головой император, впечатленный словами сына.

Алексей Александрович равнодушно хмыкнул. А Владимир Александрович, будучи апологетом культа силы, чинно кивнул. Ему пришлись по сердцу и слова племянника, и то, как он выглядел. Ники же смотрел на меня со смешанными чувствами. Он словно бы и не знал, как реагировать. С одной стороны – радость, с другой – тревога. Владимира Александровича он откровенно боялся, а теперь еще и я вон какой стал.

– А что говорят медики? – поинтересовался Миша, младший мой брат. – Ты полностью выздоровел?

– Медики… – покачал я головой и буркнул: – Иных уж нет, других долечим.

– А подробнее? – усмехнувшись, уточнил Владимир Александрович.

– Есть две версии. Начну с первой. – произнес я. – Так случилось, что я заболел чахоткой. Но в горах случилось чудо и мой организм исцелился. Да, так случается, но очень редко. Поэтому эту версию можно считать чудом, ну или сказкой – кому как удобнее. Вторая попроще и банальнее. Мне просто ошибочно поставили диагноз. Прошло время, за которое мой организм справился с заразой. Ну а дальше горный воздух, ударное питание и много гимнастики сделали свое дело, укрепляя меня пуще прежнего.

– И молодые туземные дамы. – подмигнул Михаил Николаевич.

– Исключительно в терапевтических целях.

Отец напрягся.

Оба дяди усмехнулись. Ники смутился. Миша оживился, явно ожидая пикантных подробностей. Я же решил смягчить эту шутку.

– Вы не подумайте дурного, мне ее медик прописал.

– Что⁈ – ахнул Александр 3.

– Да. – кивнула Мария Федоровна. – Это странно, но Александр Яковлевич мне подтвердил свое участие в поиске туземной любовницы для Жоржа.

– И где он сейчас, этот… медик? – холодно процедил император.

– Я отпустила его в отпуск по прошению. Тяжелое нервное истощение.

– А разбойников зачем вы постреляли? – с едва заметной усмешкой, спросил дядя Вова, демонстрируя свою осведомленность.

– А чего бы их не пострелять? Это ж разбойники. Чего их жалеть-то? – произнес я, пожав плечами. – Да и отступать было как-то неловко. Нас восемь взрослых мужчин при семи винтовках, а их всего одиннадцать человек. Мы подошли скрытно и имели преимущество во внезапности, что нивелировало их численное превосходство совершенно. Ничего опасного в этом предприятии не предвиделось. Почти что полигонные стрельбы.

– Может быть, их стоило арестовать? – поинтересовался Ники.

– Это еще зачем? – удивился я. – Чтобы посадить их в тюрьму на казенные харчи?

– Но это же люди!

– Кука съели тоже люди. – пожал плечами я, а потом продолжил: – Кто-то скажет, что вор должен сидеть в тюрьме. С одной стороны, это правильно. Но возникает вопрос: а за чей счет? Ведь получается сущий каламбур. Сначала человек гадит обществу, а потом его сажают, вместо нормального наказания, и он продолжает приносить убытки этому самому обществу.

Дядя Вова с удивлением выгнул бровь, а потом хмыкнул. Одобрительно. Генерал-адмирал с трудом сдержал зевоту. Его эти сложные мыслительные схемы вгоняли в тоску и не касались. Папа нахмурился. Он задумался, чего ему никогда не нравилось. Ники насупился, явно недовольный ответом. Миша же просто похлопал глазами, ничего, в сущности, не поняв.

– Чем ты намерен дальше заниматься? – спросил Владимир Александрович.

– Несколько месяцев – отдыхать. После гор мне нужно некоторое время, чтобы снова привыкнуть к цивилизации. Похожу в театр и на балет[2]. Меня же, считай, на год из жизни вычеркнули, если не больше.

– Я могу порекомендовать отличные постановки. – оживился дядя Вова, который был апологетом и театра, и балета.

– Был бы признателен. – чинно поклонился я, а потом добавил, обращаясь к отцу. – Александр Яковлевич очень рекомендовал этот год воздержаться от морских переходов.

– Вот мерзавец! Сначала тебе туземных любовниц подыскивает, а потом с отцом на яхте запрещает ходить!

– Уверен, что ему очень стыдно, – максимально ровно ответил я. – И если на то пошло, то я охотно присоединился бы к прогулке по Финском заливу. Признаться, по нашему прохладному морю я тоже соскучился.

– Нет уж. – отмахнулся император. – Сиди в столице, раз соскучился.

На этом аудиенция и закончилась.

Смешанная.

Сложная.

Но так или иначе я начал свою партию, делая ставку на Владимира Александровича. Пока. Во всяком случае, никто больше мне против дяди Леши не поможет. Тем более что он его почти открыто презирал.

Собственно, эту стратегию мне сама мама и предложила. А Михаил Николаевич поддержал.

Как в такой ситуации оказалось, что Алексей Александрович «рулил» флотом, я понять пока не мог и откровенно гадал. Например, некого было поставить вместо этого «куска изнеженного мяса» – многие Романовы служили по сухопутной армии. Не все. Но почему не продвигали иных – вопрос. Большой вопрос. Хотя в целом он укладывался в общую парадигму оттирания клана Романовых от реальной власти, которую я приметил еще в дороге, беседуя с мамой и Михаилом Николаевичем…

[1] Технически Владимир Александрович был всего лишь командующий столичным военным округом, но фактически его власть распространялась куда шире и дальше. В 1881–1884 годы он даже был назначен официально регентом на случай скоропостижной кончины Александра 3, до совершеннолетия Николая. После, к 1892 году, его влияние ничуть не ослабло. Скорее даже укрепилось. Базируясь на личном влиянии на Александра 3 и его людей, расставленных им на ключевых должностях.

[2] На дворе лето, поэтому театры и балеты работали либо в загородных резиденциях, либо давали частные постановки в состоятельных домах столицы.

Часть 2
Глава 2

5 июня 1892 года, Санкт-Петербург

– Здравствуйте, ваше императорское высочество, – произнес лакей, услужливо открывая мне дверь.

Я чинно кивнул ему и вошел в особняк Владимира Александровича.

Знаменитый.

Тот самый, маленький Париж, стоящий на Дворцовой набережной, как его порой называли в столице. Ибо, будучи большим поклонником всего французского, великий князь не стеснялся и отрывался по полной программе.

Ну или его жена.

Сказать, кто из этой парочки больше страдал от франкофилии было бы задачей чрезвычайной сложности. Так как среди них наблюдалась такая страсть, такое рвение, что казалось, будто бы в этом особняке все из Парижа. Впрочем, подобные оценки все больше принадлежали злым языкам и мало относилось к реальному положению вещей. Но слухи… слухи витали очень устойчивые по всей столице.

Войдя и отдав трость с цилиндром, я пошел по внутренним помещениям. В памяти что-то смутно всплывало, однако это и не требовалось, соблюдая условности, меня провожали. Поэтому накосячить и пройти не туда я не мог технически. И вообще – эти сопровождения были не только данью вежливости. Особняк-то большой. Тут нехитрое дело заплутать, даже зная его. Да и принимать тебя могут в разных покоях…

Мой звонкий чеканный шаг по натертому до блеска паркету забавно сочетался с тихим шарканьем слуги. Тот казался каким-то миражом, голограммой. Приметив это, я постарался громыхать как можно сильнее, замечая, как едва заметно подергивается у него глаз от каждого моего «топа». Зачем? Сам не знаю. Но чувствовал я себя тут крайне неловко, вот и отвлекался как мог…

– Георгий Александрович! – жизнерадостно воскликнула Мария Павловна, супруга дядюшки. На французском, разумеется. Здесь, внутри этих стен, русского языка не употребляли даже по отношению к слугам. – Как мы рады, что вы так скоро нас навестил. Проходи-проходи.

– А как я рад, любезная Мария Павловна. Признаться, в горах скука невыносимая сидеть была. Никакой культурной жизни.

– Как я вас понимаю.

Так мы и защебетали.

Я делал вид, что восхищающих их убранством, а она – что ей приятно это слышать. Впрочем, недолго. Уже минуты через две нам это обоим надоело и любезно раскланявшись, мы расцепились.

Оглядевшись, я приметил слугу, проходившего мимо. И положив ему руку на плечо, я спросил:

– Как звать?

– Федя, ваше императорское высочество.

– Знаешь, что, Федя. Принеси-ка мне кофию. А то я смотрю здесь только вино подают.

– Сей момент, – оживился он, поднимая руку и аккуратно перехватывая серебряный рубль, который я прижал к его плечу.

Почувствовал.

Оценил.

И весь вечер, так или иначе, вился вокруг меня. Стараясь помочь в моменте. Я же подливал масла в огонь, называя его по имени, когда обращался. Нам обоим было приятно. Ему из-за такого внимания. Обычно-то таких как он на приемах и за людей не считали. Так – часть интерьера. А мне было удобно это иметь прикрепленного, по сути, ко мне слугу.

Прием не нов.

Совсем.

Я его приметил еще лет десять назад, когда по случаю заявился в ресторан и увидел, как мой приятель так поступил. Официантов не хватало, и обслуживали людей медленно. Всех, кроме нас. Пришлось, правда, раскошелиться немного, но это того стоило…

Так с кофе я и продвигался из зала в зал, наблюдая. Изредка обмениваясь вежливым, но ничего не значащими фразами. Пока не дошел до стола, за которым играли в карты.

По-крупному.

Это ОЧЕНЬ не приветствовалось, но – играли. И Владимир Александрович, сидевший здесь же, уставился на меня, с интересом ожидая реакции. Я встал к окну и произнес:

– Федя!

– Я здесь, ваше императорское высочество! – словно домовой появился он.

– Принеси-ка мне еще кофию.

– Сей момент!

– Георгий Александрович, – обратилась ко мне одна из молодых особ, сидящая за столом, но не играя, а наблюдая. – Откуда вы знаете по именам слуг Владимира Александровича? Вы же только прибыли в столицу! – Спросила она с неподдельным удивлением. Остальные же устремили свои взоры ко мне, ожидая ответа.

– Как откуда? Спросил. – улыбнувшись, ответил я.

– Но зачем?

– Он быстро приносит кофий. Хороший, хочу заметить. Но у Владимира Александровича и Марии Павловны иного и не ожидал. Икона вкуса.

Дядюшка чуть заметно кивнул, принимая лесть. Девица же, удивленно похлопав глазами, спросила:

– А у меня вы не хотите узнать имя?

Симпатичная. В меру. Ухоженная. Чуть плотновата на мой вкус, хотя по моде этих лет – самый сок. Одета безупречно. Но чувствовалось в ней что-то от проститутки. Сквозило. Сочилось. Во всяком случае, мне так показалось. Поэтому пожав плечами, я поинтересовался:

– Зачем? Вы тоже хотите мне принести кофе?

Она зависла.

В помещение же раздались смешки.

– Георгий Александрович, – произнес незнакомый мне корнет лейб-гвардии Конного полка. – Не желаете с нами в карты сыграть?

– Признаться, совсем разучился играть, господа.

– Разве такое возможно? – спросила другая, но тоже незнакомая мне девица.

Я подошел к столу и улыбнулся.

Взял новую колоду карт. Запечатанную еще. Открыл ее. И начал тасовать. Внешне спокойно, но в глубине очень нервничал. Все-таки в этой жизни я карты в руки еще не брал и навыки оставались только там… в прошлой жизни.

Когда я ходил на контейнеровозах повидал много. В экипажи-то набивались очень разные люди. Так, например, три полугодовых контракта к ряду я проплавал с бывшим работников казино. Выгнали его оттуда. Чуть не убили.

На корабле у него тоже не задалось.

Увлекся. Заигрался.

Пришлось брать под свое крылышко, благо, что во всем кроме игр, он был прям молодец. А он взамен учил меня всякому с картами, с которыми управлялся словно фокусник.

Сейчас же… взяв карты, я даже и не надеялся, что хоть что-то вспомню. Давно это было. И двигательные навыки остались там. Полагал, что чуть потасую их. Неловко. Для убедительности уроню несколько карт. И тяжело вздохнув, откачусь к окну.

Но… нет.

На удивление, нет.

У меня почему-то все получилось. Да, далеко не так блистательно, как раньше, но работа с колодой пошла. Видимо, какая-то часть моего мозга «заехала» куда полнее, чем я думал.

Сделал несколько флоришей и слейтингов разных. Это такие декоративные приемы, просто для красоты. Ну и порой отвлекают внимание, если грамотно применить. Снова потасовал, видя, как за мной пристально наблюдают все в зале, включая Владимира Александровича.

– Пальцы плохо случаются, – виновато произнес я.

Кто-то нервно хмыкнул. Тихо.

Я же еще немного потасовал карты, с разделением колоды, и выложил на стол четыре карты сверху.

Последовательно.

Тузы.

Кто-то нервно икнул.

Еще потасовал, давая подснять трем дамам. И выложил на стол сверху колоды четыре короля. Причем масть их шла в том же порядке, что и у тузов.

Дядя нервно кашлянул и поправил воротник.

Я же фыркнул и, перевернув колоду, красиво разложил ее веером. Остальные карты были сгруппированы по номиналу.

Собрал.

Еще немного потасовал. Пуская их то веером, то каскадом. Давая подснимать всем желающим. Наконец, не надоело кривляться, и я, перевернув колоду, снова развернул ее веером. В этот раз карты были отсортированы по масти.

– Господа, право слово, не стоит мне играть в карты.

– Пожалуй, – потрясенно произнес Владимир Александрович. – Где вы такой ловкости с картами обучились?

– Мне было скучно, вот и дурачился, – пожал я плечами. – Чтобы с ума не сойти в горах.

– Мы слышали, что вы большую часть излечения старательно стреляли, – произнесла та особа, что пыталась со мной флиртовать. Причем сейчас, судя по ее улыбке, она намекала на Медею.

Я же отхлебнул кофе из чашечки и ничего не ответил, просто пожал плечами и отошел к окну. Развивать эту тему мне не хотелось.

– Георгий Александрович, – подал голос тот корнет, – в самом деле, зачем вы столько стреляли из револьверов? Неужто просто для потехи?

– Учился стрелять, господа.

– Разве для того нужно столько?

– Владимир Александрович, вы не против, если я у вас стенку чуточку попорчу? – спросил я.

Он равнодушно пожал плечами.

И тогда я прошел к столу, взял шесть карт и закрепил их на стенке. Произвольно, но где-то на уровне головы каждую. Так, чтобы имитировать верхнее «яблочко» правильно расставленных анатомических мишеней.

Повернулся к ним спиной.

Прошел шагов пятнадцать… и резко развернулся, крутанувшись на месте и выхватывая револьвер из кобуры.

Бам-бам-бам-бам-бам-бам!

Отстрелял я от бедра, выбивая все шесть карт из шести.

Щелк.

И обойма с стрелянными гильзами полетела за мое плечо, а я зарядил новую. На все про все меньше десяти секунд.

В зале повисла гнетущая тишина.

Прям вязкая-вязкая.

Дядя медленно подошел к стене и осмотрел мишени.

– Однако! – потрясенно произнес он.

– Невозможно научиться стрелять, господа, не стреляя. А уж разговоры про меткий бой призывной пехоты можно оставить как анекдот. Солдатики, как били «в ту степь» во времена Крымской, так и бьют в наши дни.

– Но позвольте! – взвился пехотный капитан. – Им выделяют по шестьдесят патронов в год!

– Чтобы научиться стрелять, нужно сформировать навык на уровне рефлексов. Это двадцать – тридцать тысяч выстрелом минимум. Потому что, если этих самых рефлексов нет, в боевой обстановке все эти навыки вылетают в трубу. А шестьдесят патронов в год… это ничто. Одно нормальное занятие требует совершить двести – триста выстрелов.

– Вы называете совершенно нереальные числа, – философски заметил Владимир Александрович.

– Вы готовы повторить? – спросил я и, лихо крутанув на пальце револьвер, развернул его рукояткой к дяде.

– Я? Увольте. – взмахнул он руками.

– Пока сам учился, я тренировал казачков. Двух выучил хорошо. Они пять из шести карт выбьют. Остальных только начал. Но и они пару карт уже выбьют.

– А что у вас за револьвер? – спросил корнет лейб-гвардии Конного полка.

– Моя доработка нашего Тульского, образца 80-го года. Пока стрелял – подмечал недостатки и неудобства. И в ремонтной мастерской это поправляли. Тут много доработок. По сути – новая модель на основе штатной. Мне он в таком виде очень нравится. Даже подумываю открыть их производство для всех желающих. Нужно только подобрать производителя подходящего.

– А эта перезарядка ловкая… она как?

– Вот такие обоймы, – произнес я, открывая рамку затвора и плавно переламывая ее, чтобы патроны выбрасывателем поднялись из гнезд, а не вылетели. – Видите? Простейшая штука и очень дешевая. Нужно только чуток подточить барабан, чтобы они влезали.

– Ну надо же… – покачал головой пехотный капитан. – Георгий Александрович, если вы все же надумаете их выпускать, я хотел бы разместить заказ.

– И я.

– И я. – стало доноситься из разных концов комнаты и даже из соседних.

– Ничего не обещаю, господа, – словно бы нехотя произнес я. – Но я постараюсь решить этот вопрос. И заодно надо наладить выпуск таких обойм. Пустячное дело, а польза великая.

– Георгий Александрович, но… – продолжил пехотный капитан, – вы уверены, что наша пехота совершенно никуда не годна в стрельбе?

– Разумеется. Особенно мне нравятся кабинетные измышления о том, что залповая стрельба на дистанцию свыше пятисот шагов способна на что-то толковое. Это необученные крестьяне! Они и в упор-то не факт, что попадут, а тут бить по целям с угловой высотой в линию[1]. Смешно же.

– Генеральный штаб и ГАУ считает иначе, – строго произнес Владимир Александрович.

– Бывает, – добродушно произнес я, лихо крутанул револьвер на пальце и по-ковбойски загнал его в кобуру.

– Вы понимаете, что обвиняете в некомпетентности офицеров Генерального штаба и ГАУ?

– В лености, только в лености.

– Лености? – удивился дядя.

– Конечно. Им просто понравилась красивая идея, которую они подслушали где-то в Европе. А проверить поленились. Но, как мне кажется, это общая проблема. Я последние пару дней читал оружейные журналы. Боже! Там такие удивительные фантазии по части армейского оружия!

– Вы думаете? – скривился Владимир Александрович.

– А давайте проверим? Чего в пустую дебатировать?

– И как же вы предлагаете это сделать?

Ну и разговорились.

И уже через пару минут я понял – дядюшка был бы очень рад «дать заднюю», да неловко. Слишком много людей слышали мое предложение и контекст. Отступишься – быть беде. Эти ведь болтуны стесняться не станут и уже через неделю вся столица будет перемывать косточки этой истории. Или быстрее. Поэтому нехотя, но он дал свое согласие. Прям скрипя всей своей натурой.

Я же подошел к столу.

Взял колоду карт и пустив ее веером, спросил у него:

– Может быть изволите еще партию?

Дядюшка чуть прищурился и ухмыльнулся. Было видно – понял намек. Но отвечать мне он не стал. Да и вообще – ситуацию спасла Мария Павловна, которая попросила какую-то Лизу сыграть на рояле.

Я охотно поддержал эту просьбу.

И минуту спустя, все уже слышали эту девицу. Миловидную, к слову. Но слишком наивную и чистую на вид. Словно она и не крутилась в высшем свете. Сам же я подошел к дяде, словно бы случайно встав рядом с ним у стены, и тихонько проговорил, не поворачиваясь к нему и не привлекая к нам внимания:

– Прошу простить меня. Увлекся. Юные прелестницы кружат голову.

– Так всё же кружат они вам голову?

– А как же? Но я стараюсь держать в руках, ибо опасаюсь. Очень стал охочий до женского пола после излечения. Как бы во все тяжкие не впасть. Вот – держусь разумной аскезы. Сдерживаюсь.

– Удивительное дело, – смешливо фыркнул дядя. – Но она вам понравилась?

– Вы любите верховую езду? – спросил я, вроде как меняя тему.

– Не особо.

– А я бы прокатился. Много на ком прокатился…

Владимир Александрович несколько секунд молчал, вроде как соображая, а потом как захохочет… до слез. Вгоняя бедную Лизу в ужас. Она-то ожидала какой угодно реакции на свою игру, но только не такую.

[1] Линия – это мера длины, равная 2,54 мм. В данном случае «линия» – это не точный размер, а условность для оценки малости размера.