Текст книги "Наследник империи. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Михаил Ланцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)

Часть 1
Глава 9

15 мая 1892 года, Аббас-Туман

Весна уже собиралась перейти в лето.

Я же ждал.

Шереметев подтвердил передачу по линии фельдъегерей продуманного нами провокационного пакета. Точнее, Сергей Алексеевич хотел как-то оправдаться за патроны, а я спровоцировать родителей на активность. Но не сам.

Я им не писал.

Специально. Закладывая на будущее «обиженку», дескать, бросили кровиночку подыхать в дыре. Пусть уже они оправдываются. А то мама может развернуться. Я ведь теперь другой.

Нет, технически я все еще ее сын.

Телом.

И генетически, хотя, конечно, про генетику они тут ни сном, ни духом. Но вот умом-то я другой человек. И она почти наверняка будет крайне подозрительной. Да и память от старого Георгия сохранилась лишь частично.

В общем – я переживал.

А чтобы не дергаться – работал. В частности, изучал трофеи. Весьма надо сказать пестрые.

Мы там, в ущелье взяли два французских револьвера Шамело-Дельвинь. Крепкие. Добротные машинки с архаичной перезарядкой и вполне приличным самовзводом. Ну и один австрийский Гассер[1].

Это по револьверам.

С остальным – такая же солянка. Казалось, что отряд был собран из людей, каждый из которого вооружался самостоятельно. Это создавало немалые проблемы в снабжении патронами, но давало мне пять «манлихеров», четыре разные «мартини-генри» и парочку османских «маузеров»[2]. Три типа винтовочных патронов на такой маленький отряд – явный перебор. Притом никакого особенного смысла в такой пестроте не наблюдалось.

Видимо, заработали и купили кто что хотел. Ворованное со склада, разумеется. Потому что все образцы имели штампы военной приемки.

Никакой особенной пользы от них не имелось. Патронов-то не раздобыть. Но мне были крайне интересно покопаться в их конструкциях. Особенно меня впечатлил «манлихер». Он мне показался просто гениальным. Как затвор, так и пачечная модель заряжания, с которой я раньше никогда не сталкивался…

– У нас гости, – произнес Ермолай, выводя меня из задумчивости.

– Кто?

– Кажется, дождались. Добрая половина полка сопровождает, не меньше. Сложно точнее сказать. Далеко. Так-то может и полк целиком.

– Экипажей много?

– Я дюжину насчитал.

– Хорошо. Ребят подготовь. Пусть чистое наденут и… ну не знаю, умоются, что ли. – улыбнулся я. – Причешутся. Это мне вы такими нравитесь, а гости могут оказаться с натурой, изнуренной балами и шампанским.

Ермолай хохотнул.

И кивнув, испарился. Я же аккуратно разложил перед собой детали французского револьвера, взял книгу – учебник по обработке металлов, и начал читать ее. Старательно делая вид, что это самое интересное чтиво за всю мою жизнь. Ну а что? В задуманном мною сценарии это выглядело вполне подходяще.

Минут через десять появились первые всадники.

Мои казаки, оба медика и персонал уже построился. Я же продолжал сидеть в плетеном кресле и читать книгу.

Нарочито.

Подчеркнуто.

В какой-то степени даже нагло.

Еще две минуты. И въехал первый экипаж. Открытый. В котором сидела мама и смутно знакомый дедушка в генеральском мундире. С трудом, но память подсказала: «Михаил Николаевич, великий князь и брат деда, бывший наместник Кавказа».

Больше я о нем не знал ничего. Видимо, та часть воспоминаний, которая отвечала за общение с ним, оказалась стерта, когда моя личность загружалась в эту «черепную коробку».

Я продолжал сидел.

Еще и принял вид надутого пингвина.

Несколько секунд спустя Марии Федоровне уже помогли выйти из экипажа. А дедуля на удивление ловко справлялся сам.

Мама смерила меня взглядом.

Холодным.

Жестким.

Я ответил ей тем же. Вызвав смешок Михаила Николаевича. После чего она произнесла:

– Сынок, ты не рад меня видеть?

– Рад. Бесконечно рад. Но у меня процедуры и режим. Сейчас по распорядку прием солнечных ванн. Еще три минуты двадцать семь секунд.

– В тени? – холодно усмехнулась она.

– Горное солнце опасно и легко может сжечь неподготовленную кожу. Так что, ваше императорское величество, я бы рекомендовал вам наслаждать им, укрывшись зонтиком. Иначе можно оказаться обмазанной сметаной и страдать от облезающей кожи.

– Он прав, – встрял, добродушно улыбаясь, Михаил Николаевич. Его откровенно забавляла эта сцена. Мария Федоровна кинула на него огненный взгляд, почти взбешенный. Но он лишь пожал плечами: – Как вам будет угодно, но моя супруга постоянно обгорала. Горное солнце коварно.

Она поджала губы, собираясь что-то сказать, но тут раздался свисток. И находившийся рядом со мной слуга сообщил:

– Время, ваше императорское высочество.

– Благодарю, – ответил я.

Встал.

С показным облегчением отложил книгу, не забыв засунуть закладку. И потянувшись, направился к маме.

Подошел.

После чего изобразил панамкой характерный жест мушкетера, который видел в фильмах. Ну, когда они шляпой пол подметают зачем-то.

– Прошу простить меня. С ума схожу от скуки. Вот – начитался Дюма. «Три мушкетера» просто удивительный роман! Остросюжетная история о том, как бедный Ришелье вынужден спасать Францию при активном противодействии четырех великосветских алкоголиков и проходимцев.

Михаил Николаевич откровенно засмеялся. Сдержанно, но искренне. Мария Федоровна же холодно усмехнулась и спросила:

– Зачем ты читаешь дрянные книги, сынок?

– Всецело согласен! – охотно произнес я. – Вся соль в том, что никак нельзя понят дурна книга или нет, пока ты ее не прочитаешь.

– Думаешь? – усмехнулась императрица, отлично поняв намек.

– Никак нет. Процедурами лечебное думание мне не назначено.

Мария Федоровна посмотрела на лейб-медика Левицкого. Тот стоял бледный как полотно с выпученными глазами.

– Что же вы, Александр Яковлевич, не прописываете лечебное думанье своим подопечным? – с холодной усмешкой спросила императрица.

Он промолчал.

Просто промычал что-то неразборчиво, не в силах ответить внятно. В такой ситуации что ни скажешь – виновен окажешься.

– Хворает он, ваше императорское величество, – нашелся Айканов. – Видите, совсем плох. Ему бы отлежаться.

– Действительно, – холодно усмехнулась Мария Федоровна. – Совсем вы себя не бережете, Александр Яковлевич. Но за то, что сына на ноги поставили, благодарю. Вы всех нас этим очень обрадовали.

– Рад стараться ваше императорское величество! – гаркнул он.

Мария Федоровна перевела взгляд на сына.

– Что же мы на солнце стоим? Прошу следовать за мной. – произнес я и, взяв маму за руку, потянул ее в дом.

Она чуть вздрогнула от такой фамильярности, но руку вырывать не стала.

– Здесь очень скромно. – продолжил я. – Но не беда. Сейчас щей да каши наварят – откушаем.

Левицкий покачнулся.

Завуалированно при желании это можно было воспринять как намек на воровство и то, что кормили на излечении его плохо…

Вошли.

Императрица прошла по залу. Неспешно. Осматривая все. Потом заглянула в комнату сына.

Скорее она и хотела туда сразу нырнуть, но соблюдала приличия.

Пара секунд.

И она срисовала идеальный порядок. Который не навести просто так. Вещи лежат на своих местах и есть следы, говорящие о том, что и ранее они так лежали. Малые признаки. Часто едва уловимые. Но были и наблюдались достаточно отчетливо.

Она подошла к столу.

В стакане с карандашами все они были заточены единообразно и весьма ладно. У трех следы использования: грифель немного сточен. Рядом ручка с едва заметной капелькой чернил, засохшей на плоскости металлического пера.

Несколько толстых тетрадей.

Дневники.

Она их узнала сразу, даже не открывая. Ибо сама и прививала привычку их вести, даря в свое время эти тетради.

– Ты позволишь?

– Конечно, – охотно произнес я. – Никогда не читал чужих дневников. Буду признателен, если поделишься ощущениями.

Императрица вздрогнула.

Это прозвучало как пощечина. Хотя я оставался спокоен и даже равнодушен. Чуть помедлив, она взяла мой дневник. Немного подержала в руке, глядя на меня. И положила на место.

– Ты стал колючим.

– Колючим? Возможно. Но сначала я стал обреченным. Потом оказался выброшенным. – тихо произнес я. – Следом же… понимаешь, когда человека отправляют на свалку, у него появляется возможность подумать. Видимо, так колючки и выросли.

– Не говори так! – вскинулась Мария Федоровна, которую это задело.

– А что такого? Я смертельно заболел, и меня отправили в горы умирать в тишине и на свежем воздухе. Как великий князь я был списан. И у меня претензий нет. Все здраво. Хотя меня немного печалит то, что люди, которые еще совсем недавно говорили всякую чепуху и лесть по щелчку пальцев попросту забыли обо мне. Даже ты приехала сюда только встревоженная игрой, а не моим здоровьем.

– Сынок… – словно надломилась она. – я… я бы так и так летом приехала.

– Если так будет нужно для державы, я продолжу тут лечиться столько, сколько нужно. Хоть до старости. – продолжил я моральную атаку. – А вообще, думаю, мне лучше уехать в Бразилию и затеряться там среди диких обезьян. Все равно мне больше заняться нечем. Особенно сейчас, когда я стал лишним человеком. Флотом рулит один дядя, армией другие. Мы же с Мишей просто выведены за скобки. Но Миша и не рвется. Да-с. Хотя это и неплохо. Больше свободы и возможностей.

Мария Федоровна молча села на стул и начала массировать виски. В ее голове внезапно стала проясняться картинка ситуации, куда более страшная, чем она могла себе помыслить.

– Письма тебе не доходили? – наконец спросила она.

– Одно от Ники и одно от вас с Папа.

– И ты не ответил.

– Нет. А что отвечать? И зачем? На мне поставлен крест. То, что я выздоровел это скорее насмешка судьбы.

– И из-за этого ты начал безудержно стрелять?

– В том числе. Мне нужно было заместить злость, сжечь ее.

Мария Федоровна промолчала.

Взгляд ее стал мягче, даже в чем-то виноватый.

– Зря ты приехала. Зря… – покачал головой я. – В июне или июле я бы уехал в этнографическую экспедицию в Африку или Латинскую Америку и больше бы не возвращался.

– Что значит уехал?

– Мама, это не игра. – серьезно произнес я. – Мне довелось совершенно во всем разочароваться. Да, я барахтаюсь… но это так, больше от злости и упрямства.

– А что ты затеял с купцами?

– Ничего стоящего.

– И все же. Что?

Я промолчал.

Скрестил руки на груди и промолчал.

Мама с минуты меня изучала, чуть наклонив голову. После чего достала откуда-то маленький листочек и подглядев в него спросила:

– Медея. – прочитала она по слогам. – Кто она тебе?

– Подруга дней моих суровых. – продекламировал я. – Мы коротали вечера за игрой в шахматы.

– Интересно. И давно от шахмат заводятся дети?

– В шахматы можно играть по-разному. – пожал я плечами. – В конце концов, какое тебе до этого дело? Я выброшен на свалку. Утешился как мог. Врачи считали ее бесплодной. Но небеса рассудили иначе. Сейчас этот вопрос полностью закрыт – она замужем. Я все буду отрицать. Вы, я полагаю, тоже. Да и она обещала не шалить.

– Бесплодной? – выхватила ключевое слово императрица.

– Даже в отчаянной ситуации я не забываю, кем являюсь. – процедил я с презрением. – Этнографическая экспедиция мне и нужна, чтобы вырваться из этого плена обязательств и завести семью. И будь уверена, с Медеей я находился буквально в шаге от того, чтобы сбежать и больше никогда вас не тревожить. Осели бы где-нибудь в Североамериканских штатах под выдуманной фамилией и жили.

– А жили бы на что?

– Нашел бы. В конце концов – грабил бы караваны. – горько усмехнулся я, понимая, что шутку эту она не понимает и понять едва ли сможет. Поэтому развил в трагическом ключе. – Убили бы. Да и черт с ним. Не жалко.

Она поджала губы.

А я почувствовал, что я перегибаю. Поэтому чуть помедлив, подошел к столу и достал свой фельетон. Тот самый, про фантастику. И протянул его матери.

– Если была бы возможность, я бы зарабатывал головой. Вот – проба пера: пытался нащупать в себе дарование литературного критика. Но, как мне кажется, получилось слабо. Надо искать что-то еще.

Мама взяла эти три листа рукописного текста и вскинула брови. Я пояснил:

– Да-да. Почерк изменился до неузнаваемости.

Она поглядела на меня с подозрением и прищурилась. Я же скривился и потянулся к листам со словами:

– Впрочем, не стоит и этим с тобой делиться.

– Ну уж нет! – резко не сказала, а скомандовала она. – Сядь! – а потом, видя, как вспыхнули мои глаза, добавила: – Прошу, сядь. Я хочу это прочесть.

Я не подчинился. Просто отошел к окну и отвернулся, уставившись на то, как суетились драгуны, обихаживая лошадей. А она читала. Внимательно-внимательно.

Раздался легкий шелест. Она перевернула первый лист.

Потом второй.

И, наконец, хмыкнула. Но в этом коротком звуке было что-то особенное. Словно… интерес, что ли.

– Ты действительно так думаешь? – тихо спросила она.

– Да. Этот упадок вгонит нас в гроб. Люди вместо мечты о чем-то великом увлечены какой-то мутью, томными страданиями и насквозь гнилой мистикой.

– Твое выздоровление само по себе мистично.

– Сказочно, – поправил ее я. – Оно скорее сказочно. Словно насмешка Вселенной. Но я тут держусь той позиции, что даже если ты нашел метлу ведьмы, первым делом нужно выяснить, какая у нее грузоподъемность и запас хода на одной заправке.

– Заправке? – хохотнула Мария Федоровна.

– Бункеровке. Правда, полагаю, летает она не на угле. На чем? Леший ее знает. Может, на сплетнях?

И тут Мария Федоровна засмеялась.

Искренне.

С каким-то явным и хорошо чувствующимся облегчением.

Я же напрягся, видя это, довольно странное, поведение. Остро не хватало знаний, так как воспоминания имели весьма фрагментированный вид. Впрочем, я не стал дергаться и равнодушно на нее отреагировал. И только позже мне удалось понять природу произошедшего.

Ее сын, сознание которого я затер своей личностью, обладал приличным чувством юмора и постоянно внутри семьи рассказывал забавные истории. Добрые и мягкие. Раньше. Я сохранил это амплуа, только стал шутить колюче и зло. Но шутить. И порой даже смешно.

Тело Георгия я застал в убогом состоянии. Чахотка была неумолима. Однако ранее он среди трех братьев считался крепче и здоровее всех. И тут я тоже сумел удержать это амплуа за счет усердных физических упражнений. И особенно турника с гирями.

Кроме того, старый владелец тела увлекался стрельбой. Что отлично ложилось на мой «револьверный квест». Также он был, что примечательно, самым авантюрным и бесстрашным из братьев. В юности даже грезил стать разведчиком. Более того – он отличался высокой самоорганизацией и дисциплиной, как и Ники, в отличие от младшего – весьма надо сказать расхлябанного.

В общем и в целом мой характер и поведение тут отлично вписывались в характер Георгия. Только не публичный, а тот, который знали лишь близкие люди. Для всех остальных он был ровным, вежливым, покладистым и деликатным.

Отличалось только одно.

Тот, старый великий князь был добродушен и добр. Я же выглядел колючим циником. Что опять же укладывалось в парадигму произошедшего.

Но это было потом.

Сейчас же я смотрел, как эта властная женщина смеется сквозь следы. Радостно. И не понимал, что происходит…

[1] Имеется в виду французский револьвер Chamelot-Delvigne Mle 1873 и австрийский револьвер Gasser M1880 (Montenegrin).

[2] Имеется в виду австрийская винтовка с пачечным заряжанием Mannlicher M1888 и карабин 1890, английская однозарядная винтовка Martini–Henry M1870 и экспортная магазинная винтовка Mauser M1890 турецкого контракта.

Часть 1
Глава 10

25 мая 1892 года, Аббас-Туман

Я отхлебнул кваса и удовлетворенно крякнул.

Белый, кислый, на муке.

Такой я только в детстве, еще в прошлой жизни, у бабушки пил. На нем, к слову, и к окрошке пристрастился. И с тех пор не переносил кефирную ее версию. А тут – вон его сколько – вдоволь.

Мама не спешила покинуть Аббас-Туман. Так прямо и заявила:

– Хочу после столицы отдохнуть. Места тут явно целебные. Быть может, даже волшебные.

– О да, – подыграл я. – Я слышал, что в отдельных высокогорных аулах случаются удивительные старожилы, которые и сто, и двести лет живут.

– Серьезно? – оживилась мама.

– Конечно, – кивнул я максимально серьезно. – Что им, жалко, что ли? Напишут, что попросят в метриках. Если бы у нас в империи платили всеобщую пенсию по старости, могу биться о заклад, количество старожилов и пенсионеров в здешних местах сильно превышало их реальное количество. А то и все население разом.

– Как хорошо, что у нас этой пенсии нет, – усмехнулась мама.

– Как знать? – пожал я плечами. – Это удивительно выгодная штука.

– Серьезно? – переспросила она, явно не поверив.

– Конечно. Вот смотри. Сейчас 1892 год. Допустим, с первого января следующего года отец вводит в России обязательную общую пенсию. Но вводить ее нужно с умом. Сколько у нас сейчас люди в среднем живут? Тридцать – тридцать пять лет?

– Не могу даже предположить, – покачала головой императрица.

– Тут перепись надо проводить и оценивать. Допустим, тридцать лет в среднем живут наши люди. Повторяю – в среднем. Крестьяне. Но аристократы и прочие подольше. Пусть будет сорок – сорок пять. Вот срок в сорок пять лет и поставить как возраст выхода на пенсию. Очень важно выдержать баланс, чтобы людей, выходящих на пенсию, можно было в относительном достатке увидеть своими глазами, но их получалось существенно меньше тех, кто не дожил.

– И в чем выгода? – с явным непониманием в глазах, спросила мама.

– Создаем пенсионный фонд, который собирает взносы. Маленькие. С них и платить. Допустим, рабочий получал десять рублей в месяц. Пять процентов он с них делал отчисления. Это пятьдесят копеек. Начал работать он в восемнадцать лет. Вышел на пенсию в сорок пять. Двадцать семь лет стажа и… – я задумался, считая в уме, – двадцать семь на двенадцать… это у нас двести семьдесят и пятьдесят четыре… то есть, триста двадцать четыре месяца по полрубля. Итого сто шестьдесят два. Вот. Все эти годы деньги, которые он сдавал, крутились и вкладывались. Через что превратились в двести пятьдесят или даже триста рублей. Даже если платить ему по десять рублей это два года. Но я бы платил половину зарплаты, то есть, по пять рублей. Что уже четыре года.

– А если кто проживет дольше?

– Для этого и нужно, чтобы пенсионный возраст был реалистичный, но большой и процентов семьдесят населения его не достигало. Чтобы за счет их взносов платить долгожителям. Но главное не это. Главное это то, что пенсионная система позволяет первые лет двадцать – двадцать пять вообще ничего никому не платить, аккумулируя огромные средства и используя их для внутренних вложений, как пример. В заводы там. В железные дороги. И так далее. А потом да, придется платить. Но в целом пенсионная система будет себя окупать и продолжит приносить огромную пользу за счет этих самых вложений.

– Интересно… – задумчиво произнесла Мария Федоровна.

– При этом ее можно будет подать как социальную защиту и вообще благую штуку. Но это гуманный вариант. Так-то можно ввести ее обязательную и заставить людей платить пенсионные взносы. Всех.

– Как еще один налог?

– Именно. Но без социальных потрясений.

– И много денег получится собрать?

– У нас сейчас около ста – ста десяти миллионов населения. Пусть три четверти – это дети и старики. Опираемся на двадцать пять миллионов для удобства счета. В месяц по полрубля с каждого это двенадцать с половиной миллиона. В год сто пятьдесят миллионов рублей.

– Ого! – только выдохнула Мария Федоровна. Доходная часть бюджета за 1891 год составила без копеек миллиард. А тут такое подспорье.

– Это по полрубля если. И без переписи мало что можно сказать точно. Но даже если мы урежем и эту сумму вдвое – все равно – приятно и очень полезно. Согласись, если мы начнем вкладывать по семьдесят миллионов рублей в заводы, порты и пароходы ежегодно – это довольно скоро аукнется. Даже если всего какие-то жалкие семьдесят миллионов.

Мама молча кивнула, принимая идею.

– Главное, не забывать кричать на каждом углу и из каждой газеты о том, что царь-батюшка наш и царица-матушка спать не могут – все думают о народе и его благополучии. Заказывая регулярно статьи в газетах. А то если на самотек пустить, то злые языки обязательно гадостей придумают и все обгадят. – продолжил я.

– Ты стал интересно мыслить, сынок. – задумчиво произнесла Мария Федоровна.

– И первые деньги я бы вложил в добычу нефти и ее переработку с запретом вывоза сырого продукта.

– Так вот чего ты задумал? – улыбнулась она.

– Что именно? Не понимаю, о чем ты говоришь. – с выражением недоумения на лице поинтересовался я. Наигранно, но вполне натурального.

– Эти дельцы из Тифлиса.

– А… да нет… хотя, ты, пожалуй, права. Самим держать нефтяную добычу нам неприлично, а вот акции добывающих компаний – вполне. Особенно если получится заплатить за них деньгами пенсионного фонда. Нашего.

– Взрослеешь, сынок. – еще шире улыбнулась Мария Федоровна. – Раньше бы ты или согласился, или отрицал, а сейчас пытаешься эту мысль приписать мне. Любопытно. С ним могло и сработать.

– Ну извините, – развел я руками. – В конце концов, а что такого?

– Ничего такого. Молодец. – вновь став серьезной, произнесла она. – И много у тебя таких мыслей?

– Хватает. Впрочем, какой в этом всем смысл?

– Позволь мне это решать. – с металлом в голосе отрезала императрица, давая понять, что повторно давить на жалость не стоит.

– Не любите вы театр мама. Не любите. – улыбнулся я.

– Так и не превращай все в балаган.

– Есть не драконить императрицу, – рявкнул есть и взяв под козырек, щелкнул пятками сапог.

– Клоун, – фыркнула Мария Федоровна, впрочем, беззлобно. Было видно, несмотря на слова, ей такая манера моего общения нравилась.

– Подчиненный, перед лицом начальствующим, должен иметь вид лихой и придурковатый. – продекламировал я. – Как нам и завещал Петр Алексеевич.

– Придурковатый, говоришь? Ты лучше мне скажи, зачем ты перестрелку устроил в ущелье?

– Какую?

– А их было много? Мне донесли только об одной.

– Ах это… – наигранно произнес я. – А что, нельзя было?

– Что значит нельзя? Ты людей пострелял!

– Разбойников.

– Ты в этом уверен?

– Абсолютно. Они перевозили двадцать тысяч рублей золотыми империалами. В горской одежде. Вооруженные современными армейскими винтовками, явно украденными со складов. И таились как могли. Тут скорее актуален вопрос другой. Куда или кому они те деньги везли?

Мария Федоровна промолчала, задумчиво глядя на сына.

– Тебе кто донес?

– Это имеет значение?

– Разумеется. Скорее всего, это сделал тот, кому эти деньги и предназначались. Остальные едва ли бы и узнали об этом происшествии. Кто нас там мог видеть? Мы убили всех. Казаки не болтали. Местные обитатели Аббас-Тумани ничего не видели и не знают. Привезли трофеи – да, но оружие мы могли купить, а деньги я никому не показывал и не называл, как и казаки. А тут такая точность… Мда… Этот дурачок взял и сам рассказал, что ему взятку не довезли. Какая незадача. – хохотнул я. – Жадность сгубила.

Мама скривилась в усмешке.

Холодной.

Задумчивой.

Скорее даже печальной.

– Михаил Николаевич предложил оставить тебя здесь, – после долгого молчания, произнесла мама.

– Это неожиданно. – холодно произнес я. – И чем же я ему не угодил?

– Почему не угодил? Он высказался по поводу того, чтобы назначить тебя наместником Кавказа, вернув ради тебя эту старую должность. И традицию. Все же сложные места и требуется разумный, преданный трону человек.

– Надеюсь, ты ему отказала?

– А ты этого не хочешь?

– Допустимо. Но только при условии, что вы с папой позволите мне взять Медею в жены. Сам брак ее Синод легко расторгнет при желании, как фиктивный. Так-то дело плевое.

– Не глупи!

– Какое предложение, такой и ответ, – произнес я, пожав плечами.

– Почему?

– Для графа де ля Фэр этого слишком мало, а для Атоса – слишком много. – холодно и максимально ровно ответил я. – Фактически это означает ссылку. Лучше я в Америку уеду, чем тут куковать стану.

– Он это не воспринимал как ссылку.

– Он был младшим братом, который не попадал в общую атмосферу безудержного либерализма, что кипела в его семье. Его сюда, на Кавказ, именно сослали. Ибо консервативен и умен. Мог помешать их мечте провести либеральные реформы. А меня тут прятать зачем? Я не либерал, но так и сейчас в этом никакой беды не видится. Или что? Поясни. Я не понимаю смысла этого назначения. Чтобы что? Если я начну наводить тут порядок, то вы сами с папой меня и снимите.

– Отчего же?

– Тебе знакомы такие фамилии как Ермолов, Засс, Бакланов и прочие?

– Мясники. Да. Я про них слышала.

– Кавказ уважает только силу, мама. И будь уверена – я ее не постесняюсь применять. Выжигая каленым железом всякий сепаратизм и религиозный фундаментализм. Крови придется проливать много. Вы с папой к этому не готовы. Просто потому, что не контролируете либеральную общественность и их газеты с журналами. И она начнет вас жрать поедом. С выдумкой и талантливо.

Мама хмыкнула.

Загадочно.

И отстала…

– И как он отреагировал, – чуть попозже спросил Михаил Николаевич.

– Болезненно. Резко.

– Не захотел?

– Начал ставить условия. Неприемлемые.

– Условия? – удивился великий князь.

– Потребовал разрешить ему взять в жены Медею и дать карт-бланш по наведению порядка в духе Ермолова, Засса и… как его… Бак… Бан…

– Бакланова?

– Да. Бакланова.

– Отлично! Давно пора! Вы, я надеюсь, согласились?

– О боже! Михаил Николаевич, и вы туда же?

Великий князь хохотнул добродушно, но глаза были предельно серьезные, выдавая то, что он шутит для вида. Повисла неловкая тишина. И он, чтобы снять это напряжение, поинтересовался:

– А что он ответил на расстрел разбойничков?

– Сказал, чтобы я присмотрелась к доносчику, так как ему те деньги и назначались, видимо. Остальные бы о том и не узнали.

– Ха!

– Да-да, я помню. Вы также говорили.

– И сколько там было?

– Двадцать тысяч золотом.

– Неплохо, да. Мария Федоровна, я повторюсь, соглашайтесь на условия Георгия Александровича и ставьте его наместником Кавказа. Доверьтесь моему опыту – дым тут будет стоять коромыслом, но лет через пятнадцать – двадцать более тихого и лояльного короне региона в России будет не найти.

– Кто бы дал нам эти пятнадцать-двадцать лет, – покачала она головой…

* * *

– Иосиф, – позвал ученика преподаватель. – Пойдем, с тобой хотят поговорить.

– Кто? – удивился мальчик. Его мама работала и едва ли могла прийти, а больше у него тут никого и не было.

– Гостья. И прошу, будь почтителен.

Юноша кивнул и последовал за преподавателем в кабинет смотрителя Горийского духовного училища. Руководителя его, то есть. И там на стуле сидела молодая женщина.

– Вот, Медея Иосифовна, привел мальчика, как вы и просили.

Он напрягся.

– Благодарю, – ответила она, с интересом рассматривая гостя. – Иосиф Виссарионович Джугашвили? Вас так зовут?

– Да. – несколько неуверенно ответил он.

– Ваш отец был сапожником, а мать крестьянкой?

– Да. – нехотя и прямо через силу произнес юноша.

– Тогда это письмо для вас. – сказала она и протянув конверт. – От великого князя Георгия Александровича. Вы, молодой человек, сумели его заинтересовать, и он положил вам личную стипендию в размере двадцати пяти рублей ежемесячно.

Парень выпучил глаза от удивления.

Ему уже платили три рубля ежемесячной стипендии, как способному, но нуждающемуся ученику. А тут ТАКИЕ деньжища! Которые позволяли им с мамой хорошо питаться, немало облегчая им жизнь и труд.

Он искренне поблагодарил рыжую тетю и был выведен из кабинета. Потрясенный и удивленный до крайности.

– Признаться, я глубоко удивлен таким решением Георгия Александровича. – произнес руководитель духовного училища. – Он ведь его лично не знал и не запрашивал никаких характеристик.

– Его императорское высочество порой делает странные, только ему понятные шаги. – мягко улыбнувшись, ответила Медея. Она и сама не понимала этого поступка, но не перечила.

Впрочем, она не осуждала и не задавала лишних вопросов. Ей очень понравилось то, что великий князь даже после расставания продолжал участвовать в ее жизни и запросил детали на ее супруга, дабы при случае его перевести в Санкт-Петербург. И к судьбе иных людей, которых случайно «зацепило» внимание ее бывшего любовника, она относилась с пониманием и даже теплотой…