Текст книги "Вздох (СИ)"

Автор книги: Михаил Ланцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

– То тайно блуд разводят. А то – под прикрытия императором.

– Даже если дома терпимости сии будут закрыты для духовенства и в крупные церковные праздники работать не будут? А сборы от них пойдут на содержание госпиталя?

– Я же дал дочери денег!

– На устроение. А содержание? И там надо посмотреть, может получиться расширить будущий госпиталь как по количеству коек, так и по профилю. По-хорошему надо отделение прилипчивых болезней делать. Особняком. И учится их лечить. Как срамные, так и обычные. Вон – поветрие моровое в землях мамлюков и десяти лет не прошло, как зверствовало, выкосив не то каждого четвертого, не то каждого третьего.

– Это дело благое, но… не пристало императору такими делами заниматься.

– Как сказал когда-то Веспасиан «деньги не пахнул».

– Если вы не хотите ополчить на себя церковь – не стоит. Ваши враги обязательно за эту возможность ухватятся. Для них это будет подарком.

– А если сделать так? – задумчиво произнес император. – Найдем подставное лицо, которое формально будет владеть этими домами терпимости. И каждый месяц станем его штрафовать за то, что разводит блуд. А деньги, взятые штрафом, направлять на содержание госпиталя?

Лукас кивнул.

– Да, так можно. Главное открестится от всякого публичного владения этими гадючниками.

– Хорошо. Теперь самое важное. Нужно будет поставить отдельный Морской дом, в котором устроить места для бесед и игры в шахматы, табулу, колесо Фортуны. Официально – на интерес. Неофициально – на фишки. Их при входе покупаешь, при выходе продаешь. Само собой, фишку на дукат покупаешь за дукат с четвертью, а продаешь – за три четверти. С чего сборы и идут. Для местных посещение запретим вовсе, только для прибывших морем и иноземцев. Духовенству тоже посещение закроем. А деньги пустим на ремонт храмов.

– С огнем играете, – серьезно произнес Лукас.

– Не я же владелец и не вы. А… какой-нибудь даже не христианин. Евреев лучше не подставлять. Выпишем какого-нибудь деятеля из Индии или даже еще откуда подальше. Будет жить при Морском доме. Как и его коллеги в домах терпимости. По мере вымирания – менять. И штрафовать, штрафовать, штрафовать… на ремонты церквей.

– Ну… остро… горячо… – покачал головой Лукас. – Но кто его знает? Может, и примут. А что такое колесо Фортуны?

– Колесо с насечками и числами. Его крутят в одну сторону, в другую кидают шарик. И ждут, пока этот шарик остановится где-то произвольно. А перед тем принимают ставки. Кто поставил на нужное число – то и выиграл.

– Ох… это же почти кости.

– Это же ремонт давно запущенных храмов.

– Боже… боже… – покачал головой Лукас. – Вот умом я понимаю вас и принимаю, но ваши методы порой сущий ужас. Мне кажется, что вы совершенно не скованы ничем. Ремонт храмов – это славно, но мораль…

– А запущенные храмы – это мораль? Тем более что местным туда вход будет закрыт официально. И всякие, кто будут пойманы – попадать под церковное осуждение.

– Ну… не знаю.

– Зато я знаю. Победителей не судят, и на войне все средства хороши. Что же до морали и моей совести – это мой грех. Надеюсь, Бог не фарисей, не лицемер и не ханжа. Если же нет, то и ладно. Я знаю, на что идут.

– А те, кто станут там работать?

– Их вовлечение – мой грех.

– И вы не боитесь?

– Боюсь.

– Но делаете?

– Разумеется. А кто кроме меня это сделает? Римская империя тяжело больна, она умирает. Ее уже готовятся везти на погост. Чтобы этого все изменить, нужен острый ум и кованые гири в штанах. Дашь слабину – и все – закопают. И тебя, и империю. Думаешь, я этому рад? Думаешь, мне все это нравится? Просто… многие поколения моих предков плевать хотели на свои обязанности. Все за душу тряслись…

Лукас кивнул.

Дико глядя на Константина и не говоря ни слова.

– Да… надо бы еще что-то придумать, – произнес император, остановившись и оглядевшись. – Бани бы поставить, да воды мало.

– Бани – это хорошо, – кивнул Лукас. – После домов терпимости и морского дома едва ли церковь станет их ругать. Особенно если там ничего срамного устраиваться не будет.

– Морякам нужно отмыться от соли после долгого перехода.

– Да-да, разумеется, – кивнул мегадука, слегка улыбнувшись. Он-то знал, что в банях обычно твориться и всегда творилось.

– Может лотерею устроить?

– А что сие?

И император рассказал ему про хорошо знакомую ему схему старого, советского Спортлото. В местной адаптации. С выделением половины выручки в призовой фонд, остальное же пускать на сотрудников и ремонт городских стен.

Обычно он старался из будущего ничего не тянуть.

По разным причинам.

В основном из-за того, что не мог себе представить последствия. Но тут – вытянул. Хотя и с сильными оговорками. Потому как первые лотереи вполне уже существовали в античном Риме. Да, другие, но это уже детали. И он мог показать их как возрождение старинных традиций, а не как новику. Рулетка же действительно выглядела особой формой игры в кости. Дома терпимости прямо пересекались с древнеримскими лупанариями. А морской дом… он крепко был связан с античным симпозиумом. Да, там больше общались, употребляя вино. Но и играли. Просто смещался акцент.

Константин все что делал, оформлял как возрождение старины.

Каждый шаг.

Даже если формально был тесно переплетен с будущим. Из-за чего был предельно осторожен с технологиями из будущего. Просто потому, что их легализовать не получалось простым делом.

Так-то и наплевать.

Но

Он создавал образ «Золотого века» и «Римской империи, которую мы потеряли». Работая при этом в том числе с умными и образованными людьми, которые могли за ним проверить и его слова оспорить. Поэтому приходилось фильтровать… сильно фильтровать шаги в этой попытке сменить эталон нормальности в умирающем обществе Византии…

– Государь! Государь! – крикнул подбежавший парнишка. – Скиар горит!

– Как горит? – переспросил император, резко переходя в холодный режим…

Несколько секунд спустя отряд Константина, с которым он обходил порт, направился к торговцу. Благо, что он располагался недалеко. Да и дым уже вполне проступал за домами.

Подошли.

– Кто⁈ – спросил Константин.

– Я… – подавленно прошептал Николаос.

– Что⁈ Как⁈

– Не спал долго. Оступился. Упал. Уронил масляную лампу на тюк с шелком. Едва выбежать успел. Ушибло вон, – указал он на голову, где красовалась здоровая такая шишка.

Император поиграл желваками.

Поглядел на горящий склад. И тихо спросил:

– Много?

– К счастью, нет. Я позавчера почти все отгрузил. Дукатов на пятьсот. Не больше.

– Пострадавшие есть?

– Только я, – понуро произнес Скиар. – Но мне поделом.

– Ты уверен, что виноват ты? Что это не атака?

– Абсолютно, Государь. Я просто очень устал. Ноги не держат.

Константин кивнул.

В городе потихоньку разворачивалась кампания слухов против него, пока осторожных и почти нейтральных. Но, если подумать, они вредили, и немало. То есть, кто-то умный готовил большое нападение. Из-за чего он ожидал выпадов такого рода.

Это было совпадение?

Может быть. Но враги почти наверняка обернут это в кару небес. Выставляя Бога мелким пакостником, который склады конкурентам жжет. Впрочем, большинство обывателей о таком едва ли будут задумываться…

Часть 2

Глава 6

1450, сентябрь, 12. Константинополь

Император листал книгу.

Свежую.

Новую.

Еще пахнущую краской и клеем. Из-за чего он даже слегка тревожился и осторожничал, опасаясь ее повредить. Вдруг клей толком не просох?

Книга была замечательной.

С виду очень… простой. Обычная кожаная обложка, даже не крашенная, а натурального цвета. Специально из сыромятины задубевшей, чтобы твердая в полях, в сочетании с куском хорошо выделанной на корешке, дабы не мешала пользоваться.

Из украшений лишь кантик по периметру и тисненая надпись «Evangelium». То есть, продавленная на коже и заполненная краской.

И все.

Больше ничего лишнего. Простота и лаконизм.

Внутри дела обстояли аналогичным образом. Там находился текст. Без иллюминаций, как в эти годы называли иллюстрации. Равно и иных украшательств. Да и сами буквы… шрифт был подобран в духе античных римских надписей. Все просто, четко и легко читаемо.

Единственным явным анахронизмом выглядело отношение к пробелам, знакам препинания и заглавным буквам. Ну не мог Константин смотреть на всю эту дичь местную, которую не читать требовалось, а скорее угадывать.

Получилось… странно, непривычно, но невероятно эффектно.

Да еще и титульный лист – первый под обложкой – буквально «жег напалмом». Ведь на нем кроме лаконичного названия размещались такие слова, как «Scriptorium Imperiale», «Roma Nova» и «AnnoDomini 1450». То есть, прямо указывалось на императорский скрипторий из Нового Рима, каковым официально являлся Константинополь. Понятно, что так его никто не называл, применяя больше прозвище – город Константина, но все же.

Такая титулатура для книги выглядела остро.

Однако самым горячим моментом была датировка. Да, ее разработал еще в VI веке монах Дионисий Малый, но для православного мира она была немыслима.

Почему?

Потому что на востоке опирались на Константинопольские пасхалии, основанные на 19-летнем цикле. Их считали не только более совершенными, но и употребляемыми на всех Вселенских соборах. Через что вроде как освященными. Да и в латинской Европе в XV веке датировка от Рождества Христова почти не употреблялась. О ней знали, да, в практике она встречалась исключительно редко. Так что это было вызовом само по себе. Но Константин пошел дальше и записал дату не латинскими или греческими буквами по обычаю тех лет, а арабскими цифрами.

А вот это уже было провокацией!

Чистой воды.

На обороте титла же имелась надпись: «Негоже честным христианам мерить свои годы как-то иначе, нежели от Рождества его да мерой той, которую не спутать с ветхим путем». Ну и справка краткая вводилась о том, как эти числа читать и понимать. Лаконичная, но в целом понятная…

Полистал Константин книгу немного.

Полистал.

И удовлетворенно закрыл, протянув Иоанну Гуттенбергу.

– Отлично! Просто отлично!

– Я рад, что вам понравилось, – ответил этот первопечатник, глаза которого просто светились.

И была отчего.

Кто-то из итальянских специалистов упомянул это имя. Случайно. Невзначай. Во время очередной задушевной беседы. Ну Константин и «сделал на него стойку». Помнил. Просто помнил, кто он такой. Так бы и мимо прошел, если бы ему не напомнили. Но оно и не удивительно. Этого человека практически любой образованный человек знал, так же, как и Леонардо да Винчи или Микеланджело.

Навел император, значит, справки. И оказалось, что у Иоанна в эти годы как раз имелись особые проблемы. Его никто не хотел финансировать, и он как неприкаянный бегал, пытаясь реализовать свою идею. Ну и уклоняясь от общения с кредиторами.

Он ведь напечатал лишь один листок.

Всего один небольшим тиражом. И… это никого не убеждало.

Вот император его и пригласил, передав полсотни дукатов на дорогу и пообещав в письме выделить все потребное для организации печати книг.

Гуттенберг поверил.

И приехал.

Заодно прихватив своего старинного приятеля – мастера-гравера по имени Генрих Мюллер. Да. Именно так. И Константину приходилось прикладывать немало усилий, чтобы не ржать при общении с ним. Тем более что он удивительным образом напоминал Леонида Броневого. Хотя этот первый в мире специалист по типографским гравюрам не понимал странной эмоциональной реакции у императора на него. И объяснял ее высокой оценкой его мастерства.

Оптимистично.

Но… подход вполне оправдался.

О том, что перед ним хорошо известный в будущем анонимный гравер, называемый Meister der Spielkarten Константин, конечно, не знал. Да и никто об этом не ведал. Он не был большим знатоком истории. А вот мастерство этого человека оценил. И даже очень! Император вообще ценил талант, мастерство и ответственное трудолюбие, что отлично сочеталось в это гравере…

– Папа будет очень недоволен, – не то спрашивая, не то утверждая, произнес Иоанн, кивая на отпечатанное им «Евангелие».

– Разумеется. Но что он сможет предъявить в качестве обвинения? Мы взяли каноничный текст Вульгаты и напечатали его.

– Без сокращений.

– Так и в старых списках Вульгаты их нет. Это позднее новшество.

– Разве этого недостаточно?

– Очень сложно обвинять в том, что кто-то соблюдал максимальную точность при копировании книги. – усмехнулся император. – Такое даже сформулировать – уже курам на смех.

– А эти пробелы между словами?

– Так, нам просто не жалко бумаги для Евангелия, не то, что этим скрягам. – еще язвительнее заметил Константин.

– Он может просто запретить.

– А основание? Мы ведь сделаем ход конем и отправим часть тиража в университеты в качестве дара. И попросим проверить их соответствие старинной Вульгате. Вполне обычная юридическая процедура – сверка текстов документов. Не так ли?

– Папа будет в бешенстве.

– Мы не золотой дукат, чтобы всем нравиться, – пожал плечами Константин. – Впрочем, ему мы тоже пошлем подарок. Копий сто или двести. Уверен, что он найдет им применение. И быть может, даже заинтересуется сотрудничеством. Те же часословы и молитвословы нужны очень большими тиражами, как и псалтырь.

– А патриарх? – осторожно спросил Гуттенберг. – Как он отреагирует?

– А что патриарх? – выгнул бровь Константин.

– Его разве не заденет тот факт, что первой книгой вы напечатали «Евангелие» на латыни?

– О! Он это даже одобрил.

– Да? Но почему?

– Чтобы не обострять отношения с нашими монастырями. Ведь книги – это одна из важных статей доходов монастырей. Рукописное «Евангелие» стоит от восьми до пятнадцати дукатов. В среднем. Если не увлекаться с украшениями. А эта в какую цену нам обошлась?

– Чуть меньше половины дуката.

– Вот! – назидательно поднял император палец. – Мы можем себе позволить продавать себе эти книги по цене в четыре дуката за штуку с огромным наваром. Да даже за дукат. Это же попросту нанесет сокрушительный удар по монастырским скрипториям.

– А… – хотел было что-то спросить Иоанн, но явно не решился.

– Да, – ответил на незаданный вопрос Константин. – Я все равно буду печатать книги на греческом. Но сначала нужно сделать так, чтобы наше это дело самоокупалось. Вот мы делаем сейчас партию в пять тысяч копий. Из-за такого количества совокупные затраты на работу где-то две с половиной тысяч дукатов. Еще восемьсот дукатов ушло на оборудование мастерской и обучение персонала. А какая будет прибыль? Если отпускать по четыре дуката, то больше шестнадцати тысяч дукатов.

– Невероятно! – покачал головой Гуттенберг.

– Монастырские скриптории же недополучат с этого тиража… хм… от сорока до семидесяти пяти тысяч дукатов оборота. Что не только сильный удар по их казне, но и по рабочим местам. Очень много писцов окажется попросту невостребованными.

– Только из-за этого? Из-за желания не обострять со своими монастырями?

– Патриарх – да. Я – нет. Латинский мир пять тысяч копий переварит, не сильно заметив. А вот с книгами на греческом – проблемы. Все скукожилось. И я не уверен, что и пятьсот копий разойдутся. Да, я буду книги на греческом издавать. Позже. Много. За счет прибылей. Мы просто не можем себе позволить работать в убыток. Хотя, конечно, для империи нужно издать многие сотни книг. Нанося удар по монастырским скрипториям и темноте населения империума… особенно его образованной части, его аристократов…

– Меня убьют, – грустно произнес Иоанн.

– Здесь, на территории дворца – едва ли.

– Выйду за ворота и все… конец.

– У всего есть своя цена. Да и… если переждать острую фазу, особой беды уже не будет.

– Ваши слова да в Богу в уши.

– Если ты так боишься, то зачем решился на все это?

– Это, – потряс он книгой, – моя жизнь. Просто… я осознал, что изобрел… и что меня почти наверняка не только будут стараться убить, но и как бы не придали анафеме.

– Прорвемся, – оскалился Константин. – Еще поглядим, кто кого анафеме предаст…

От дверей раздался какой-то шум.

Негромкий.

Император повернулся и едва заметно скривился. Ему последнее время не нравились такие внезапные и торопливые гонцы.

– Что случилось? – устало спросил Константин, подойду.

– Аристотель… Аристотель Фиораванти. Он просил передать, что у него непредвиденные трудности.

– Надеюсь, без смертоубийства?

– Государь… – хотел было сказать что-то гонец, но осекся и замолчал.

– Что? Говори.

– Все там такое ветхое…

– Ясное, – пробурчал император.

Попрощался с Иоанном и направился вслед за гонцом. Не один. Он поднял сотню палатинов – членов общества «омеги», лично преданные императору.

Он на каждого из них имел уже хорошо подогнанные латы, но в город старался выходить в тряпках. Красивых. Специально, чтобы не дразнить гусей.

Пока.

Да, там под Мистрой он выставил двести человек в латах, однако, ни кадий, ни прочие наблюдатели не могли точно сказать – кто они и откуда у них доспехи. Из-за осторожности. Из-за молчаливости.

Может, это наемники?

Кто знает?

Если же регулярно светить эти доспехи, то сомнений точно не останется в природе этих латников. Более того, подчеркнутое использование тряпичных образов очень помогало с этой игрой…

Вышли.

Быстро.

Организованно.

Колонна по двое. Щиты, копья, мечи и красивые одежды. На ногах кальцеи… их вариант. Считай вариант невысоких сапог на шнуровке. Хорошо подбитых, из-за чего имевших отличное сцепление с землей.

А спереди император на коне.

И гонец, идущий чуть впереди…

Молодой инженер Аристотель Фиораванти был одним из тех, кого удалось «выписать» из Италии. Никаких ассоциаций он у Константина не вызывал, ибо знал скверно историю России. Поэтому относился к нему обычным образом.

Император взял этого молодого человека в оборот самым решительным образом. Направив курировать ремонт городских цистерн и водопровод – знаменитый акведук Валериана. Он был построен на заре существования города и к 1450 годы находился в скверном состоянии.

Очень.

Совсем.

В лучшие годы по нему подходило воды достаточно, чтобы обеспечивать огромное населения и сверх того – бани, фонтаны и прочее. Город цвел и благоухал. Но с тех пор ситуация изменилась довольно сильно. И теперь он не функционировал, отчего цистерны, критически важные для осады, не наполнялись. Да и воды едва хватало даже этому небольшому населению…

Да.

Здесь, в пределах города была лишь малая, крошечная часть этого акведука. Хотя его величие заключалось в подведении воды на более чем сто километров. Но ремонт его ее городской части уже позволяло вернуть частью работоспособность.

Вот император и выделил Аристотелю несколько сотен рабочих, нанятых в османской части Фракии. Который формально находились на заработках…

– Вижу, – мрачно произнес император, подъезжая к Аристотелю.

– Оно было такое ветхое, – развел он руками. – Я хотел заменить подложку, которая шаталась. Тронули несколько камней и… – махнул он рукой.

– Погибшие и увечные есть.

– Три работника погибло. Рухнули вниз вместе с пролетом. Изломались, да еще и камнями присыпало частью. Когда их достали, они были уже бездыханными.

– Надо выплатить им семья компенсацию.

Аристотель потупился, вспоминая уговор с императором. В котором прямо говорилось, что он лично, в том числе кошельком отвечает за каждого увечного или погибшего работника.

– Из казны заплатим на первый раз.

– Да, Государь! – оживился инженер.

– Будь впредь бдителен и внимателен. Ты только что заметно навредил делу, которое пытался возродить.

– Государь… – хотел было что-то сказать Аристотель, но был прерван жестом.

– Хотя… может быть это и неплохо. Надо будет до султана донести извести об этом происшествии.

– Зачем? – удивился инженер.

– Пусть думает, что у нас все плохо. Раздуть масштаб и показать нашу безрукость.

Аристотель Фиорованти насупился, приняв это на свой счет.

Император едва заметно усмехнулся, заметив реакцию. Но тем лучше. Стараться станет прилежнее. А султану нужно действительно это обрисовать как-нибудь ярче и сочнее, чтобы он подумал, будто бы тут вообще катастрофа с масштабным обрушением.

Только как это сделать, чтобы он поверил? Вот в чем вопрос…

Часть 2

Глава 7

1450, октябрь, 1. Морея

– Значит, тебе только нож поправить? – хмыкнул кузнец из Мистры недоверчиво, крутя в руках видавшее виды изделие.

– Точно так. Подлатать.

– Ты уверен? Он же на ладан дышит. Вон, гляди, тут истерся как. А вот тут трещина.

– Из-за нее окаянной я и пришел. Выгибается. Совсем нет возможности им работать.

– Ну… так тут ничего не сделать. Все слишком далеко зашло. Посмотри, какая глубокая трещина, – произнес кузнец, чуть надавливая на металл.

– А проковать это нельзя?

– Проковать?

– Я слышал, что кузнецы могут сращивать металл ковкой…

– Сваркой, может?

– Сваркой-сваркой! Ей самой!

– Нет, тут она непригодна. Слишком тонкая и долгая работа, ежели наваривать. Проще и быстрее новый сделать.

– Но не дешевле…

– Отчего же? Какой тебе нож нужен?

И они разговорились.

В процессе кузнец взял одну из заготовок и начал ее ковать.

– Вот. Оно? – протянул он клинок, в чернь откованный и нуждавшийся еще в столярке и термической обработке.

– Да. Примерно то, что мне и нужно. Сколько?

– С тебя возьму на четверть меньше обычной цены. Если договоримся. – подмигнул кузнец.

– Конечно договоримся!

– Тогда приду по осени обувь новую шить. – сказал кузнец, протягивая руку.

– Конечно-конечно, – засуетился сапожник, спешно ее пожав. – Ты не против, если я сейчас заплачу медью?

– Медью… – скривился кузнец.

– Мне ее самому за работу дают сейчас. А новый деспот дозволил ей вносить налоги.

– Ну… не знаю. Покажи.

И сапожник охотно достал кошелек, высыпав на ладонь несколько монеток. Ровных, аккуратных, с четкой чеканкой и гуртом.

– Ого! Это откуда такие? – ахнул кузнец.

– Из Константинополя привезли несколько сундуков деспоту. А тот уже жалование ими стал платить, частью. И оплачивать всякое. Вот – обуви мне много заказали. Нож и сломался.

– А серебра у тебя совсем нет?

– Да я ж сам знаешь, перебивался последнее время. Откуда? Последние запасы, что в наследство от тестя осталось, проели.

– Интересные, конечно, монетки. – продолжая их крутить в руках, произнес кузнец. – Не слышал, много их?

– Вот чего не знаю, того не знаю.

– Видишь, как ладно сделаны? Кружки – один к одному. И по размеру, и по толщине. И перекосов от удара при чеканке тоже не видно.

– А как же тогда их делали, если не чеканка? – удивился сапожник.

– Кто его знает? – пожал плечами кузнец. – Выглядит так, словно на ровный кружок положили штамп и сильно, но аккуратно надавили. Да еще вот тут погляди, видишь?

– А что тут такого?

– Вот этот ободок сделан так, чтобы монета, ежели ее положить на стол, узором не касалась и не истиралась. Здесь же насечка. Из-за нее обрезку не сделать. Хотя какая обрезка медной монеты? Смешно.

– Тогда зачем?

– Не знаю. Мне кажется, что ее делали как «взрослую» монету, но из меди. Словно подготовка к чему. Неужели… неужели у императора появилось серебро? Хотя… нет. Серебряные монеты так тщательно не чеканят. Золото… Но откуда?

– Брат двоюродный попал по военному налогу в дружину деспота и слышал там интересное. Хотя, быть может, это слухи… не знаю.

– Ну-ка? О чем там болтают? – оживился кузнец.

– Деспот-то наш после того, как его брата казнили, сидит тихо. Всеми делами заправляет какой-то важный человек из Константинополя. А при нем – сотня кованых воинов.

– Кованых? В кольчугах?

– О нет! В белой латинской броне.

– Да? Вериться с трудом. Это же сколько стоит!

– Брат клялся, что сам их видел. И даже разговаривал с ними.

– А он не врет?

– А зачем? Он сказал, что ему трепетно было, рядом с ними. Все холодные, серьезные, но внимательные и верные слову. Он попросил ему помочь, дескать, слаб и не хочет пасть в первом же бою.

– И как? Помогли? – усмехнулся кузнец. – Договорились о том, чтобы его перевели куда-нибудь на кухню?

– Если бы. – хмыкнул сапожник. – Он уже пожалел о своей просьбе. Эти палатины, как они себя называют, взялись за него и остальных. Гоняют. Заставляют висеть на каких-то палках. Бегать. Прыгать. Лазить по-всякому. Раньше ему было тяжело, а теперь совсем плачет. В воскресенье его видел – бурчал, будто у него все тело болит.

– Так чего он сидит там? Сбежал бы.

– Куда? – усмехнулся сапожник. – К тому же там им выдали хорошую одежду, обувь вот я шью им добрую, и не только я. Ну и кормят. Сытно. Мясо или рыба, немного ее, но каждый день.

– А откуда такая роскошь? Военный налог подразумевает содержание зерном, маслом и вином.

– За счет деспота. Говорят, что его двор больше не блистает. А деньги все в дело идут. Этот высокий человек из Константинополя, как я слышал, распорядился так поступить, ссылаясь на Государя. И сам время от времени проверяет поваров. Одного даже повесил за воровство.

– Чудны дела твои, Господи! – удивленно произнес кузнец перекрестившись.

– А Царствия Небесного почившему не пожелаешь? – мягко улыбнувшись, спросил сапожник.

– Ежели на воровстве взяли – обойдется.

– Ну ты и суров сегодня. – покачал головой сапожник.

– Отец мой был на защите Гексамилиона. Не на крайнем, а до того. И голодал из-за того, что их попросту ограбил один мерзавец. Агаряне как подошли, так он и перестал им присылать еду. Отец потом жаловался на него и получил плетей за навет. Тот мерзавец отчитывался о том, что еду возил, а после же все на османов списал, дескать, разграбили.

– Все как обычно, – мрачно скривился сапожник.

– Так что вздернули повара и за дело.

– Ну за дело, так за дело, – не стал усугублять сапожник. – Ты монеты медные возьмешь?..

* * *

В то же самое время недалеко от Мистры, в Лаконии встретились два кума-крестьянина.

– Здорово Тодос!

– О! Стефос[1]! Давно не виделись!

– Да почитай со свадьбы Марфы.

– Славно погудели! – охнув и невольно потерев бок, воскликнул Стефос.

– Да куда славнее, – хохотнул Тодос. – Я очнулся утром в овраге. А как туда попал не помню.

– Никто не помнит, – расхохотался Стефос и это чуть нервный гогот поддержал его кум.

– Как у вас дела? Все ли здоровы? – отсмеявшись, спросил сухопарый Тодос.

– Слава Богу, а у вас?

– Тоже живы. Только вот овцу намедни волки задрали.

– Волки? Точно они?

– Пастухи сказывают они, окаянные.

– Много про волков говорят… – задумчиво произнес Стефос. – Только никто их не видел своими глазами. Только со слов пастухов. У нас.

– Хм… Я их тоже не видел.

– Так может эти охальники сами наших овец потихоньку режут да жрут?

– С них станется, – зло усмехнулся Стефос. – А это… вы старосту уже выбрали?

– Как не выбрали? Конечно. Меня, – приосанился Тодос.

– Тебя⁈ Старостой⁈ – не поверил собеседник. – Но как?

– А никто не захотел. Спужался.

– Ты же читать-писать не умеешь!

– Я – нет. А жинка моя разумеет. Она же рабыня беглая. Запамятовал али?

– Да как тут запамятовать? – хохотнул Стефос. – Коли ты каждый раз напоминаешь. И про ее житье-бытье в городе сказываешь. А ежели напьешься, так и вообще – о том, будто она благородная, болтаешь.

– Т-с-с, – испуганно прошипел Тодос. – Ты чего?

– А я чего? Вся округа твои пьяные бредни знает. Благородная… ха!

– Ну и ладно. Пьяные так пьяные. – охотно, но нервно сдал назад Тодос, которого этот разговор стал сильно тревожить и беспокоить.

– Вы там у себя землю померили по новым обычаям?

– А то, как же? – снова приосанился Тодос. – С отцом Афанасием третьего дня завершили. Супружница же все записала чин по чину. Нам от самого деспота мерку прислали, ей и обошли все.

– Без ругани обошлось?

– Да какая ругань? Ты отца Афанасия, что ли, не знаешь? Он разом любого образует. Как по сопатке приложится – долго еще ходишь – кряхтишь, отходишь.

– А наш мягкий… все говорит-говорит, а толку никакого. Ругань стоит, что жуть. Половину участков только мало-мало обмерили.

– Ты, небось, первым и ругался, – хохотнул Тодос.

– Я и ругался, – встречно хохотнул Стефос. – Ну а что? Я ж могу. А он – нет. Вот мне и записали мальца поменьше земли. И овец в стаде учли не все. И оливок с виноградом. По чуть-чуть, а приятно.

– А оно того стоило?

– А почему нет? – оскалился Стефос. – Думал, осадит уже, а он… – махнул он рукой. – Хоть такая потеха.

– Потеха? Да ты горсть за зерна удавишься! Какая потеха?

– Так уж и удавлюсь.

– Как есть.

– Вот не надо болтать!

– А то что?

– А то сам по сопатке врежу, что твой отец Афанасий. Мало не покажется!

– Да ну, – отмахнулся Тодос. – То вздор. Ты делом докажи щедрость. Угости кума хлебом и вином.

– Вот! С этого и надо было начинать! – заулыбался Стефос и они довольные отправились в тенек, чтобы посидеть да поболтать…

* * *

Арсенио Диедо вышел на берег и с удовольствием потянулся, вдохнув полной грудью.

Было хорошо.

Приятно.

Года сказывались на байло и морские переходы начинали даваться ему все хуже и хуже.

– Господин, – угодливо поклонившись, произнес ждавший его тут человек. Знакомый лицом, но не именем. Запятовал.

– Как звать?

– Антонио, господин.

– И как у вас тут дела, Антонио? Тихо все?

– Не могу знать, господин, – потупился встречающий.

Байло подошел.

Поднял лицо Антонио за подбородок и елейным голосом произнес:

– Хочешь своих хозяев выгородить? Похвально. Но я велю с тебя шкуру живьем снять, если ты не ответишь на мой вопрос?

– А если отвечу – они ее снимут. – нервно поведя плечом, произнес Антонио.

– Хороший ответ, – хмыкнул байло, хлопнул этого человека по плечу. – Веди.

И зашагал за ним следом по улочкам Монемвасии – по важному, а то, как бы и не ключевому порту Мореи. Формально он находился под управлением Римской империи. Но на деле все в нем контролировалось венецианцами.

Именно здесь производили одно из лучших и самых дорогих вин Средиземноморья. Выступая заодно важными торговыми воротами, через которые выкачивались ресурсы полуострова.

Имелись и другие.

Но это – считай ядро влияния Венеции. Отсюда они управляли неформально деспотатом. Диктуя свои условия, пользуясь, в сущности, монопольными полномочиями по вывозу товаров. Например, занижая закупочные цены. Местным ведь все равно некуда было деваться – или продавать им, или не продавать никому…

Арсенио Диедо вошел в богатый дворик.

Его уже встречали.

Пышно, но тревожно.

Прошли в закрытые помещения. Разместились.

– Ваше появление нас, признаться, встревожило. – осторожно произнес пухлый мужчина неопределенного возраста.

– Чем же? – усмехнулся байло.

– Ходили слухи, что император проведет реформы портов. Очень неприятные. Сводящие к пустоте все ваши привилегии, не отменяя их. Но, к счастью, это все оказалось лишь досужей болтовней. А может, и проказами злых языков. А теперь прибыли вы… это не связано?

– Я не слышал про реформу портов, – нахмурился Арсенио.

– Ну и славно. Значит, пустое.

– Пустое? Хм. Но новость эта тревожная.

– Так что привело вас в нашу скромную обитель, если не скандал с реформой портов? – поинтересовался сухой и довольно жесткий старик.