Текст книги "Вздох (СИ)"

Автор книги: Михаил Ланцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

– Венеция хочет, чтобы вы восстали.

– Самоубийство – смертный грех, – возразил все тот же старик максимально ровным тоном.

– А при чем тут самоубийство? – удивился байло.

– Так, вы просите у нас совершить именно его.

– Поясните. Признаться, я вас не понимаю. Ваш город поистине неприступен! О ваши стены можно армии сложить! Едва ли это все можно назвать самоубийством.

– Вы что-то слышали про золотого дракона? – осторожно спросил тот пухляш неопределенного возраста.

– О ком⁈ – ахнул Арсенио Диедо.

– При дворе Фомы устойчиво ходят слухи, будто бы братья – суть драконы. Самого Фому за глаза величают «серебряным», его покойного брата Дмитрия – «черным», а Константина – «золотым».

– И кто такие слухи пустил? – скривился в раздражении Арсенио.

– Джованни Джустиниани Лонго.

– Знаю такого и никогда от него ничего подобного не слышал.

– Значит, вам он этого просто не говорил.

– Ну хорошо. Дракон и дракон. Это просто образ, эпитет, не значащий ничего. Какое подобные измышления имеют к моему предложению?

Разговор пошел сложно.

Байло не понимал местного мифа, который потихоньку раздувался. Эти же аристократы и купцы откровенно не хотели оказываться один на один против Константина. Судьба деспота Дмитрия им изрядно просветлила умы, а и образ император мало помалу обрастал монументальными мифами, очень надо сказать не добрыми мифами. Это еще несколько лет имя императора больше вызывало усмешку, но не сейчас – то, как он лихо расправился с бунтом откровенно пугало…

– Я не хочу в этой ввязываться, – хмуро произнес старик, вечером того же дня, когда гости, собранные для встречи с байло, расходились.

– Он даст денег, – заметил пухляш. – Много. И оружие.

– Мертвым они не помогут.

– Откуда в вас такое неверие? Мы же все обстряпаем как надо. Константин стремится избегать правовых нарушений. Поэтому мы можем выставить себя жертвами, даже в его глазах. К тому же нам не нужно упираться слишком долго, просто немного пошуметь и постараться выбить себе автономию. Если же он на нас набросится, то мы всегда можем обратиться к султану.

– Едва ли Мурат выступит на войну ради интересов Венеции.

– Своих.

– Тебе разве не известно, какое соглашение было достигнуто им с республикой во время падения Салоников? Мы – признаны землей интересов Венеции.

– В любом случае Константин – разумный человек и не рискнет воевать в осадах и штурмах.

– Мы не знаем, как он поступит. И я против всей этой затеи.

– Мы должны быть едины.

– В этом вопросе мы расходимся! – с этими словами сухой, жесткий старик развернулся и пошел прочь.

Пухляж немного подождал, глядя тому в спину. После чего сделал странный жест и за стариком пошли неприметные люди…

[1] Здесь Тодос и Стефос более-менее традиционные сокращенные формы обычных греческих имен.

Часть 2

Глава 8

1450, октябрь, 12. Монемвасия

Полевые учения шли своим ходом.

Принятые по военному налогу люди учились шагистике.

В отличие от городского ополчения Константинополя здесь ковали строевую пехоту. В идеале тяжелую. В перспективе. Когда у них появится боевое снаряжение. Сейчас же их гоняли в имитации доспехов, с щитами и копьями. Утяжеленными.

– Сколько на них не смотрю, никак привыкнуть не могу, – тихо произнес Фома.

– Скорее бы из столицы прислали оружие, – ровно ответил Деметриос Метохитес, кутаясь в шерстяной плащ, и мрачно смотрел на огонь. Октябрь давал о себе знать, и бывало уже весьма прохладно. Не постоянно, а так – порывами. Так что для командования развели костер, чтобы не мерзли. Они ведь на месте стояли, а не пыхтели под приличной такой нагрузкой.

– Монемвасия… – тяжело вздохнул Фома. – Глупо-то как вышло.

– Нужно послать к императору гонца еще. Быть может, прошлых перехватили враги.

– А если и этот пропадет? Что будем делать? – спросил деспот.

– Думаете?

– У меня чутье, и оно прямо вопит о том, что нас стараются изолировать как можно дольше. Мне кажется, в Константинополе еще не знают даже о том, что у нас тут творится.

– А вашему чутью можно верить? – выгнул бровь Метохитес.

– Оно меня никогда не подводило.

– Хорошо. Допустим. Мы отправим еще гонцов, но будем исходить из предпосылки, что им не удается прорваться. То есть, нам нужно действовать самостоятельно. И сразу же первый вопрос. Зачем они это устроили?

– Кто?

– Купцы города Монемвасия.

– Хм. Это имеет хоть какое-то значение?

– Разумеется. Более того – определяющее. – кивнул эпарх Константинополя, вспоминая свои многочисленные беседы с императором. И то, как тот раскладывал ситуацию «на лопатки».

– Боюсь, что в этом клубке противоречий уже не понять, кто заварил кашу и зачем.

– Разве? Это делается довольно просто. Начнем с главного вопроса. Кому выгодно это восстание?

– Венеции и османам. Для них любая смута в наших землях выгодна.

– Чем же?

– Венеция попытается забрать еще больше власти под шумок, а османы… им нужно ослабить влияние Венеции. Сделать наш полуостров невыгодным для нее. Чтобы интерес ушел или угас в известной степени.

– А после захватить, не опасаясь их противодействия… – констатировал Метохитес.

– Именно так.

– Хорошо. – кивнул эпарх Константинополя. – А кто из этих двух мог все это устроить?

– Неясно.

– А я так не думаю. – холодно произнес Деметриос. – В Монемвасии почти отсутствовало влияние Афона. Как туда могли вклиниться османы и все устроить? Духовного влияния у них там нет, а денежный интерес в этом городе полностью завязан на Венецию.

– Хм. Занятно. Венеция одной из первых предложила свои услуги и даже войска для наведения порядка в городе. Ссылаясь на то, что ей крайне важно возобновить торговлю.

– Это меня также смущает. – кивнул Метохитес. – Они слишком быстро отреагировали. Такие решения не могли принимать на местах. Их должен согласовывать или байло, или даже совет при доже, а то и он сам. Слишком высоки риски. Да и слухи. Вам не кажется, что они как-то слишком быстро и неправильно распространялись? Будто их за ручку вели и нарочито врали как им выгодно.

– Слухи могут распространяться по-разному. – пожал плечами Фома.

– Да. Но если это естественное течение дел, то они разнообразны и во многом противоречивы. А тут – будто людям раздавали бумаги с правильными мыслями. Такое можно лишь насильно делать.

– Хм… Ну хорошо. Допустим, это Венеция. И что мы можем сделать? – нахмурился Фома. – Мы ведь отрезаны от императора.

– Я думаю, что нам нужно собрать совет архонтов. Выдать им те сведения и видение обстановки, которое у нас есть, и утвердить сбор войск.

– Для чего?

– Для осады восставшего города. Заодно нам нужно как можно скорее найти нормальные копья и большие круглые щиты для этих бойцов. Уверен – они очень пригодятся.

– А если архонты откажутся?

– Думаете, они испугаются?

– Да. Именно так. Испугаются. Ибо война с Венецией – очень скверная затея. Хуже того, если она утратит свой интерес к полуострову, то им воспылают османы. И никто их уже не остановит.

– У императора есть что сказать Венеции. – Именно поэтому она имитирует лояльность и дружелюбие. И я бы воспользовался ее предложением и принял помощь. А потом бросил венецианцев на приступ крепости.

– Это Венеции. А османам ему есть что сказать? – не унимался Фома.

– У вас уже почти тысяча человек собранно в кулак. Сырой, но кулак. Моя сотня палатинов. Еще четыре сотни старых дружин обоих деспотом. Это не такие и малые силы. А там и архонты выставят тысячу или даже полторы, может, и две.

– Много. Согласен. Для нас. Но это все ничтожные силы перед османами. Вам ли этого не знать?

– Для обороны Гексамилиона их достаточно.

– Так, он разрушен.

– Частично и его легко восстановить.

– Зачем? Они притащат бомбарды и снова его проломят.

– Что вы знаете про подковообразные баррикады?

– Что? – нахмурился Фома. – Первый раз про них слышу. Что это такое?

– Есть разные решения. Например, за проломом можно быстро поставить повозки, скрепляя их цепями. Получится этакий мешок, в котором идущие на приступ войска окажутся в окружении с флангов. Если поставить там стрелков, врагу станет ОЧЕНЬ скверно.

Эта мысль не была его собственной.

Он ее почерпнул у императора во время одной из многочисленных бесед. Когда они в очередной раз обсуждали неудачную оборону Гексамилиона и то, что там можно было сделать.

Не знали.

Не вычитали.

Просто придумали. Перебирая разные варианты.

Логика-то какая была? Вот стену обвалили – бомбардой или подкопом. Что делать дальше? Сначала они дотумкали до того, что можно строить баррикаду за обвалом. Специально для того, чтобы противник с наскока прорваться не смог. А потом император вспомнил о тактике гуситов с их повозками. И предложил для обороны держать такие боевые повозки в полной готовности да нужном количестве. Чтобы в случае беды, можно было в считаные минуты возвести легкое укрепление буквально любой конфигурации…

– Это интересно, – наконец, произнес Фома. – Но вы думаете, наших сил хватит? Османов все же очень многочисленны. Хотя… это не важно. Гексамилион разрушен.

– Да, но его несложно возродить. Два-три месяца, если будет особое желание и единение среди архонтов.

– Это если оно будет. Вы поймите меня правильно. Я не трус и готов бороться. Но за последние годы мы постоянно терпели поражение. Люди утратили веру в нас.

– А вы?

– Что я?

– Вы верите в наш успех?

– Я – да. Иначе бы давно сбежал, – криво усмехнулся Фома. – Но это не важно. Главное, чтобы простые люди верили.

– В ваших руках полторы тысячи бойцов… – начал было эпарх.

– Тысяча из которых вообще не вооружена

– Пока.

– Это верно. Но конфликт-то уже здесь и сейчас цветет да пованивает. И его разрешать нужно тоже сейчас.

– Твои четыреста бойцов, мои сто и тысяча-другая воинов архонтов – этого уже достаточно, чтобы держать стену на баррикаде.

– Это если вы правы по поводу этой баррикады.

– А давайте это проверим.

– Как же?

– Мы с императором время от времени устраивали игры, в которых пытались продумать, как что будет развиваться. Почему бы нам не попытаться обыграть этот натиск?

– Сегодня?

– А почему нет? Давайте сегодня. Пригласили командиров и попробуем. Заодно попробуем решить, что делать с вооружением новичков…

* * *

Константин медленно шел по Константинополю. По его старой, заброшенной части рядом с форумом Константина. Его как разрушили в 1204 году во время взятия города латинянами, так в порядок и не приводили.

Поэтому вокруг императора лежали лишь камни да бурьян.

Ну и тленом попахивало. Не сильно, видимо тело или что там разлагалось, уже почти ушло в небытие.

Император подтянул непривычную тогу, переступая через обломок мраморной руки. Остановился. Оправил свою «простыню» с пурпурной полосой. И зашагал дальше.

За ним следовало десять человек, одетых также – на древний манер.

А вокруг оцепление из сотни палатинов и пары сотен городского ополчения. Первые – в прямой видимости. Вторые – на дальнем кордоне, дабы случайных глаз поменьше…

– Руины, – произнес император. – Кругом одни руины. Это знак и укор нам.

Все промолчали. А что тут сказать? Битый, заросший камень был красноречивее любого оправдания.

– Здесь, в руинах старого Сената, на виду Константина Великого, – махнул он рукой в сторону статуи на колоне, – я объявляю наше заседание открытым. Первым. Впервые за многие века. Именно по этой причин я попросил вас так одеться – ибо властью, данной мне Всевышним, я объявляю вас сенаторами.

И снова тишина.

Лишь люди посмотрели на него странно.

Хотя эмоции внутри у них бурлили. И весьма неоднозначные. Этим новоявленным сенаторам было до крайности не по себе. Особенно патриарху, которого император также возвел в этот новый ранг.

Все это выглядело… люди не могли «КАК». Словно они пришли на кладбище и пытаются оживить кусок прошлого.

– И первый вопрос, который я выношу на ваше… на наше обсуждение. – продолжил император. – Как мы поступим с этим местом? Оставим все как есть и станем собираться в руинах или начнем расчистку и ремонт этого здания?

– А почему не на Августеоне? – спросил патриарх. – Там же ближе София.

– Все так. Ближе. Но это – истоки нашей державы.

– Это было так давно… – покачал он головой. – Еще в языческие времена.

– Тем ценнее. Ибо показывает откуда мы пришли и кем стали. Корни – это то, без чего ни одно дерево выжить не в состоянии. Держава тоже.

– И сколько это восстановление может стоить? – поинтересовался Лукас Нотарас.

– Много. Не хочу лукавить – сам не знаю. Пока здесь архитектор все не обследует, даже и говорить не о чем. Ну, разве что о дороговизне, ибо здание было крупным и высоким. Да и украшенным славно. Такие вещи всегда дороги.

– И вы предлагаете тратить их сейчас, когда нужно об обороне печься? – поинтересовался Галеаццо, глава дома Джустиниани, которого император также ввел в сенат, подняв статус очень высоко и крепко привязав к возрождающейся империи.

Они ведь теперь не только и не столько граждане Генуи, сколько нобли и сенаторы Римской империи. На первый взгляд – вздор, но не для людей тех лет. Этот статус резко повышал положение дома уже в ранжире генуэзских элит, закрепляя Джустиниани в числе самых сильных и влиятельных.

– Это – один из рубежей нашего бытия. – повел рукой Константин. – В Софии наша душа, а здесь – наш разум. Утратили душу – не спаслись после смерти. Утратили разум – потеряли и жизнь, и веру, и все что ни есть. Да и вообще, говорили древние Рим – это SenatusPopulusque Quiritium Romanus.

– Квирит! Это же язычество! – воскликнул патриарх.

– Нет. Это не язычество. – спокойно, но предельно твердо и решительно произнес император. – Этим словом обозначали гражданина и воина, а не только поклонника Квирита. Собственно квирит – это и есть римлянин: то есть воин и гражданин. Так и только так. Ибо если из людей вырвать этот хребет, то какие же они после этого римляне?

Все промолчали.

Думали.

Каждый о своем.

Патриарх недовольно пыхтел. Но на рожон не полез и спорить впустую не стал. В конце концов, переносное значение слова «квирит» го вполне устраивало.

– Сенат же… – продолжал Константин, – в свое время он себя дискредитировал. Но вместо наведения порядка среди сенаторов его попросту упразднили. И это стало одной из тех дорог, по которой мы пришли к катастрофе.

– Это очень много денег, – прошептал Лукас. – Может нам не спешить с восстановлением здания Сената? Или выбрать какое-то еще целое?

– Денег, конечно, жаль. Но разве их нет? Ваши семьи поколениями вывозили их империи. Сейчас она нуждается в поддержке. Небольшой, но материальной. Так что ответьте себе на вопрос: на что вы готовы ради возрождения империи? Настоящего. Не на словах. И не в молитвах, а на деле.

– Не богохульствуйте! – одернул Константина патриарх.

– А в чем мое богохульство? Молитва – суть просьба, благодарность или мечта. А настоящая реальность в делах. Наших с вами делах.

Патриарх нахмурился, император же продолжил:

– Утратив разум, мы утратили и веру. Тому доказательство Египет, Магриб и Левант, а также частью Анатолия. Если же смотреть на ситуацию с точки зрения разума, то возникает несколько острых вопросов. Какой мы Рим, если у нас нет Сената? Какой мы Рим, если у нас нет квиритов?

* * *

В то же самое время Георгий в Трапезунде вошел в отцовский дом.

– Ты ранен? Боже! Что случилось? – встревоженно произнес он.

– Пираты. Нас ждали у Босфора.

– Большие потери?

– Пришлось выбрасываться на отмель, чтобы пираты не могли облепить нас.

– Отбились?

– Отбились, – мрачно произнес Георгий, чуть поправляя повязку, на которой висела его левая рука.

– Сильно задело?

– Располосовали саблей. Но нагноения, слава Богу, нет.

– Славно, славно. Но ты не сказал, какие потери.

– Семерых убило из команды, еще двадцать трех ранено. Но это немного. Пиратов-то навалилось о-го-го сколько! Одно нас спасло, они никак не могли прицелиться.

– Отлично! А что с кораблем?

– Прилив снял нас с отмели. Но медлить больше нельзя отца. Нужно принимать решение – на чьей мы стороне и как будем действовать.

– Османы сильны и опасны. Они потрут нас в сопли, если…

– Они нас так и так потрут, – возразил сын. – Или ты сомневаешься в этом? Сразу, как у них появится возможность, так и ударят. Без жалости. Наплевав на любые договоренности. Мы живы только из-за того, что Ак-Коюнлу не хотят нашего перехода под османов. А мы все медлим и медлим, чего-то ждем, хотим отсидеться!

– Медлить… И что предлагает император? Строить те юркие кораблики?

– Нет. Я с ним проконсультировался после нападения. Он прямо сказал строить большие нависы, нанимать отряды арбалетчиков и возить товары самим.

– Да откуда у нас мастера и работники, чтобы большие нависы строить⁈

– Надо найти. Нанять. Купить. Украсть, если потребуется. От этого наше выживание зависит. Даже отряд в три таких нависа пираты не тронут.

– А генуэзцы? Они ведь молчать не станут.

– А мы будем возить то, что им неинтересно. Просто большими кораблями. Ну и немного контрабанды. – подмигнул Георгий.

– А если прознают?

– Мы все будем отрицать…

Часть 2

Глава 9

1450, октябрь, 22. Константинополь

Группа из сразу пяти османских торговых кораблей вошла в гавань Золотого рога. Небольших. Впрочем, у них других и не имелось – вся их торговля ограничивалась такими вот малышами, притом не сильно многочисленными.

– Надо доложить, – заметил Борода, заметив этих гостей.

– О чем? – не понял Сифон.

– Ты когда видел, чтобы сразу столько османских купцов разом к нам заходило?

– И то верно, – кивнул Сифон и непроизвольно потер свой жетон на груди.

Несколько секунд промедлений и эти двое портовых стражников отправились к своему командиру. Чтобы по этапу передать важную, как им казалось, новость…

Османы тем временем пристали компактно и из их кораблей начали выходить люди. Без суеты.

Часть – обычные моряки, которые просто разминались и радовались выходу на твердый и устойчивый берег. А часть – даже на вид уважаемые купцы. Которые либо привезли что-то дорогое, либо хотели это прикупить. Но в любом случае – при деньгах.

– Добрый день. – поздоровался с ним на греческом сотрудник порта, подошедший в сопровождении двух стражников и мальчика, который носил писчие принадлежности. – Рад приветствовать вас в Новом Риме, известном также как город Константина.

– Добрый день, – ответил один торговцев, выйдя вперед.

Не самый главный, но явно знающий язык.

– Как долго вы пробудите в городе? Какова цель вашего визита? Зарегистрированы ли ваши корабли в имперском судовом реестре?

– Это еще зачем? – нахмурился кто-то из османов уже в глубине.

– Предосторожность, не более. Если у вас возникнет спор с иными торговцами, то регистрация в реестре позволит получить более надежную позицию. Там же делаются записи о кораблях и грузах. Например, вы столкнулись в бухте или иной акватории с кем-то. По вине того раззявы, разумеется. Это дело можно будет рассмотреть в имперском морском суде. Запись в реестре же облегчить установление ущерба.

– И часто у вас судятся в этом морском суде?

– Случается. Раз в одну или две седмицы. Обычно споры ведут венецианцы с генуэзцами. Просто потому, что они не доверяют суду друг друга. Иногда османы и мамлюки судятся, но реже. Остальные почти не участвуют.

– А кораблей в реестре сколько?

– Сотен пять, не меньше. Почти все, что постоянно ходят через наш город или заходящие в него. Добрая их половина каждый рейс освежает запись. Идут в Понт – делают запись. Идут в Мраморное – тоже.

– И сколько это стоит? Дорого?

– Что вы? Нет.

Дальше закрутилась стандартная процедура.

Представителя порта допустили на корабли, где он осмотрел товары, учел их, описал сами корабли и судовладельцев с капитанами. Часа не прошло, как он завершил дела, выписав им квитанции о постановке на учет и собрал скромные взносы. Ну и под финиш поведал им о постоялых дворах, складах, домах терпимости и даже морском доме, где «можно сыграть в нарды».

Без спеси.

Без заискивания.

Просто, вежливо и деловито. После чего, попрощался, пожелал хорошего дня и удалился.

– Вот так. Нас взвесили, обмерили и описали, – хмыкнул один из богатых османских купцов.

– Едва нам стоило отказывать ему, если все это делают. Зачем нам лишнее подозрение?

– С его слов… с его слов. Мы ведь на самом деле даже не знаем, работает ли он в порту или обычный проходимец.

– Вон, поглядите, – тихо буркнул один из османов, указав рукой вслед ушедшей четверке.

Те дошли до какого-то здания с вывеской. Вошли в него, но вдвоем, оставив стражников снаружи.

– Выглядит как какое-то присутственное место.

– Мамлюк плывет, – произнес кто-то из команды.

Все обернулись на него, а потом туда, куда он указал рукой.

И верно – торговец шел не то из Сирии, не то из Египта. Порой их было не разобрать.

И о чудо! Из того домика, как чертик из табакерки, вынырнул тот же самый сотрудник с мальчиком. И решительно зашагал к тому причалу, куда метил мамлюкский торговец. А следом ринулась и пара стражников, которых особенно не приглашали, но, видимо, в этом среди прочего заключалась их служба.

– Наверное, это все же работники порта.

– Быть может… Пойдемте прогуляемся.

И делегация османов двинулась вдоль порта. Особенно задержавшись возле того дома с вывеской…

– У вас возникли какие-то вопросы? – поинтересовался вежливый голос сотрудника порта.

– Вы так быстро учли новый корабль, – покачал головой осман-скептик.

– Он не новый. Он уже давно в реестре, и нужно было только обновить сведения. Да и товары он возит одни и те же последнее время.

– А… хм… быть может, у вас есть еще что-то кроме имперского суда и реестра?

– Да, конечно. – кивнул сотрудник порта. – Загляните вон в то здание. Видите? Рядом с Морским домом. Там можно застраховать корабли и грузы. Но для новых, неизвестных капитанов это едва ли возможно вот так сразу. Риски слишком велики. Но там вам расскажут, что и как делать дальше.

– Застраховать? Что это значит? – заинтересованно спросил один из османов.

– Там вам расскажут все подробнее.

– Но хотя бы кратко, – не унимались османы.

– Страховка – это возможность гарантировать возврат денег за утраченный груз или корабль. Там же ведется имперский реестр капитанов, в котором учитывается их личный послужной список.

– Хм…

Гости выглядели явно ошарашенными. Но расспрашивать по поводу страховки больше не стали. Чтобы не привлекать внимания. Просто прогулялись по порту, осматривая все. Заглядывая и в таверны, и в дома терпимости.

А потом отправились в город. Но ушли недалеко…

– Император, – буркнул один из османов, положив руку на эфес сабли.

– Погоди, – произнес тот скептик. – Всем убрать оружие и не касаться его без особой нужды.

Они подчинились.

Нехотя.

Даже те, кто был одет богаче, и по формальным признакам находился выше статусом.

Константин подошел своей стандартной колонной. Ему уже доложили по этапу, и он решил лично «отработать» подозрительных гостей.

– Доброго дня, – поравнявшись с купцами, произнес он на ломанном турецком, который потихоньку учил. – Я приятно удивлен. Редко в мой город прибывает столько торговцев из ваших земель. Все ли у вас хорошо? Никто ли не обижает?

– Все хорошо, – кивнул один из османов с первого ряда.

Император же выхватил того самого скептика взглядом и едва заметно кивнул ему, лично приветствуя. Тот нервно хмыкнул и вышел вперед, поняв, что его опознали.

Завязался разговор.

Спокойный, доброжелательный… ни о чем. Обмен любезностями почти что ритуальный. Но… император не слезал с коня.

Наконец, этот нервный цирк закончился. И Константин, тепло попрощавшись с гостями, двинулся дальше.

Он тронул поводья коня.

А за спиной прозвучало несколько отрывистых команд и сотня палатинов, что стояли весь разговор неподвижно, слитно перехватили свои щиты с копьями удобнее для марша. И зашагали.

В ногу.

Османы и так-то на них поглядывали нехорошо, а тут и вовсе напряглись, не выдержав и вновь похватавшись за оружия, через что выдавая себя с головой.

– Вы заметили? – тихо спросил один из османов.

– Что?

– У них под одеждами броня. Кольчуги, полагаю.

– Как ты их разглядел? – спросил скептик.

– Ткань. Она движется так, словно очень тяжелая. Если не приглядываться и не приметишь.

– Отходим к порту.

– Быстро?

– Спокойно и без суеты. Это не должно быть бегством…

Так и поступили.

Император же далеко не уходил. Так – скрылся с глаз долой и все. После чего сопровождал гостей, находясь на удалении пары кварталов и приглядывая за ними с помощью сети мальчишек.

– Кто это, Государь? – спросил Иоанн Иерархис, его щитоносец и по совместительству командир дворцовой стражи. – Мне казалось, что вы его узнали.

– Мехмед.

– Что? КТО⁈ Но почему мы его не схватили⁈

– Мы не готовы, – покачал головой Константин. – Если мы это сделаем сейчас, то через месяц другой у нас под стенами будут и османы всей толпой, и их союзники. И быть может, даже Венеция, которой они пообещают что-то стоящее.

– Но… Боже! Это же одним ударом можно было бы решить многие наши беды!

– Увы, нет. – развел руками Константин. – У Мехмеда уже двое сыновей, так что наследники найдутся. А вот нам из этой клоаки придется выбираться с великой сложностью. Хотя соблазн, конечно, был велик… да…

В этот момент подбежал мальчишка и что-то залопотал на ромайке, отвлекая от беседы новыми сведениями. И Константин, чуть помедлив, переключился на него…

Это была большая проблема – с языками в Восточной Римской империи.

Хтоническая просто.

Аховая.

И вот тут в чем дело.

Когда-то давно, на излете античности, греческий язык действительно безраздельно доминировал на востоке Средиземноморья. Употребляя, как некий дипломатический стандарт, аж до Бактрии, а местами и дальше.

Но случились арабские завоевания.

И за минувшую без малого тысячу лет с момента их начала греческий стал языком маленького, слабого меньшинства. Да, отдельные образованные люди в исламских странах его еще изучали. Но ограниченно и без особой нужды. Все что можно дельного с него давно перевели на арабский, а новые, преимущественно душеспасительные тексты не имели никакой популярности за пределами огрызков былой империи.

Хуже того, даже на Пелопоннесе – в самом сердце эллинизма, греческий язык находился в очень сложном положении из-за большого количества славян, албанцев и латинян. В Константинополе ситуация была получше, но все равно – далекая от идеала. Да и населения в нем было заметно меньше, чем на Пелопоннесе, даже с учетом округи.

В османских же землях Румелии и Анатолии греческий язык стремительно уходил в песок. Он оставался в определенных нишах, но в основном им все меньше и меньше пользовались. Из-за замещения его славянскими, тюркскими и иными.

Но это – полбеды.

Внутри языка находилась пропасть, немало затрудняющая его выживание и использование.

На одной чаше весов лежал койне. Его редко так уже называли, но сути от этого он не менял. Это был нарочито архаичный вариант греческого языка, который старались максимально держать в античном формате. Им пользовались, цепляясь за него как за элемент статуса в среде аристократов, духовенства и иного образованного класса.

На второй чаще вольготно располагался ромайка. Ну как вольготно? Во всей ойкумене и двухсот-трехсот тысяч его носителей едва ли получилось найти. Включая тех, кто выучил в довесок к родному. Вот только ромайка, в отличие от койне, был живым языком, который активно развивался и менялся.

Сильно.

Очень сильно.

Из-за чего различие в этих двух языках были даже большими, чем между старославянском X века и русским XX века. Почему так? Так и времени прошло сопоставимо – считай, тысяча лет. И условия схожие: ромайка развивалась как язык улицы, а койне – книги.

Это порождало целый каскад проблем, близкий к тем, что имелись в России начала XIX века. Аристократия и весь образованный класс пользовался своим, особый, статусным языком, непонятным для широких масс. На нем на койне писались книги, велось богослужение и так далее.

За его формой особенно следили.

Над ней тряслись.

Но чтобы простые люди смогли прочесть книги, написанные на койне, им требовалось учиться. Фактически изучать новый, пусть и довольно близкий, но иностранный язык. Примерно, как для чтения русским польских книг в XXI веке.

Да и на слух многое ускользало.

Но и это еще не все.

Из-за того, что греческий перестал языком дипломатического общения, новой византийской элите уже несколько веков приходилось учить латынь. В древности это было нормально. Потом от латыни попытались отказаться. А она в Восточной Римской империи никогда не была языком народного общения. Но… далеко не ушли.

Через что получилась удивительная вещь.

Аристократия Римской империи была, по своей сути, носителем как минимум трех языков: койне, ромайки и латыни. Ну и порой чего-то еще, какого-то славянского языка, итальянского, турецкого или арабского. Порой и более экзотичные вещи.

Простой же люд владел ромайкой, да и то – очень нестабильно. Чаще пользуясь в обиходе иными языками – тех этносов, к которым они принадлежали. Через что навербовать людей подходящих, знающих греческий язык выглядело очень непростой задачей.

Греческий язык как языковая идентичность был лишь на словах.

Да, на латинский у особо верующих групп имелась явная аллергия. Но им активно пользовались. Благодаря чему латинские высказывания Константина легко и просто воспринимались именно образованным классом империи.

И что делать с этим винегретом Константин просто не понимал.

Здравый смысл был неумолим: без имперского языка империи не построить. Но какой выбрать и как его подать – вопрос. А ситуация в целом напоминала историю с Израилем, который потратил очень немало сил и средств для перевода целого государства на новый, во многом искусственный язык. Ну хорошо, восстановленный. Что ситуации не меняло…

* * *

Спустя сутки.

– Почему ты не спросил моего дозволения? – гневливо спросил Мурад, глядя на сына.

– Потому что вы, Повелитель, не разрешили бы. Вы послали бы кого-то еще. И был ли вопрос – верить ему или нет. Кому он служит и не взял ли он денег ради красного словца. Поглядите сами. Каждое совещание по поводу этих греков – споры. Зачастую бесплотные.

– Тебя могли убить.

– Константин уже показал, что он разумен и осторожен.

– Ты хоть понимаешь, чем ты рисковал?

– Я виноват, Повелитель. Но я не мог иначе поступить. – произнес Мехмед, глядя спокойно отцу в глаза. – И действовал лишь в ваших интересах.

Повисла тяжелая пауза.

Мурад буравил сына взглядом, а тот потупил взор и ждал решения своей судьбы.

– Ладно, – наконец, произнес он. – Мне донесли, что вы встречались.

– Так и есть Повелитель.

– И что можешь о нем сказать?

– Крайне опасен. Умный, хладнокровный, сдержанный. Я слышал, что про него говорят – золотой дракон. И увидев его, пообщавшись, пожалуй, соглашусь. Разговариваешь с ним. Он вежлив. Обходителен. Слова, что ручей: льются складно и разумно. А смотрит словно на еду. Аж жутко становится.