Текст книги "Вздох (СИ)"

Автор книги: Михаил Ланцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

– Это не может быть игрой? – нахмурился Мехмед.

– Возможно. Мне сложно судить о делах тонкой игры. Но он заплатил весь долг по дани и отдал распоряжения впредь ее не задерживать.

– При тебе. А что он говорил в остальное время?

– Сынок, как он может говорить о том, о чем не знает? – спросил Мурад, осаживая слишком въедливого наследника. Тот с почтением поклонился и остановился.

– Рассказывай дальше. Что ты видел?

– Какой он человек? – вновь встрял Мехмед.

– Неприятный, шехзаде. Человек он тяжелого, холодного нрава. За время, проведенное рядом, я не слышал от него ни искреннего смеха, ни ругань в сердцах… ничего такого. Полный самоконтроль. Очень внимателен. Требователен к себе и окружающим. Очень любит порядок и всяческое устроение. Щепетилен к чистоте.

– Неискренний?

– Нет. Скорее себе на уме. Я не помню случая, чтобы он соврал.

– Если бы я тебе отправил снова при нем стоять, ты бы отказался? – спросил Мурад.

– Нет, Повелитель.

– Понимаю. Моя воля. – улыбнулся султан. – Спрошу иначе. Если бы я тебе предложил служить обычную службу или поехать еще раз приглядывать за ним. Что бы ты выбрал?

– Поехать, Повелитель.

– Почему же? Ты говоришь, что он неприятный человек.

– Очень. Но вокруг него словно дух порядка и устроения. Все сыты, чисты, устроены и занимаются делом. Для него «дело» священно. Он даже говорил о том, что вера без дела мертва и настоящая молитва она в трудах, а не в словах.

– Не удивлен, что у него острый конфликт со Святой горой, – хохотнул султан.

– Повелитель, разве это звучит опасно? – спросил Мехмед.

– Скажи, сынок, как бы ты стал воспринимать Константина, если бы он принял ислам? Оставив все остальное как есть.

– Он не примет ислам.

– Ты не ответил.

– Я… я не знаю.

– А я уверен, что такой слуга – дар небес. И да, я согласен с тобой, он скорее всего, ислам не примет. Но лично мне он симпатичен. Он человек дела в отличие от иных моих православных слуг.

– Ему едва ли можно доверять.

– И это меня печалит, – кивнул Мурад. – Я был бы счастлив, если бы удалось найти способ закрепить его верность мне также, как у деспота сербов.

Мехмед поклонился, принимая ответ. А султан жестом дал понять кадию продолжать…

* * *

Халил-паша стоял у окна и наблюдал за облаками.

Далекими.

Молча.

Которые казались какими-то диковинными животными. Иногда узнаваемыми, но чаще – кадаврами, с едва угадываемыми признаками.

За спиной послышались тихие шаги и раздался знакомый голос:

– Господин, вы посылали за мной?

– В этот раз твоя скромность оказалась просто скромностью. – тихо произнес великий визирь.

– Он непредсказуем.

– Меня должно трогать это оправдание?

– Нет, господин.

Халил-паша, наконец, повернулся и поглядел на своего собеседника. Мужчина в рясе выглядел встревоженно, может быть даже испуганно.

– Почему вы не предусмотрели выходку этого человека?

– Потому что он до того подчеркнуто стремился к возрождению Римской империи. Если продолжать его линию поведения, то он должен был либо сам вмешаться, либо попытаться уничтожить Дмитрия чужими руками. Что втягивало его в долгое и сложное противостояние на годы.

– Подчеркнуто стремился к возрождению Римской империи… – медленно произнес Халил-паша. – В чем это выражалось?

– В личных разговорах, которые до нас доходили эхом.

– А почему они не дошли до меня?

– Это выглядело игрой слов, попыткой через слова перехватить власть.

– Просто словами? Вы уверены?

– Поначалу, да.

– А теперь?

– А теперь я… мы в этом убеждены. Просто коварство Константина оказалось большим, нежели можно было предположить.

– То есть, тот факт, что он сумел использовать акт Унии против Рима и сковать вас, спровоцировав Повелителя издать фирман, вас ничему не научил?

Собеседник промолчал.

– Ответьте. Я хочу услышать ваш ответ.

– В вопросах унии он опирался на совет молодого и дерзкого юриста из Болоньи. Мы считаем, что это именно он, а не Константин придумал, как нанести удар по Риму. Специально для того, чтобы ответить оплеуху Болоньи, которая его изгнала.

– А фирман?

– Неосторожность братьев, – пожал плечами собеседник. – Столько лет василевсы относились с удивительным пиететом к нам. Столько лет… а он… его поведение вызвало сильное раздражение братьев. Их можно понять.

– Иными словами, вы полагали, что Константин – просто везучий человек?

– Да. Если упростить, то да.

– А суд у Софии? А спор в Софии?

– Он всегда отличался способностями к выступлениям перед толпой. Язык у него подвешен хорошо.

– А вам не кажется, что вы очень крупно просчитались? – холодно процедил Халил-паша.

– Кажется, господин. Я… мы даже и оправдываться не будем. Виноваты. Кругом виноваты.

– Вот даже как? – слегка удивился великий визирь. – Хорошо. И как вы теперь его оцениваете?

– В лагере возле Мистры произошел очень интересный разговор. Джованни Джустиниани Лонго сказал, что Константин, Дмитрий и Фома словно бы драконы: золотой, черный и серебряный.

– Дракон? – усмехнулся великий визирь. – Мелко берете. Я ожидал как минимум Антихриста.

– Господин, – с ноткой обидой в голосе произнес этот мужчина в рясе.

– Мне не нужны сказки, в которых вы сами утонули. Говори по делу. – холодно процедил Халил-паша.

– Если вы позволите, я хотел бы прояснить о том разговоре. Он важен.

– Важен? Откуда про него вообще узнали?

– Фома Палеолог беседовал с духовником, а их разговор слышали.

– Слухи… одни слухи…

– Прошу, это важно.

– Каким образом то, что командир наемников называет Константина драконом⁈ – рявкнул Халил-паша. – В такие моменты я начинаю понимать, почему он к вам так враждебно относится. Нет. Не позволю. Говорю нормальным языком и по делу. Ваши мистические мистерии пригодны только дуракам голову морочить!

– Как вам будет угодно, господин. – сухо ответил мужчина в рясе.

– Ну и? Чего вы молчите?

– Константин умен, жесток и находчив. Он любит атаковать не столько сильной, сколько умом – через ловушки. Какова его цель до конца неясно. Но он, без всякого сомнения, амбициозен и его честолюбие выходит далеко за пределы скромного нынешнего состояния.

– Вот. Молодец. Видишь? Умеешь когда хочешь. И что вы будете предпринимать?

– Нам нужно время, чтобы нащупать слабые места. Ситуация с Дмитрием показала – Константин очень находчив, решителен и лишен пиетета. То есть, готов действовать как угодно, не ограничивая себя никакими рамками и обычаями.

– Вы мне начинаете нравиться, – улыбнулся Халил-паша. – Хорошо. Сколько вам потребуется времени?

– Несколько месяцев.

– Это очень много.

– Это очень сложный и опасный человек. В это раз чудом не всплыло наше участие – духовник Дмитрия вовремя сбежал. Сообразил. Если бы его взяли и поджарили пятки, то…

– Вышли бы на меня?

– На нас. Но Константину было бы этого достаточно, чтобы начать нападение. И один Бог знает, чтобы бы он придумал. Против нас или против вас. Ведь отлично знает, что за нами стоите вы и Повелитель.

– Почему вы так считаете?

– Он сам об этом сказал. И неоднократно.

– Хорошо. Но это, конечно, смешно, – покачал головой великий визирь. – Мы продумываем интриги и опасаемся гнева… кого?

– Дракона, господин. Золотого дракона. Пока еще маленького, но уже умного, коварного и абсолютно лишенного жалости.

– Ты опять за старое⁈

– Так его начинают называть союзники. Он в их глазах обретает мистический ореол, переставая быть просто человеком. И это только одна грань.

– Какие еще?

– Кархарадон – древняя акула. И… вам, возможно, еще не докладывали, но вся дворцовая стража его носит перстни со знаком «Ω». Выяснить, что это означает, нам не удалось. Люди молчат. И даже в подпитии, когда их спрашиваешь, в лице меняются. И на исповеди.

– Омега… хм… и какие у вас предположения?

– Мы не знаем. Просто не знаем. Он и сам носит перстень с таким знаком, что позволяет предположить какое-то братство. Возможно, даже духовный орден.

– Вы серьезно? – нахмурился Халил-паша.

– Это все домыслы. Мы просто не знаем, что думать. Его дворец стал для людей со стороны совершенно непрозрачным. Никто не знает, что там происходит. Нашего духовника, священников и прочих людей он удалил. Набрав во дворец бывших военных, принявших сан после ранения. Мамлюкские торговцы ведут торговлю всяким напрямую с Константином, что странно. Да и томарцев недавно его навещали, что тоже подозрительно.

– Томарцы – это кто?

– Тамплиеры. Их орден в Португалии просто принял новое название.

– А Португалия тут при чем?

– Мы не знаем. Господин, говорю же, вокруг него много всего творится странного. И одним разумным это просто так не объяснить…

Халил-паша прошелся по помещению, обдумывая ситуацию.

Ему совсем не нравилось, что во всей этой истории количество фигурантов было начало расти. И все они как один не относились к союзникам османов.

Великому визирю весь его жизненный опыт говорил… нет, просто вопил: беда, катастрофа. Нужно срочно что-то делать. Все это выглядело так, словно там, в Константинополе готовилось нечто ужасное. И, как казалось, ситуация уже зашла слишком далеко.

– Господин? – осторожно спросил мужчина в рясе. – Вы выглядите очень встревоженным.

– Вы можете через слухи на него давить?

– Да, но…

– Что «но»?

– Он достаточно легко поймет источник слухов и атакует нас.

– Как?

– Мы не знаем. После фирмана нашего Повелителя мы сильно скованы.

– Можете считать, что поддержка наследника у вас есть.

– Наследник пока не Повелитель.

– Пока. На все воля Аллаха, но здоровье нашего Повелителя слабо как никогда.

– Понимаю, – кивнул собеседник.

– Так что действуйте. Смешайте Константина с грязью. Нужно обратить простой люд против него.

– Это будет сложно.

– Если бы это было просто, я бы в ваших услугах не нуждался…

Гость ушел, а Халил-паша, чуть помедлив, направился к Мехмеду.

– Зачем ты пришел? – с легким раздражением процедил наследник.

– Я обещал вам, что буду искать, как наказать Константина. И, кажется, такая возможность появилась.

– Говори. – несколько смягчился Мехмед.

– Покойный Дмитрий имел очень тесные связи со Святой горой. Я сейчас разговаривал с их представителем и могу вас заверить – они крайне… хм… раздосадованы.

– От них поступило какое-то предложение или просьба?

– Они готовы поработать с горожанами и донести им всю пагубную природу Константина. Но ваш отец издал фирман…

– Ты хочешь, чтобы я уговорил его закрыть глаза на это нарушение его воли?

– Да. В конце концов, Повелитель и сам понимает, что Константина едва ли получится обратить в ислам. А его ум и нрав слишком остры, да и монахов он до крайности не любит. То есть, удержать в руках этого человека едва ли получится. И в наших интересах довести город до бунта против него.

– Если все то, что я о нем слышал хотя бы наполовину правда едва ли задуманное вами получится. – покачал головой Мехмед.

– Весьма вероятно, что так. Но это будет неплохим наказанием для него – горящая под ногами земля. Кроме того, никогда не стоит исключать благоприятного исхода.

– А если ничего не получится?

– То для вас никаких опасностей это не несет. Ведь самое страшное, что может случиться – это обострение противостояние Влахерн и Афона.

– А они и так на ножах…

– Именно. Мы просто чуть-чуть подточим эти ножи…

Часть 2

Глава 2

1450, июль, 1. Константинополь

Константин отхлебнул свежевыжатого сока и чуть зажмурился.

– Все что угодно, кроме вина? – спросил с легким оттенком брюзжания Лукас.

– Вино слишком туманит рассудок, – пожал плечами император. – К тому же вот такой сок очень полезен для здоровья. В нем много витамином.

– Чего? – нахмурился тесть.

– Вся пища наша состоит из углеводов, которые дают энергию, белков, которые идут на обновление и ремонт тела, и разных микроэлементов, среди которых присутствуют и витамины. У них у всех разные цели и задачи, но, как правило, они связаны с укреплением здоровья, бодростью и так далее.

– Никогда ничего подобного не слышал.

– Мы постоянно узнаем что-то новое.

– Это ваше странное питание как-то связано с подобными знаниями?

– Да, но не только. Я его выстраивал, в первую очередь, исходя из мыслей о противодействии отравлению. Поэтому вся еда подобрана так, чтобы уменьшать вред от возможного яда и облегчать его обнаружение. Почти вся. Кое-что я даю сверху для здоровья.

– Хм… – немало удивился Лукас.

И они разговорились.

В процессе император последовательно вводил массу всевозможных и совершенно незнакомых собеседнику названий и понятий. Зачем?

Задумка была нехитрой.

Он уже который день методично перегружал Лукаса информацией, цепляясь за любую возможность. Увлекая продуктивными размышлениями. Через что стремился отвлечь от депрессивных мыслей религиозного характера.

Тесть ведь корил себя.

Считал чуть ли не вероотступником. Не потому, что на самом деле отступил от веры, а потому что его голова многие годы форматировалась кошмарным образом. И просто так от этого не избавиться. Вот Константин и замещал все как мог. Заодно давая Лукасу не только целые разделы неизвестных ранее знаний, но и кое-какие инструменты для проверки. Например, он предложил ему схему слепой проверки с контрольной группой…

Наконец, завершив «пищеварительную беседу», Лукас произнес, словно невзначай:

– Из Афона доходят тревожные слухи.

– Какого рода?

– Монахи очень болезненно восприняли казнь Дмитрия.

– Они знают, что кадий и патриарх мой суд поддержали?

– Разумеется. Но их это едва ли тревожит. Кадий им не указ в вопросах веры, равно как и патриарх.

– Интересно… и что они собираются предпринять?

– Увы… – развел руками Нотарас. – Из-за нашего сближения мне стало поступать намного меньше сведений со Святой горы. Сейчас я могу сказать, что они крайне недовольно отреагировали на произошедшее в Морее и явно молчать не будут.

– Значит, они ничего не поняли… – произнес Константин и очень многозначительно улыбнулся, отчего Нотарас невольно вздрогнул. Он вообще тяжело пока переносил такие моменты.

– Мы пока не знаем, что они задумали.

– Разумеется, – кивнул Константин. – Будем наблюдать.

Лукас чуть скривился.

Реакция императора была предсказуемой и правильной, но как же ему не нравилось вся эта история. Эскалация конфликта между правителем Римской империи и Святой горой ставила под удар очень многое. И самым скверным выглядело то, что император во всей этой истории являлся защищающейся стороной.

Да – он провел несколько контратак.

Успешных.

Но Лукас отлично помнил о том, что Святая гора вела себя неправильно с самого начала. Нет, конечно, она не выступала против Константина открыто. Она била по его формальной позиции, выбивая из-под его ног лояльность города.

Ради чистоты веры.

И если тогда Нотарас с ними соглашался, то теперь видел – нет. За словами о вере скрывалась обычная политическая игра.

Всегда.

– В его делах нет Бога! – говорили они.

И он верил им.

Тогда.

Сейчас же он… просто не мог никак рационально объяснить их поведение. И главное – если они так последовательно стоят за чистоту веры, то почему четверть века назад пошли под защиту султана, а не приняли мученическую смерть? За веру и ради веры. Как некогда Иисус, которому, как они говорят, они следуют.

Но нет…

Никакого мученичества. Лишь политическая ловкость, прикрытая красивыми словами. Пустыми словами. Но принять это было сложно… очень сложно. Ведь если в их пути не было Бога, если в их пути – лишь политическая ловкость, направленная на стяжательство земель, то кому служил он?

И если раньше ему было больно оттого, что рушился привычный мир. Некогда правильный, а теперь разбивавшийся, словно старое зеркало. То теперь главная боль шла по линии признаний вины. Своей. Чего остро не хотелось и трансформировалось в обычный перенос ответственности. Через что в Лукасе зарождалась ненависть и злоба. Глухая, черная и совершенно безжалостная.

Кто был виноват во всем этом распаде?

Константин говорил, что монахи, дававшие «легкий способ искупления», то есть, индульгенцию для предательства, а также аристократы, которые охотно за этот путь ухватились.

Плохая оценка.

Тяжелая.

Лукас шел дальше и переносил ответственность на монашество. Дескать, обманули и сбили с верного пути. И чем дальше, тем сильнее. Заодно проецируя эту оценку на свою клиентелу и пуская ее словно яд по социальным связям…

– Государь, – после долгой и сложной паузы спросил Лукас, стараясь переключиться на новую, менее болезненную тему. – А для чего наш Деметриос сидит в Морее все это время? Разве Фома сам дела не поставит?

– А вы ничего не слышали о том, что он там делает? – немного удивился Константин.

– Только очень странные слухи. Дескать, он собрал собрание архонтов и начал с ними советоваться о налогах. Зачем-то. Они, разумеется, начали плакаться. Как будто в такой ситуации могли быть иное их поведение.

– Именно так.

– Что? Так было задумано?

– Конечно, – улыбнулся Константин. – На это и расчет?

– Но в чем?

– Перед нашим эпархом стоит важная задача – провести налоговую реформу. Но не в приказном порядке, а так, чтобы они сами захотели. Для чего он это представление и разыгрывает, позволяя им самим дезавуировать и дискредитировать имеющиеся налоги и сборы как бесполезные и не работающие.

– Хм…

– Заметь – сами. Это очень важно. Я им не навязываю, я им предлагаю взглянуть на то, что сложилось, и подумать.

– А если они откажутся что-то менять?

– Население Пелопоннеса около ста тридцати тысяч человек. Совокупно. Десятая их часть живет в городах, изрядно оскудевших со времен былых. Но так мерить сложно. У нас получается где-то две тысячи триста городских домохозяйств и порядка двадцати одной тысячи сельских.

– Мне сложно понять – много это или мало, – чуть подумав, произнес Лукас.

– Мало. Пелопоннес в запустении.

– А почему вы зовете его не Морея?

– Мне нравится старое название, – вежливо ответил император. – Так вот. В регионе этом у нас двуполье с обычной урожайностью. В обработке у нас около ста тысяч стрем[1]. Что дает довольно прилично товарной пшеницы и ячменя. Где-то в районе девяноста тысяч и двухсот тридцати тысяч кентарий[2].

Лукас кивнул, внимательно слушая.

Император же чуть поморщился. Местные меры его порой дико раздражали. «Две восемьсот» и «семь четыреста» тонн, если на обычный, привычный лад. Но… но… но…

– И это, – продолжил Константин, – внешний товар – то зерно, которое можно вывозить за пределы полуострова без последствий.

– Это зерно практически полностью покрывает наши внутренние потребности в столице.

– Верно. И вместо того, чтобы его закупать его у своих мы поддерживаем чужих производителей. Но идем дальше. Кроме зерна Пелопоннес славен оливками. Мои сведения показывают, что вывоз за пределы полуострова оливкового масла в районе трехсот тысяч кентарий. С вином ситуация еще лучше – свыше четырехсот тысяч[3].

– Это много. – серьезно кивнул Лукас.

– А там еще шерсть. Где-то тринадцати-четырнадцати тысяч кентарий[4] на вывоз идет. Если же оценить общий товарный вывоз с полуострова, то получается где-то в районе семисот – восьмисот тысяч дукатов. Ежегодно. Понимаете? А сколько с них получается снять налогами и сборами?

Мегадука нахмурился и помрачнел.

– Даже если брать с товарного вывоза двадцатую долю, то у нас чистым прибытком порядка тридцати пяти – сорока тысяч дукатов должно получаться. Плюс внутренние налоги. На деле же… все очень скверно. Вы и сами это отлично знаете, так как вы мне их росписи привезли.

– Врут?

– Вряд ли. У них же нет аппарата чиновников для сбора налогов по старинке. Как они их соберут? А в портах… там еще хуже. Венецианцы господствуют безраздельно и монопольно. Из-за чего они диктуют цены на закупку, сильно их занижая. Да еще и с этого не платя пошлин, ибо освобождены от них.

– Венецианцы будут держаться за свои привилегии насмерть. Едва ли стоит их отменять. – серьезно произнес Лукас. – Вплоть до объявления войны.

– Поэтому мы пойдем другим путем, – улыбнулся Константин. – Для начала Деметриос предложит архонтам отменить все уже действующие на территории полуострова налоги и сборы. Полностью. Дабы никакие хвосты не тянулись из прошлого.

– Там ведь столько всего накопилось… – покачал мегадука головой.

– Вот по этой причине и надо все рубить одним ударом. Как Гордеев узел. А потом вводить новые налоги. Первым будет единый земельный налог – в виде двадцатой доли от урожая либо монетой, либо продуктом по установленным тарифам.

– Вы же говорите, что собирать у них нет людей.

– Поэтому на каждых сто дворов люди должны избрать старосту из числа грамотных. Он налогов не платит, пока избран. Ежели шалить станет – поменяют. Но не чаще раза в год. Староста и должен вести учет хозяйств и земель, проводя их обмер после засева вместе с настоятелем ближайшего храма.

– Хитрить будут.

– Будут. Поэтому задача архонтов собирать комиссию из своих людей и представителей епископа, да выборочно навещать те или иные старосты. Проверяя за ними. Не все. Не массово. А так, чтобы держать в напряжении и не давать шалить слишком сильно.

– Урожай же каждый год разный. Неужто по осени все взвешивать?

– Зачем? Выбираем десять домохозяйств в разных уголках полуострова и ведем в них строгий учет. Взвешивая все. По итогам пяти лет считаем среднюю урожайность, от которого выставляем тарифы. После чего выбираем десять новых хозяйств. Держа на контроле старые хозяйства, проверяя, что они не пришли в запустении за следующий период. А то могут хитрить, истощая земли.

– Хм… хм… И все же – как они будут платить?

– После весны старосты подают местным архонтам росписи. Те их выборочно проверяют за лето. Осенью же селяне сами свозят товары к местам сбора. Ну или оплачиваются архонту монетой.

– А дальше? Все у архонтов остается?

– Половину налога забирает себе архонт, что его собирал. Из оставшейся половины три пятых идут деспоту, с остальное – мне, в центральную казну.

– Звучит, конечно, интересно. Но как будет сделано… – покачал головой Лукас. – Лично я не верю в сознательность крестьян. Обязательно постараются обмануть.

– Или архонты. Они ведь тоже далеки от кристальной честности. Поэтому нужны выборочные проверки. Внезапные. В самых неожиданных местах.

– Очень они станут раздражать эти проверки.

– Все имеет свою цену. Этот земельный налог существенно улучшит доходы архонтов и деспота. Просто за счет упорядочивания и прозрачности. Воровать станет сложнее. И операции по сбору налогов перестанут походить на грабежи населения.

– А с горожан как налоги брать? Они же ничего не растят на земле. А с пастухов?

– Это уже второй налог – ремесленный. Он оплачивается через ежегодную покупку патента. Их будет десяток по пять для торговцев и ремесленников. Оценка категории идет по количеству работников. Ну и косвенно – через количество мастерских или лавок. Эти патенты также усредненно оцениваются из расчета двадцатой доли годовой прибыли в своей категории.

– С такими же проверочными хозяйствами?

– Да, именно. И с таким же распределением сборов. И да – сам патент можно оплачивать в рассрочку – разбивая всю сумму на ежемесячные платежи.

Лукас задумался, явно что-то прикидывая.

Константин же, выдержав небольшую паузу, продолжил:

– Третьим ключевым станет военный налогом, в виде выставления одного молодого мужчины на службу с каждых двадцати хозяйств. По жребию. Оставшиеся же девятнадцать хозяйств платят за него ежегодное держание в виде десяти модий пшеницы, двадцати пяти модий ячменя, восьми хус оливкового масла и шестидесяти хус вина[5]. Чего должно быть достаточно для пропитания этого служивого в течение года. Эта нагрузка делится между хозяйствами равномерно.

– Девширме?

– Намного древнее. Такая практика действовала еще во времена императоров Северов в глубокой древности.

– Будут хитрить, выставляя стариков и увечных.

– Не будут. Требования строгие. Им должен быть мужчина не моложе пятнадцати лет, но и не старше двадцати одного года. Физически и душевно здоровый, знающий греческий язык. Выставляется он по выбытию, но не чаще раза в пять лет.

– Это будет сложно.

– Сложно. Поэтому не возбраняется привлекать людей со стороны, чтобы они шли служить от этой малой общины. Каждому старосте по пять их вменяется держать приглядывая. И не допускать, чтобы хозяйства оставались без мужчин.

– И куда этих служивых?

– Под руку деспоту сразу. Где-то около тысячи бойцов должен выходить. С бесплатным содержанием.

Нотарас кивнул, принимая, и на автомате спросил:

– А еще? Какие еще налоги?

– Да все. – улыбнулся Константин. – Мостовые сборы будут заменены повинностью по содержанию, закрепляя каждый мост за своим городом или селом. Ярморочный налог я хочу заменить сбором «за чистоту и порядок». В размере двадцатой доли от всего товара, который привезли и выставили на торг. Таможенные сборы – тоже.

– Таможенные сборы? Как это? Тоже двадцатую долю от товара брать будете?

– Нет. Это едва ли возможно. Нет. Я просто введу пять категорий кораблей[6] и буду взымать с них плату за простой в порту. Защита, поддержание порядка и чистоты. Не символическую, но тяжелую.

– Венецианцы будут недовольны.

– Чем? Я их таможенных льгот не лишаю.

– Вы просто отменяете таможенные сборы и вводите новые, на которые у них льгот нету.

– Порт нужно содержать на какие-то деньги. Разве нет? Тем более что эти сервисные сбору будут небольшими.

– Но на деле это все влечет за собой расходы. Для них.

– Их основной интерес здесь – в Константинополе. Как и доходы. Так что те расходы едва станут значимым раздражением.

– Ну… Не знаю. Может быть, повременим с портовыми сборами? Вы ведь понимаете, что это не только и не столько нагрузка на венецианцев, сколько снятие почти что всяких сборов с генуэзцев. Это очень сильно разозлит Венецию.

– Они сами доят эту корову?

– Если так можно выразиться.

– Интересно… вы думаете, что их это спровоцирует на решительные действия?

– Вы и так их разозлили немало своим производством шелковых тканей. А тут еще вся эта история в Морее. Войну они могут и не начать, а вот наводнить пиратами Эгейское море могут. Толпами пиратов, парализовав там всякую торговлю.

– Хорошо. Я сегодня же напишу Деметриосу, чтобы порты обходил стороной пока. Но… вы уж намекните кому надо в Венеции, что все стоит денег.

– Разумеется.

[1] Стрема – это 0,1 га.

[2] Кентарий в районе 32 кг (это сотня местных фунтов).

[3] «Порядка 300 тысяч кентарий» – здесь имеется в виду в районе 9 тысяч тонн. «Свыше 400 тысяч» – порядка 12 тысяч тонн.

[4] Здесь речь идет о 416–448 тонн шерсти.

[5] 10 модий пшений (70 кг), 25 модий ячменя (150 кг), 8 хус оливкового масла (24 л) и 60 хус вина (180 л).

[6] Пять категория кораблей: малый, средний и большой торговый корабль, промысловый корабль, военный корабль.

Часть 2

Глава 3

1450, июль, 22. Константинополь

– Мне скучно, – произнесла Анна, заходя в кабинет к мужу.

– Прости? – несколько удивился он.

– Ребенком занимаются няньки и кормилицы. Новой беременности пока нет. А двор у нас полупустой – ты всех дармоедов разогнал, заставив работать. – произнесла она хохотнув. – Я тоже чем-нибудь заняться.

– Чтение книг тебе наскучило?

– Решительно. Тем более что кроме душеспасительных сочинений их не так уж и много. Кое-что мне достал отец из земель франков. Но я их языка не знаю. Переводчик же ужасен.

– Изучение языков тебя, я так понимаю, тоже не прельщает.

– Да.

– И что ты хочешь?

– Обычно жены заведуют хозяйством. Но им ты сам занимаешься. Причем так внимательно и въедливо, что я даже не взялась бы пытаться. Но… придумай.

– Я⁈ – удивился император.

– Мне понравилась минувшая поездка в Мистру. Очень-очень. Но это было опасно. Наверное, даже слишком опасно. Твой брат пытался меня зарезать. Кроме того, я слышала разговоры слуг, которые передавали мне его беседы с женой. Он уверял ее, что если ты сунешься к нему под стены города, то он станет отправлять меня тебе по частям. Отдельно ручку, отдельно ножку.

– Милая, я все понимаю, и о таких делах больше не может идти и речи. Кто же знал, что он настолько прогнивший окажется?

– Супруга его проболталась мне, что его духовник сбежал.

– Мне это известно.

– Он как узнал, что ты пришел с кадием и отрядом султана, так и сбежал. Только пятки сверкали.

– А кто он такой известно?

– Он представлялся Герасимом и был нелюдим. Общался только с твоим братом.

Константин прищурился.

– Что? – осеклась Анна.

– Только не говори мне о том, что вы с ней сдружились.

– Ты честно выполнил свои обязательства и обеспечиваешь ей и дочери достойное проживание в столице. Она, конечно, скорбит по Дмитрию, но жизнь продолжается и ей особо и поговорить не с кем. Как и мне. У тебя тут во дворце очень мало высокопоставленных дам.

– А ты не боишься ее мести? – осторожно спросил муж. – Она прилюдно называла тебя блудницей и, как ты сама говорила, глядела с ненавистью.

– Я ничего не ем и не пью в ее присутствии.

– Но все равно общаешься?

– Не с кем больше. Кроме того, Феодора же из рода Асеней. У нее очень богатые связи в Болгарии. И мне кажется, что было бы неплохо как-то ее использовать.

– Ее род там, в Болгарии, давно пал.

– Да, но… отец рассказывал мне, что местные аристократы все равно испытывают определенное тепло к этому роду. Из-за чего Дмитрий и взял ее в жены. Видимо, мыслил получить через нее влияние в Румелии.

– Власть, любимая, это не кровь происхождения, – внимательно глядя ей в глаза, произнес Константин. – Это умение работать с людьми. И Асени давно утратили свои связи и власть. Они – пустота. Наследие и удобное имя – да. Но как ты хочешь это использовать? Чтобы я взял ее второй женой? Ну так я же не магометанин.

– Надеюсь, ты понимаешь, что измены я не прощу. – холодно произнесла Анна, глядя в глаза мужа.

– А вот мне угрожать не стоит. – встречно произнес холодным тоном, скорее даже ледяным.

– Извини, – резко сдала назад Анна. – Я… я слишком увлеклась.

– На первый раз – прощаю. Но помни, кому ты угрожаешь. – все так же холодно ответил муж, возвращаясь к делам и теряя всякий интерес к ней.

Анна же никуда не уходила.

Как сидела, так и продолжая сидеть, глядя на мужа.

– Вам что-то нужно? – равнодушно спросил он, после нескольких минут тишины.

– Скажи, как я могу искупить свою глупость? Прошу.

Он отложил дела и немного помолчал, глядя на жену. Молодую, красивую, умную, в которой энергия еще била ключом, порой порождая глупости. Спускать и прощать такого рода выходки выглядело предельно опасно. Ибо они, словно прощупывание пределов допустимого. Как у детей. Как у собак или волков.

Но и злиться на нее не хотелось.

В конце концов, она все делала правильно и была самым преданным человеком в его окружении. Да и вообще, видимо, на всей этой планете. Поэтому Константин отбросил мгновенно включенную психологическую накрутку.

Несколько секунд и она это почувствовав, считав изменение взгляда, нервно выдохнула.