Текст книги "Вздох (СИ)"

Автор книги: Михаил Ланцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

Получилось очень представительно.

Очень.

Для бедного Константинополя, которые еще в 1449 году находился в крайне непростом положении, практически отчаянном, это все выглядело… маной небесной. Но – неявно. По городу, конечно, ходили слухи. Однако без каких-то доказательств именно помощи. Люди считали, что все это[2] император купил на «какие-то шиши».

И что самое приятно – можно было получить еще.

С латными доспехами имелся определенный затык – их либо делали слишком от балды, либо нужно было на конкретного человека. Для чего требовалось обмерить его и уже по этим меркам ковать.

На всю свою дворцовую стражу Константин и заказал бесплатные латы. Ну а почему нет? А вот дальше – беда. Ополчение одевать в латы – перебор, аристократы пускай свои деньги тратят, возвращая их в город, а заказывать латы наобум… ну это странно.

Но Константин не унывал.

Тем более что даже двести латников – это сила в масштабах ситуации. Да еще таких, как у него. Он ведь всю свою дворцовую стражу – палатинов, провел через процедуру инициации и особую духовную клятву. Применяя в качестве искупительного боя вылазки на работорговцев.

Ночные.

На лодках.

Из-за чего персонал Влахерн увеличился на три сотни персонала. Молоденьких девушек. Которые отлично вписались в экосистему дворцового хозяйства, пополнив резервы невест. А то растущий перекос в сторону толпы холостых мужчин выглядел довольно нервно.

– А с этими мы что будем делать? – спросил Метохитес, потыкав пальцем по бумаге.

– Как что?

– Это братья-рыцари ордена Христа.

– КТО⁈ – ошалел Константин, который ясно уже знал, что примерно так называли тамплиеров.

– Томарцы из Португалии, – улыбнулся Деметриос, – и да, они суть местное отделение тамплиеров, которых король Португалии отказался предавать каре или как-то преследовать.

– Вот их еще не хватало, – нахмурился император. – Как они у нас оказались?

– Вы побледнели… – осторожно произнес эпарх.

– Я? – максимально равнодушно переспросил Константин.

– Немного. Совсем немного. Но зная то, как вы держите лицо это… пугает. Неужели…

– Что?

– Неужели эти письма, которые вы поминали, связаны с тамплиерами?

Константин вежливо улыбнулся.

Молча.

– Нет?

– Не каждый день тебе кажется, будто ты увидел давно умерших. Согласитесь, это выглядит тревожно.

Метохитес медленно кивнул.

Хороший ответ. Впрочем, зная император, он считал совсем иные слова дополнительным контекстом. Константин же продолжил:

– Они просто привезли товары?

– Да, но… они задержались в городе. Ходят – смотрят всюду.

– Шалят?

– Нет. Но с людьми разговаривают. Ничего такого. Просто интересуются жизнью и бедами.

– Это «ничего такого»? – хмыкнул Константин. – Они собирают сведения об уязвимостях. Пригласите их ко мне. Вежливо. Подавая как милость и уважение. Без угроз.

– А если они откажутся?

– Присмотрите за ними и составьте мне список всех, с кем они общались. А лучше повторно людей опросите. Чтобы понять – что им там наговорили.

– Понял. – кивнул эпарх.

– А что у нас с рабами?

– Пока ничего.

– Совсем?

– Мы привлекли много лояльных торговцев из Карамана, от мамлюков и Генуи, которые отправились по портам, рудникам и стройкам. И пока их успех неизвестен.

– А связи с ними нет?

– Мы с Лукасом посчитали это слишком опасным. Более того, мы даже каждому из таких купцов придумали свою легенду. Подавая ее прямо. Так, чтобы сами купцы в нее верили. В этом, конечно, нам очень принц Орхан и султан мамлюков помогли. Без них бы все рассыпалось, а с ними – пока не ясно.

– На сколько вы рассчитываете?

– Не могу сказать даже приблизительно, – покачал головой Метохитес. – Понимаете, люди в рабстве часто оказываются сломаны. Такие нам не нужны. Вы же прямо об этом сказали. Увечные и тяжелобольные тоже. Как и старые. Это очень строгие требования.

– И все же.

– Лукас по своим связям попробовал узнать о том, где какие рабы у османов. Но они учета не ведут. И нужно попросту руками перебирать их. Мы сейчас даже предположить не можем, сколько у него в рабстве ромеем.

– Хорошо. Подождем. – кивнул Константин. – А что с элитами? Верстают?

– Да, но… это обросло неожиданными сложностями.

– Какими же?

– Понимаете… даже не знаю, как эту ситуацию описать. Дело в том, что в землях османов не так много людей считают себя ромееями. Даже у нас в Морее большая часть населения хоть и говорит на эллинском языке, но считает себя албанцами или славянами. Понимаете? В этом страшная беда.

– Ромеев не осталось?

– Многие вынуждены прогибаться под обстоятельства. А те, у кого спина не гнется, заканчивают печально.

– Кто их сдает?

– Они… нет, не так. – покачал головой Метохитес. – Они просто не уживаются с людьми. Из-за чего вопрос не том, кто их передает в руки османов, а как скоро. Никому беды не нужны.

– Какая мерзость… – скривился Константин.

– Такова жизнь, – развел руками эпарх.

– Это не жизнь. Это вдумчивая работа по насаждению пораженчества вот тут, – постучал себя по голове император. – И мы с вами оба знаем, кто ее ведет.

– Это тоже жизнь… – устало ответил эпарх.

– Хорошо. Наши аристократы найдут себе людей?

– Найдут.

– Точно?

– Точно. Но времени им потребуется больше. И придется, вероятно, изменить способ верстки. И искать иных людей.

Константин молча выгнул бровь, вопрошая беззвучно.

– Нужно искать тех, кто по какой-то причине бежит от османов. Например, беглецы от девширме.

– А такие есть? Мне казалось, что многим это в радость.

– Нет. Есть и те, кто рвется, но к нам с Лукасом часто обращаются, разыскивая беглецов. По моим оценкам где-то каждый пятый пытается бежать. Сразу или позже. Даже добившись неких высот.

– И что мы будем говорить? Они ведь спросят.

– Государь, в этом нет никакой сложности. Дело в том, что всех их обращают в агарянство. Поэтому мы можем их заново крестить, давая новые имена.

– Это интересно, – улыбнулся Константин. – А мы сможем также?

– Через девширме османы верстают где-то три-четыре тысячи человек. Каждый пятый из них пытается бежать. Но мы едва ли сможем перехватить всех. У большинства из них с умом все скудно, и они возвращаются к родителям. Где их или убивают, найдя, или захватывают для продажи как обычных рабов на рудники и весла. Двести-триста человек соберем в год – уже хорошо. Именно по этой причине я и говорю – времени больше потребуется.

– Хорошо. – кивнул император. – Действуйте. Какие еще каналы вербовки людей у нас есть?

– Боюсь, что немного. Люди не верят в нас. В городах и селах говорят, что мы живем до того, как к власти придет Мехмед. И за нашими делами наблюдают с грустью.

– А у мамлюков?

– Там давно ромеев не осталось, – покачал Деметриос головой.

– А славяне?

– В Румелии они в основном либо лояльны османам, либо прямо рьяные их союзники. Болгары, сербы и иные… они скорее выставят союзные отряды султану, чем помогут нам. – возразил Метохитес.

– А из Литвы и Москвы?

– А как мы их оттуда добудем?

– А как они оказались у Никифора?

– Случайно. В Крыму хватает пленных, но их обычно выкупают.

– Быстро?

– По-разному, но редко приходится ждать больше двух-трех лет.

– А что случается с теми, кого не выкупают?

– Рудники. Обычно рудники. Или в самом Крыму, или в Анатолии.

– Выясните. Сколько их там и предложите вдвое к тому, что дают при за них рудники.

– Они всадники. Все. Для них унижение воевать пешими.

– Они рабы.

– Они пленники.

– Они пленники, которых не выкупили. Поэтому их продают в рабство. Так? Вы думаете, что для них война пешком – больший позор, чем мучительный труд на рудниках?

– Кто знает… – пожал он плечами.

– Узнайте. Давайте подумаем, что можно с ними делать.

– Так может у французов наемников вербовать?

– Опасно.

– Думаете?

– Многие из них вчерашние бродяги, которые ощутили вкус жизни именно в войне. Через битвы и грабежи. Найм их не даст им никакого улучшения жизни, никакой надежды. Они будут постоянно враждовать с этими бывшими рабами.

– Так, мы можем пленников и выкупать, – улыбнулся Деметриос. – Нам же десятки тысяч не нужны.

– Хорошо. Возможно, это тоже может быть интересно. – кивнул Константин. – Выясните, сколько и кого там можно выкупить…

[1] В Средневековье Венеция и Генуя использовали просо в качестве зерновой базы на случай осады. При правильном хранении (хорошо высушенное цельное зерно в оболочке) оно сохранялось до 20–25 лет вполне стабильно.

[2] Общая сводка (все примерно): просо 5500 т, деловое железо 1000 т, свинец 1350 т, медь 450 т, хлопковая вата 120 т, селитра 250 т, порох (плохой) 200 т, арбалеты разные 2000 шт., арбалетные болты разные 1 млн. шт., мечи тип XV 2500 шт., бомбарды легкие 12 шт., латные доспехи 200 комплектов, сукно – 420 т, 12 итальянских инженеров и архитекторов (молодых и/или учеников), 30 военных инструкторов (французских ветеранов Столетней войны), деньги 20000 дукатов.

Часть 1

Глава 5

1450, май, 15. Константинополь

Константин смотрел в окошко на приближающихся гостей и думал. Напряженно. И в чем-то даже нервно.

Томарцы.

Легальные тамплиеры, пережившие разгром ордена. Они обычно находились в Португалии и старались не вылезать за пределы этой страны и сферы ее интересов. А они лежали безгранично далеко от Константинополя. Обычно в Марокко и по северо-западному атлантическому побережью Африки. Но уж точно даже не в центральном Средиземноморье и тем более – восточном.

Зачем они тут?

Почему?

Неужели слухи о документах тамплиеров, что якобы хранятся у императора, вышли из категории приватных эксклюзивных слухов и ушли гулять по ойкумене?

Впрочем, такого рода встречи не являлись для него сюрпризом. Хотя он тут, конечно, и расслабился. Все же там, в XXI веке степень запутанности и многослойности задач была намного выше.

Глубоко вдохнул-выдохнул.

Еще.

Еще.

А потом начал свою привычную эмоциональную накрутку, подобрав подходящую композицию из воспоминаний. Параллельно с этим усаживаясь поудобнее и формируя на среде подходящую «икебану» из предметов со смыслом. Достаточно простым, читаемым даже местными людьми.

Шаги в коридоре.

Доклад.

И вот, наконец, три гостя входят к императору в помещение. Без доспехов и предварительно сдав все оружие. И почти сразу, вот с порога, их взгляды устремляются на здоровенного пса молосса, что как будто дремал у ног Константина. Но опыта им, видимо, хватило, дабы осознать всю обманчивость этого расслабленного состояния.

– Ваше императорское величество, – произнес старший из них, с некоторым сомнением отрывая взгляд от собаки, – мы охотно отозвались на ваше предложение.

И все трое синхронно поклонились.

Нормально.

Без излишнего заискивания, но и не играя в ненужную гордость.

– Я очень рад. Прошу. Присаживайтесь.

После чего Константин демонстративно дернул за один из нескольких рычажков какой-то странной панели. И буквально через секунд пятнадцать зашел слуга.

– Щербета и фруктов.

Все трое благодатно кивнули.

Несмотря на то, что были они с запада Средиземноморья, судя по всему, отлично знали о щербете, которые в эти годы бытовал лишь у мамлюков в Египте. Его делали из воды, меда, фруктовых соков и специй, из-за чего по этим меркам он слыл весьма и весьма дорогим удовольствием. Статусным. И то, что правитель полуживой Восточной Римской империи угощал своих гостей им, говорило о многом…

– Вас, Государь, наверное, интересует, как мы оказались так далеко от дома, – произнес старший томарец, после излишне затянувшейся паузы.

– Да. Признаться, я этому немало удивлен. После того триумфа безудержной алчности века полтора назад тамплиеров не видели в наших краях.

– Государь, вас, верно, ввели в заблуждение. Мы не тамплиеры.

– Да-да, – мягко и вежливо улыбнулся Константин, – это называется ребрендинг. Берем тамплиеров, ушедших от грабежа и расправы. Посылаем французского Папу куда подальше и говорим, что это уже новый орден. И неважно, что он называется также. Наплевать на личный состав.

Повисла пауза.

Император добродушно смотрел на томарцев с максимально доброжелательным видом. Разве что глаза слегка смеялись.

– Наш орден, – осторожно произнес старший томарец, – был заинтригован вашими делами.

– И слухами. – утвердительно произнес Константин.

– И слухами, – не стал отнекиваться томарец.

– Итак, брат… как к вам обращаться?

– Брат Бартоломью.

– Хорошо, брат Бартоломью. Спрашивайте. Если это возможно, я удовлетворю ваш интерес. А после уже вы мой.

Тот кивнул.

Чуть помедлил и произнес:

– Silentium et hasta…

– Sub nocteet castra, Carcharodon astra. – завершил за него Константин. – Было бы странно, если бы вы не спросили.

– Что значит эти слова?

– Вы разве не знаете латыни?

– Эта фраза на латыни, но она по смыслу своему уходит далеко за пределы обычных смыслов. Мы ведь правильно поняли, и она произнесена вами перед тем, как входить в город… в недоброжелательную толпу.

– У нее много смыслов. Например, собака, которая лает – не кусает. Что конкретно вас интересует?

– Кархарадон астра.

– Боюсь, что, однажды рассказав капитану лишнего, я породил ненужные слухи. Ему не хватило ума молчать.

– Мы лишнего не скажем.

– Просим, – осторожно произнес младший спутник.

– Очень, – добавил третий.

– Как вас зовут?

– Брат Франциско, – кивнув на сидящего слева, произнес Бартоломью, – и брат Фернандо, – указал он брата справа. – И мы действительно очень просим, ибо этот капитан говорит странное.

– Ваше любопытство мне приятно, но я не скажу ничего более. Считайте это несколько странным девизом, связанным с молчаливыми ударами по злу… и хаосу.

– Хаосу… – тихо повторил Бартоломью. – Мы неоднократно слышали это слово.

– Ибо Бог есть порядок и устроение. Ordo. И здесь, в последнем очаге древней империи это чувствуется особенно остро.

– Зло многогранно. Оно принимает разные формы и нередко прячется за мнимым благочестием. Но в писании сказано: «По делам их узнаете их». Не по молитве или намерении, а по делам. По плодам, то есть. Моя держава пострадала. Она изъедена, словно старая броня ржавчиной, прикрываясь благочестием. Мнимым. Через что некогда великая христианская держава съеживалась и слабела, словно пожираемый гусеницами сад.

– Понимаю, – согласился брат Бартоломью.

Остальные двое предельно серьезно кивнули молча.

– Хаос он всюду. В воровстве, в неоказании помощи, в некомпетентности, в лености… Чуть зазевался и цветущий сад превращается в помойку, задушенную бурьяном… над которой возносится литургия лицемерия. И звучит торжество пустой веры, что прячется, как некогда фарисейство, за ничего не значащими ритуалами.

– Ваша боль нам близка. – заметил брат Бартоломью.

– Очень, – согласились остальные.

– Думаю, что вы уже заметили – я борюсь с Хаосом и навожу порядок в городе всеми доступными мне силами. Прямо скажем – скромными. Но даже так – многое изменилось за тот крошечный срок, что я правлю этим призраком империи.

– Люди изменились, – подавшись вперед, произнес брат Фернандо. – Я три года назад инкогнито был в городе. По делам торговым. И… я не могу узнать людей.

– А… – замялся брать Бартоломью, – а то странное стихотворение?

– Какое?

– Sed quidtimer, cum iam nonsum ego? – постарался продекламировать томарец.

– Intra cineres, intra tenebris, intra dolores, – продолжил император, озвучив лишь строчку.

– Ad astra cado, Domino meo servo, – добавил Бартоломью.

– Mortuus iam, sed ago pro aliis[1]. – завершил Константин.

– Это очень странные слова.

– Мне казалось, что они полностью укладываются в слово и дух павлианства.

– Но такое самоотречение, это… такое обычно лишь у монахов.

– Любой мирянин вправе принести обет именем Его перед Ним. Тогда, после поражения у Гексамилиона, я понял – все или ничего. Империя в агонии. Для ее спасения нужны любые действия. И я или готов идти на все и до конца, либо древняя империя окончательно падет. Если вам угодно, то воспринимайте тело империи как нечто живое. И ежели оно тяжело ранено, то только самые решительные, компетентные действия могут ее спасти.

– А молитва?

– Никакое дело не будет успешно без Бога, – возразил император. – Кроме того, если корабль заливает водой, нужно брать ведро и приниматься за дела, а не погружаться в умную и глубокую молитву, не так ли?

– Всеми свое время и место, – улыбнувшись, кивнул брат Бартоломью.

Эти трое после этих слов смотрели уже на императора совсем иначе. Если раньше читалась осторожность и какая-то подозрительность, то теперь – что-то вроде уважения. Да и та настороженность отошла. Видимо, слова Константин поставили все элементы мозаики в их голове на свои места. Более того, они увидели в нем человека их склада – того, живущего ради обета. Еще и в такой глубокой степени самоотречения.

– Я удовлетворил ваш интерес?

– В главном. Нас все так же интересует многое, но, у каждого свои тайны. – ответил брат Фернандо.

– Ваши слова порождают много новых смыслов. – заметил брат Франциско. – Порой совершенно… неожиданных. Но мы понимаем вашу осторожность. – добавил он и кивнул на золотой перстень со знаком «Ω» на черненом поле.

– Мы тактика, расчет и дисциплина. Мы – буря, что сметает тьму с пути. – твердо произнес Константин слова одной песни, глядя брату Франциско в глаза. С мрачной, жуткой уверенности, пользуясь той эмоциональной накачкой, которой он себя настраивал.

Фанатично.

Экзальтированно.

Настолько, насколько это вообще было возможно. Из-за чего визави невольно отпрянул и растерялся.

– Даже так… – неуверенно произнес он.

Помолчали.

Гости переваривали.

Император же надеялся на то, что его смысловой посыл будет воспринят правильно. Тут работали и слова, и сама символика литеры, явно восходящей к христианству и эстетике Христа. Это ведь он «альфа и омега». В сочетании с явной симпатией к тамплиерам и иными оговорками подобное собиралось в достаточно простую и однозначную мозаику. Намекая чуть ли не открытым текстом о существовании еще одного осколка тамплиеров, тайного и сделавшего схожие с томарцами ставки. Только… не через связь с малой периферийной державой, а с умирающей империей, которую они пытались спасти.

Возглавив.

Ибо золотая «омега» читалась на фоне виденных ими медных и серебряных совершенно очевидно и однозначно.

– Вы говорили, что мы можем удовлетворить ваше любопытство, – наконец, произнес брат Бартоломью, оторвав свой взгляд от перстня.

– Я ищу людей, которые смогут построить мне… личную яхту, – чуть усмехнулся Константин.

– Яхту? – выгнул бровь брат Франциско.

– Несколько одинаковых личных яхт. Мне, супруге и ряду высшим сановникам. А мастеров нет. И взять их неоткуда. Итальянцы очень уж болезненно реагируют на это наше желание.

– Даже на то, чтобы вы обзавелись личной яхтой?

– Большой, крепкой и готовой держать удар личной яхтой. Я, знаете ли, опасаюсь пиратов, – едва заметно усмехнулся император.

Томарцы понятливо вернули улыбку.

Итальянцы к этому времени уже достаточно давно конкурировали с выходцами с Пиренеев. Обычно с Арагоном, но это невольно отражалось на настроении и Кастилии, и даже Португалии. Ну и, разумеется, на томарцах, которые и без того имели к итальянцам, пусть и через Папу, немало вопросов.

– Собственно, мне интересно, можно ли у вашего инфанта одолжить на время людей для постройки этих кораблей. Все-таки жить в таком городе и иметь… хм… даже пяти-шести крупных и хорошо вооруженных яхт… – развел Константин руками.

– Наш инфант едва ли сможет одолжить людей. Их не так много, и все они крепко заняты. Берберские пираты очень опасны и многочисленны, вызывая немало бед.

– Это… прискорбно.

– Но мы отказываем. – поспешно добавил брат Бартоломью. – В нашем деле нельзя опускать руки и нужно искать возможности.

– Истинно так, – кивнул император максимально серьезно.

* * *

– Государыня, – произнес Дмитрий Палеолог, едва заметно обозначив поклон.

Анна вежливо ему улыбнулась.

Ровно.

Аккуратно.

Что еще больше деспота восточной Мореи разозлило. Он рассчитывал немного спровоцировать молодую императрицу. Но она не реагировала.

Вообще.

Уделив ему минимум внимания. После чего обратилась к морейским аристократам, что прибыли в Мистры. Уважаемых аристократов. А здесь собрались многие старые рода с очень большой историей. Например, здесь были и Кантакузины, и Ласкарины, и ветка Комнинов. Вот с ними-то Анна и любезничала.

А Дмитрий мрачно наблюдал.

Умная и красивая молодая женщина приковывала к себе внимание.

Слушала.

Задавала уместные вопросы.

Но самым злым… самым болезненным для деспота были ее ремарки о том, как дела велись при Константине? Или предложение посоветоваться с ее мужем, который, быть может, он сможет им помочь.

Но не навязчиво и не везде.

А тонко и точечно.

Более того, кое-где она и сама предлагала встречные решения. Например, она рассказала, что Константин сейчас занимается организацией ткацких мастерских в столице. И ему можно напрямую продавать шерсть куда выше, чем венецианским купцам, если найти, на каких кораблях ее перевозить.

Выгода?

Еще какая! Вон какие лица у аристократов, которые буквально обступили.

Фома же Палеолог, сидел в сторонке, и с усмешкой поглядывал на старшего брата. Потягивая вино с самым добродушным видом.

Он понял все.

Лукас Нотарас не справился. Дмитрий саботировал его деятельность, не дав собрать здесь, в Морее никакой помощи. Поэтому прибыла дочка этого умного и деятельного человека. Аж целая императрица.

И Дмитрий должен был ее терпеть, потому что она была в своем праве. Более того – ничего не просила и не требовала. Сама обходительность. Одна беда – прямо сейчас она буквально обесценивала титул деспота в этой земле, переводя аристократов в прямое подчинение императору. Вон как крутится, раздавая людям надежду. Во всяком случае, именно так думал Фома.

Его брат тоже.

Они изредка переглядывались, но даже так понимания не находили.

Фома считал, что после подавления этого необъявленного бунта все вернется на круги своя. И деспот продолжит управлять этими землями. То есть, лично ему эта игра ничем не грозит.

Дмитрий же…

Он едва ли не скрежетал зубами от бешенства, осознавая то, как власть забирают из его рук…

Так длилось не очень долго.

Час или два.

Вспыльчивый и импульсивный Дмитрий просто не усидел. Психанув, он просто заблокировал Анну, изолировав ее от гостей, препроводил в покои.

Практически насильно.

То есть, применив верных ему воинов.

– Что случилось с Государыней? – поинтересовался кто-то из гостей, когда спустя полчаса хозяин дворца вернулся к ним, а Анна – нет.

– Ей стало дурно. Она просила прощение, пожелав отдохнуть.

– Отравил? – скривившись, процедил представитель дома Кантакузин.

– Она жива. – с нажимом произнес Дмитрий. – Ей нехорошо. Видимо, что-то по-женски.

– Если она тут умрет… – озвучил угрозу с открытым финалом еще один влиятельный аристократ.

– На все воля Бога, – покладисто возразил Дмитрий, а потом холодно заметил: – Вы же не хотите, чтобы от своей внезапной она преставилась? Тогда прошу покинуть мой дворец. Государыне нужен покой…

Аристократы удалились.

Не хотели.

Но возразить в моменте сил не имели, ибо прибывали на встречу с минимальным сопровождением. По уже обыкновенному настоянию Дмитрия. Тот терпеть не мог, когда кто-то из его подчиненных демонстрирует готовность защищаться и сопротивляться воли деспота.

В теории могли и потребовать объяснений.

Но…

До реакции самого императора это могло выглядеть как бунт. Поэтому они решили подождать. Доложиться. Но подождать.

Да и сам Дмитрий сел писать брату письмо, информируя его о захворавшей супруге, которая может преставиться в Мистре. Притом куда быстрее, чем его первые две жены…

[1] Это цитата из песни «Мертвые служим» про Роковых Орлов из мира Warhammer 40000. В нем Константин поменял только одно слово «vivo» на «ago», чтобы текст не выглядел слишком опасным с точки зрения богословия. Именно это четверостишье император озвучил Анне при первой встрече, смутив и заинтриговав. Перевод:

Но чего страшиться, когда «я» уже нет?

Сквозь пепел, сквозь тьму, сквозь страдания

Я падаю к звездам, служа моему Господу

Уже мертвый, но действующий ради других.

Часть 1

Глава 6

1450, май, 19. Константинополь

– Вы задаете странные, но интересные вопросы, – произнес философ вставая. – Я с удовольствием возьмусь за предложенную вами работу.

– Рад. Очень рад. – максимально радушно произнес Константин.

С чем Георгий Гемист Плифон и вышел, направившись в подготовленные ему покои…

Он был одной из самых ярких, острых и неоднозначных фигур Византии последних лет ее существования. Философ-неоплатоник с блестящим образованием, основанном не только на античном наследии, но и христианской, арабской и еврейской философской традиции тех лет. Не человек, а ходячая энциклопедия с глубоким пониманием многих вещей.

В 1390-е годы он преподавал в столице, но в начале следующего десятилетия был обвинен в ереси и язычестве, в связи с чем изгнан из столицы. Поселился в 1409 году в Мистре, где они с Константином и познакомились.

Казалось бы – ссылка. Но почетная, ибо правители Мореи не брезговали пользовали пользоваться услугами этого высокообразованного и толкового человека. Первого гуманиста византийского Ренессанса. В оригинальной истории оно так и не взлетело из-за непреодолимых конфликтов с монашеством.

На Западе ситуация была схожей, но там гуманистов поддерживали светские правители. Что в изрядной степени компенсировало неудовольствие радикального крыла церкви. А тут… Плифон находился под постоянным давлением.

Монахи обвиняли его и его последователей в язычестве за попытки рационально оценить всю ту вакханалию, что творилась в Византийской идеологии и богословии тех лет. Он же пытался отбиваться, обвиняя монашество в имитации христианства и дурном влиянии на общество.

Вот на этой-то почве Константин и Георгий и сошлись.

Но дальше – больше.

Император прямо заявил философу, что считает его своим учителем. А потом выложил ему свои тезисы о новом стоицизме, к которым он, де, пришел благодаря их беседам. И попросил помочь. Дескать, не ему хватает опыта и знаний, дабы все правильно сформулировать и оформить цитатами из Святого Писания.

И Георгий согласился.

Охотно.

По двум причинам. Прямо по парадигме пирамиды Маслоу.

С одной стороны, переезд из Мистры в Константинополь, да еще на довольствие во дворец императора разом закрывало для старого человека практически все бытовые проблемы. Хорошая еда, комфортное проживание, покой, уход и безопасность… После сорока лет изгнания и травли это все выглядело как целебный бальзам на израненную душу.

А с другой, задача, которую ему ставили, была интересной и крайне значимой с точки зрения признания и статуса.

Империя, которую Константин возрождал, нуждалась в идеологии и публичной этике. То есть, некой универсальной формуле правильности. Простой и понятной для любого, даже самого глупого человека. Вот ее Плифону и требовалось создать.

В качестве базы, разумеется, выступало христианство.

Но оно было слишком обширно и противоречиво. Что порождало со времен поздней Античности непрерывные богословские споры и конфликты. Кроме того, как и любая другая большая религия, христианство допускало разные крайние формы, в том числе совершенно саморазрушительные. Когда конфигурация акцентов и выборка ориентиров провоцировало катастрофу.

Поэтому император, воспринимая эту базу как некий Framework, то есть, библиотеку идей и понятийных конструкций, пытался собрать рабочую модель не религии, но идеологии на базе религии. И этики. Через определенное упрощение и выводом за скобки отдельных аспектов. Зато в полном внутреннем согласовании и в синергии с реалиями «правда жизни», если там можно выразиться…

По мнению Константина, в сложившейся ситуации требовалась этика ответственного труда, как пути к спасению. Не безусловного. Ибо выводить за скобки церковь как направляющую силу, равно как и молитву с благодатью он не собирался. Однако труд и только труд становился в фокусе внимания.

Зачем?

А чтобы на морально-этическом уровне противостоять уходу от мира и от дел, равно как и всякого рода индульгенциям, включая взносы и завещания. Напортачил? Иди и искупай трудом.

Заодно это и другие фундаментальные задачи решало.

Но как это сделать?

Константин предложил зайти издалека, разворачивая каскад размышлений и допущений.

В самом Бытие не было сказано, из чего Бог создал небо и землю. Да и позже в иных текстах в лучшем случае оказывалось, что он творил «видимое из невидимого». Из-за чего идея Фомы Аквинского о сотворении из ничего получалась допущением без доказательств. Более того, никак не закрепленная на Вселенских соборах. Поэтому Константин предложил эту идею отклонить, найдя полное понимание у Плифона, ибо она прямо противоречила философии платонизма и стоицизма, которые были ему близки.

Но что взамен?

Император предложил ввести термин «имматериум», подавая его, как «тонкий мир», в котором «плескался» безграничный океан Хаоса. То есть, бульона из энергий, страстей и прочего «незримого» со своими законами. Материя же определялась как некая «замершая» энергия, упорядоченная по воле Бога.

Для XV века, казалось, острой и неожиданное предположение. Однако бытовые примеры с горением и нагревом от трения ясно показывали связь материи и энергии. И весьма вероятно их амбивалентность. Во всяком случае, просто так от этой концепции было не отмахнуться для местных. Кроме того, она всецело сочеталась с алхимическими идеями, уже который век выливающиеся в поиски философского камня и святого грааля.

И Константин, и Плифон отчетливо видели в этой концепции угрозу обвинения в дуализме, который был совершенно неприемлем в христианстве. Однако лишь на уровне богословских диспутов. Ибо у имматериума и Бога получались разные сущности, дуализм же требует некой эквивалентной равновесности.

И зачем весь этот огород городить?

Лишь для введения ключевой идеи: энтропии бытия.

Дескать, все сущее склонно впадать в хаотическое состояние, распадаясь, если не прилагать усилия для поддержания его в порядке. И это легко наблюдалось «невооруженным взглядом». Ведь никто не стал бы спорить о том, что заброшенный сад дичает, пашня зарастает, а дом обрушится? Это слишком очевидно.

В свою очередь, это позволяло перевести акт творения из конечного состояния в процесс. Превращая Бога из того, кто один раз сделал и забыл, в «садовника», что постоянно трудится над сохранением бытия. Через что объяснялся смысл участия Его в жизни людей и их спасению.

Ведь если акт творения завершен, то смысл Его участия уходит в категорию «неисповедимого пути». То есть, по сути, в плоскость прихоти.

Дальше же начиналось самое вкусное – то, ради чего вся эта конструкция и задумывалась. Человек в такой модели получался тем, кто создан по образу и подобию Его не просто так, а чтобы «возделывать свой сад». Посему путь к спасению теперь подавался не через пост, молитву и покаяние, а через упорный и ответственный труд там, куда воля небес человека занесла. Ибо на Страшном суде по делам судить будут.