Текст книги "Вздох (СИ)"

Автор книги: Михаил Ланцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 14 страниц)

На текущем этапе император уже перелопатил почти весь актуальный корпус научных материалов, которых удалось достать. Прикладных. То есть, связанных с инженерным делом, горным, медициной, архитектурой и химией или, если быть точным, алхимией. Ну и математикой с геометрией.

Не вообще все, включая античный корпус.

Нет.

Просто то, что бытовало в Италии и арабском мире относительно свободно.

Вот… и был он этими материалами совершенно неудовлетворен. И не то чтобы он являлся каким-то особым апологетом науки и прогресса. Нет. В прошлой своей жизни Константин редко решал такого рода задачи. Просто… слишком много откровенной дичи и бессистемности видел. Первое порождало ошибочные пути и пустую трату ресурсов, а второе – распад целостной картины со схожими последствиями.

Вот и начал «прикармливать» материалами из будущего. Крепко думая о том, как и что можно ввести в практику так, чтобы не сломать ситуацию. И удержать общую атмосферу знаний в плоскости хоть какой-то соотнесенности с античными традициями.

Наверное.

Потому как порой он думал о разумности более решительных шагов. Можно даже сказать – радикальных, вроде «нахождения древних рукописей» с куда более крепкими и монументальными знаниями. Они все, конечно, укладывались в школьный и вузовский курс, в среднем, но для эпохи выглядели безгранично диссонансно или резонансно – тут с какой позиции поглядеть. Адепты высокой духовности, конечно же, воспримут их как боль и яд из-за удара по картине мира, в то время как гуманисты Ренессанса – будто бы новое техно-евангелие, открывающее перед людьми новые горизонты.

Знания…

Император просто не знал, сколько их можно влить, не сломав перегруженные контуры управления обществом. Религиозные, к слову. Ибо других пока не имелось, и выстраивать их придется многими десятилетиями, если не веками…

Часть 3

Глава 9

1451, январь, 31. Константинополь

Константин шел в Святую Софию.

Внешне – невозмутимый.

Внутри же… ему было тревожно. Он знал, что прибыл протос Афона. Зачем? Неясно. Но явно не просто так. И ничего хорошего от этого визита в текущей ситуации он не ожидал.

Вошел.

Занял свое обычное место. Окружив себя ближним кругом палатинов и несколькими дополнительными группами на ключевых позициях. В кольчугах, поддетых под вполне себе нейтральную одежду. Совокупно – сотня бойцов. Еще столько же стояло в руинах Большого дворца, расположенных совсем недалеко. Там уже находился постоянный пост, туда он бойцов и переправил с приказом переодеться там в латы и быть готовыми к деблокирующему удару.

Кровь в храме – это плохо.

Кровь в храме – это ужасно.

Но ставки слишком быстро стали расти. И противник императора явно был в таком состоянии, когда средства не выбирают…

Литургия шла своим чередом.

Спокойно.

Степенно.

Константин же максимально внимательно слушал храм и наблюдал за протосом с маской молчаливой и благостной. Хотя внутри накручивал себя, готовясь к чему угодно. И изредка даже поглядывая на все возможные позиции, куда враги могли бы провести арбалетчика…

Наконец, дошли до проповеди.

И тут началось то, чего император ожидал – максимально жесткий «наезд» на те самые семь пунктов антимонашеского послания. Причем с явными перегибами и прощупыванием пределов допустимого в осторожной, но колкой критике императора и его дел.

Имена не назывались.

Равно как и должности. Но образы и аллюзии подбирались таким образом, что умный поймет, а дураку расскажут.

Это был по сути своей прямой вызов. Вон как протос поглядывал на, казалось бы, равнодушное лицо Константина. Пытался считать реакцию. И не вмешивался, позволяя патриарху подставиться по полной программе.

Зачем тому это?

Вопрос.

Большой вопрос.

Однако же он по какой-то причине на пошел столь скверный шаг. Да еще в ситуации, когда Афон находился в крайне уязвимом положении. Купить патриарха они не могли. Добровольно их поддерживать он тоже не стал бы из-за старинных конфликтов и разногласий. Значит, что? Правильно. Держали его за что-то мягкое и нежное. Да и новый султан позволил протосу приехать в Константинополь не просто так.

Император на какой-то момент встретился взглядом с патриархом. Не задавая никаких вопросов. Просто посмотрел. Спокойно и ровно. А тот, мгновение спустя отвернулся, скосившись чуть в сторону. Ему было неловко, может быть стыдно.

– Братья и сестры! – громогласно произнес Константин, вклиниваясь в паузу проповеди, когда патриарх замолчал ненадолго, собираясь с мыслями. – Владыко говорит очень правильные вещи. Но, как я слышал, это послание породило много сомнений в душах и сердцах прихожан.

– Сомнения губительны, – осторожно произнес патриарх.

– Без всякого сомнения, – поклонившись сказал Константин. – Именно поэтому я прошу разъяснить людям эти кощунственные обвинения. Чтобы ни у кого более не рождалось сомнений. Ибо ваше простое порицание злые языки могут подать как страх разоблачения. Вы сможете ответить на те пакостные вопросы? Или быть может уважаемый протос это сделает?

– Я с радостью уступлю ему право слова, – поспешно произнес патриарх и выдохнув, отступил назад, пуская протоса к кафедре.

Тот немного помедлил.

Едва заметно поморщился.

И выступил к ней, вопросительно поглядев на императора.

– Прекрасно. Тогда первый вопрос из того ужасного списка. На каком Вселенском Соборе монашество было утверждено как часть тела Церкви? И на каком оно введено с описанием его прав и задач?

– На Халкидонском и Втором Никейском. – с довольно большой паузой ответил глава Святой горы.

– Возможно тут какая-то ошибка, – осторожно возразил Константин. – Но на Халкидонском Соборе сказано, что монастыри может учреждать епископ, которому они и подчиняются, а также то, как себя вести в монастырях и что за нарушение порядка – отлучение. А Второй Никейский Собор прямо ограничивал лишь переход из монастыря в монастырь. Но там не сказано ни кто такой монах, ни зачем вообще монашество и какое место занимает в церкви. Я специально освежил их в памяти недавно. Сами понимаете – жуткое кощунство. И мне хотелось найти подходящее возражение. Ведь все важные, фундаментальные устроения церкви обязаны быть отражены в решениях Вселенских соборов. Не так ли? В каких же отражены эти?

Протос заиграл желваками.

Почему?

Потому что ответа у него не было. Монашество развивалось как параллельная вселенная, по отношению к имперской мирской церкви. Зародилось как частная практика в Леванте и не имело какой-то особой значимости. Поначалу. А потом так получилось, что уже и не нуждалась в регламентации и оформлении юридическом.

Но это – полбеды.

Куда острее его задело то, что Константин прямо указал иерархию подчинения. Крайне невыгодную для сложившейся традиции, в которой именно монашеский путь считался самым значимым и авторитетным.

– Ну да ладно. Бог с ним. – выдержав театральную паузу, продолжил Константин, видя, что протос буксует с ответом, не в силах его подобрать. – А что вы ответите на второй вопрос? Разве Христос или его апостолы были монахами? Ведь они жили в миру среди людей помогая страждущим, страдали за правое дело и боролись с несправедливостью.

– Все так, – ответил протос. – Христос и апостолы не были монахами. Но монашеский обет строгости и воздержания призван приблизить нас к Христу через уход от страстей.

– Все-так, все-так, – покивал Константин. – А почему ни Христос, ни его апостолы, ни отцы церкви не уходили от страстей?

– Они уходили, Государь, – степенно ответил протос. – Не бегством из мира, а подвигом над собой: постом, бдением, молитвой, нестяжанием и отсечением воли.

– А почему так не поступают монахи? Неужели их вера так слаба, что им нужно прятаться от людей за высокие стены?

– Государь, это не слабость, а мера. Кто в миру – спасается в миру, а кто берет на себя строгий обет, дабы молитва его звучала громче, тому надобно отсекать все лишнее, чтобы не расплескать волю.

– Мне донесли, что злые языки уже шепчут, будто монахи таким образом ставят себя выше Иисуса. Дескать, он в мирских делах жил, молясь как обычный человек за людей. Монахи же сим брезгуют.

– На то они и злые языки, чтобы болтать всякие гадости. – несколько нервно ответил протос.

– Все слышали? – громогласно спросил Константин, обращаясь к толпе. – Вот! То-то же! Пойдем дальше. Четвертый вопрос из того кощунственного листка. У Матфея сказано «по плодам их, узнаете их», а у Луки, что «от дурного дерева не будет добрых плодов».

– И аминь, Государь. – сдержанно произнес протос. – Это именно так.

– Я не могу спрашивать за все монашество. Это было бы несправедливо. Поэтому спрошу за Афон, протос которого передо мной. Вы – крупнейший православный землевладелец в ойкумене. Ни один православный правитель не сравнится, да и, пожалуй, почти никакой латинский. Вам принадлежат обширные пашни, виноградники и оливковые рощи. В ваших руках мельницы и иные ремесленные заведения. Вы освобождены от всяких налогов в наших землях. А ваши доходы многократно превышают те, которыми располагала державная казна последние полвека уж точно. Расскажите людям о делах благих, что совершили монахи. И пусть они более не ропщут, будто все это впустую.

Протос замер с каменным лицом.

Имущественная рамка, которую обрисовал император была чудовищной и невозможной для оправдания. Поэтому он решил уклониться:

– Государь, возможно вам неизвестно, но султан своей злой волей лишил нас всех земель в Румелии. Ныне под нашей рукой не осталось ничего… только бесплотные земли Святой горы. А мы сами вынуждены жить на милостыню.

– Это мне известно. Но это произошло совсем недавно. Месяц или около того. А что ранее? Нет, конечно, лично мне ответ не нужен. Я верю вам. Но люди. – сделал он широкий жест. – Будет скверно, если они станут роптать и болтать. Расскажите им сколько пленников и христианских рабов вы выкупили за минувший год? Скольких голодающих накормили? Сколько путников приютили? Скольких больных излечили? Скольких обучили грамоте или ремеслу? Сколько пожертвовали на защиту столичного города и Мореи? Или на какие иные дела, что очевидно для всех добрые и светлые. Это очень важно… очень. Ибо надо бить четкостью и ясностью по всем этим грязным наветам. Так что дерзайте! Я уверен, что ваш ответ укрепит веру наших людей!

– Государь, вы спрашиваете так, будто милость измеряется счетом, как зерно в амфоре, – еще более нервно ответил протос. – Мы не ведем торговых книг на слезы и делаем добро так, как и учило нас Евангелие – тайно.

– Вы слышите⁈ – вновь громогласно спросил Константин. – Тайно! Все тайно! Чтобы никто не узнал! И не болтайте дурного! Стало быть, тут и на пятый вопрос ответ. Ибо не только молитвой, но и секретными добрыми делами стоят монахи за нас с вами. – а потом повернулся к протосу и добавил. – Но вообще жаль… жаль… может быть в книгах хозяйственных можно поглядеть? А то ведь найдутся злые языки, которые станут болтать, будто вы все выдумываете.

– Жаждущие злословия всегда найдутся. – пожал плечами протос, хотя было видно – спокойствие он сохраняет с трудом.

– Собаки лают, караван идет. – произнес Константин, сделав неуловимый, но явный акцент на первом слове, словно бы подчеркивая статус тех, кто пытается что-то спросить с монастырей. – Да-да. Это очень мудрый совет. А теперь шестой вопрос. О том, что в Евангелие прямо сказано, что епископ должен быть мужем одной жены, управлять домом, воспитывать детей и судить споры?

– Целибат епископов утвержден на Трулльском соборе.

– Да. Без всякого сомнения. – кивнул Константин. – Но как соотнести решение этого Поместного собора с прямым указанием Святого Писания? Разъясните, будьте любезны, дабы убрать тревогу людей.

– Государь, в словах апостола Павла смысл не в том, чтобы обязательно взять жену епископу, а в том, чтобы не быть двоеженцем и человеком распутным. Иными словами «быть мужем одной жены» по нраву: верным и непорочным, а не по формальному наличию брака. Оттого и было это истолковано, как требование особой чистоты.

– Дословно в первом послании Тимофею сказано: «δεῖ οὖν τὸν ἐπίσκοπον ἀνεπίλημπτον εἶναι, μιᾶς γυναικὸς ἄνδρα», что прямо означает, что безупречному епископу надлежит быть мужем одной жены. – произнес Константин. – Это можно и так трактовать, но возникает вопрос, отчего это не сказано прямо? Хотя там, в послании, много стихов подряд перечисляются качества доброго епископа. Тут и не пьяница, и не убийца, и не сварливый, и не корыстолюбивый, и не сребролюбивый и прочее. А также указывается прямо среди качеств, что он хорошо управляющий домом своим и детей содержащий в послушании. А далее и про жену его говорится, дабы разными добрыми качествами обладали. Какой смысл все это особенно перечислять, притом прямо, если подразумевалось иное?

– Толкование Святого Писания сложное дело, Государь. – осторожно произнес протос. – На Соборе решили, что правильно так.

– Все слышали? На Поместном Соборе решили, что епископ должен быть не только хорошо управлять домом, держать детей в послушании и жену с добрым нравом иметь, но и хранить целибат!

Глаз протоса задергался. Но он сдержался, что заметили уже все стоящие поблизости. По толпе же пробежали смешки.

– И седьмой вопрос того кощунственного списка. Там вопрошали: разве тот, кто добровольно ушел от мира и его страстей, может судить тех, кто остался в мире?

Протос промолчал, с ненавистью глядя на императора.

– Ясно… – произнес Константин и поклонился. – Благодарю. Ваши ответы, я уверен, укрепили прихожан в вере Христовой.

На этом дебаты завершились.

Патриарх же, не став продолжать проповедь, вернулся к службе. А протос играл в гляделки с императором.

Когда же служба закончилась, он подошел и молча спросил:

– Почему? За что?

– Вы говорите, что ваша служение – молитва за всех нас. Я не дерзаю судить, как Господь отвечает на них, но… я могу оценивать то, что вижу. Монахи молились. Крепко молились. И их владения множились. Их. Люд же православный вымирал, а земли христианские уменьшались. Сначала под ударами арабов, потом болгар, латинян и турок. Удар за ударом. Волна за волной.

– Монахи тоже многое потеряли.

– Мне только не рассказывайте. Потеряшки. – перейдя на ледяной тон, на удивление громко произнес император. – Почему ваша молитва приносила только вам благополучие, а державе и мирянам лишь беды? Кому и о чем вообще вы молились? Вот где загадка… – покачал головой Константин и развернувшись, пошел из храма.

А по толпе загудело новое эхо.

Два часа спустя во Влахерны прибыл патриарх.

– Шантаж? – равнодушно спросил император с порога.

– А кто безгрешен? – виновато развел тот руками.

– Протос еще тут?

– Уже отплыл на венецианской галере.

– Опять они… – холодно процедил Константин.

– Он мне шепнул, что Мехмед готовиться к осаде города и пообещал Венеции особые условия за его поддержку.

– Их жизнь ничему не учит… – покачал головой император с усмешкой.

– Это ОЧЕНЬ большие деньги.

– Жадность, друг мой, это форма глупости. И порой ОЧЕНЬ большие деньги – всего лишь приманка на крючке рыболова.

– А порой – нет.

– Мехмед активно вербует судостроителей. Как думаешь, зачем? Чтобы даровать Венеции все эти огромные прибыли? Серьезно? Я думаю, что новый султан спит и видит, как вышвыривает христианских моряков из Черного моря. А, быть может, и из востока Средиземноморья.

– Может и так, – чуть подумав, ответил патриарх. – Так что мне сейчас делать? Они же ударят. Точно.

– Ударьте первыми.

– Как же?

– На Халкидонском Вселенском соборе было прямо сказано – монастыри подчинены своему епископы. Сколько в столице монастырей? Заходите туда. Проводите ревизию. И выходите с обвинениями о том, что за словами о тайной милости скрывался обман.

– А если я не найду таких нарушений?

– В ваших интересах их найти. Впрочем, я бы на вашем месте начал с тех монастырей, к которым больше всего может быть вопросов. Оставив наиболее благостные на потом, чтобы показать миру – не одной гребенкой гребем и не все монахи плохи.

– Это будет не так просто, – покачал головой патриарх. – Монастыри не станут подчинять, ссылаясь на обычаи.

– Я поддержу вас своими палатинами. Полагаю, что две сотни латников повысят убедительность патриарха. Не так ли? От вас сейчас требуется действие – как можно скорее зайти в первый монастырь, найти нарушения и выступить с обвинением. То есть, упредить их удар, ломая стратегию атаки. Параллельно мы пустим по городу слух, что уязвленные монахи, что как веками жили за счет христианской общины, будут теперь распускать всякие грязные истории про вас и меня. Дабы оклеветать и отомстить за сказанную правду, как они уже раньше делали много раз.

– Вы понимаете, что это война?

– Война. Но они ее нам объявили давно. Нам – это империи и Церкви. Старая имперская церковь сияла. Ее наполняли ученые и философы, строились великолепные храмы – что чудеса древнего мира. Христианское воинство громило врага, не стесняясь сего, а не как ныне – замаливая свой долг годами. А наше христианское ремесло развивалось семимильными шагами. Как и наука. Древний Пандидактерион блистал уже тогда, когда Болоньи или Сорбонны еще не было даже в замыслах. А что теперь? А что сейчас сталось их усилиями? Оглянитесь. Дело подменено бездействием, а здравая, ясная вера – ритуализмом, мистикой и даже магизмом[1]. Нет, Владыко. Это – старая война. И мы – ее последний рубеж. Дело дошло до триариев, как говорили в старину.

– Последний рубеж… это даже звучит отчаянно. – покачал головой патриарх.

– Попав во врага окружение, лупи его гада на поражение, – оскалился Константин. Внешне вроде бы улыбался, только глаза холодные и жесткие. – Сколько вам нужно времени для подготовки первой атаки?

– Сутки. Завтра вечером я буду готов. Я и мои люди…

* * *

Спустя трое суток Папа Римский принял от гонца из Константинополя письмо. Вскрыл его и увидел скупые строки:

« Они попытались убить мою жену. К.»

– И что это значит? – спросил Папа, потрясая практически чистым листом бумаги. – Что там случилось?

– Катастрофа, – осторожно произнес гонец и достал из-за пазухи сложенный вчетверо лист. Развернул его и протянул понтифику. – Эти листовки появились много где на Рождество в Румелии.

– Боже… боже… – прошептал Папа, прочтя ее.

– Император публично осудил их. Но… на днях применил эти тезисы в публичном диспуте с протосом Святой горы, что проходил в Софии. И очень успешно. Народ гудит и кипит.

– А покушение на супругу императора действительно было?

– Да. Целое сражение разыгралось. Но кто его совершил неизвестно.

– Проклятье… – процедил понтифик. – Что-то еще? Нет? Ступайте.

Гонец вышел, а Папа крепко задумался – что со всем этим кошмаром делать. Потому что тезисы рано или поздно доберутся до Болоньи и ударят уже по нему. И ему предстояло решить, как реагировать на слишком резкие, по его мнению, шаги Константина. Да, подкрепленные непроверяемой, но вполне весомой мотивацией. Выдуманной, но он того не знал и уточнить не имел никакой возможности. А вековая схема, завязанная на поиск выгодоприобретателя, рассыпалась.

Почему?

Так вступая в противоречие с очевидным.

Ему уже было известно, что наследный принц нашел доказательства причастности Святой горы к тем воззваниям антиосманским. Через что получалось, что Константину они, конечно, были очень выгодно, но явно совершены не им.

Откуда терялась сама лазейка подобия. Ведь если с тем анонимным воззванием первый раз выступал не император, то почему в этот раз был именно он? Тем более, что до приезда протоса он выступал с их осуждением. А это Папе тоже было известным.

Картина в голове понтифика складывалась.

Но…

В ней император выступал защищающейся стороной, которая просто использовала подходящую конъюнктуру. Отчего Папе становилось особенно тоскливо, ибо он понимал, как начнут долбать уже его и весь корпус католического монашества местные гуманисты и аристократы. Их и раньше критиковали. А тут…

Хуже того, ему уже доложили, что Мехмед начал подготовку к осаде. И Папа откровенно переживал о том, что опасные сведения, которыми владел Константин, могли после падения города оказаться в руках мусульман. И у него кровь стыла в жилах от того, что там может оказаться еще сверху к известному уже, и какими последствиями оно аукнется…

А где-то там тихим образом шел корабль, который вел послание в Болонский университет, подписанное ближайшим сподвижником нового байло Венеции. Формально – анонимно. Но, фактически, довольно легко можно связать его с конкретной личностью. И там, в том послании был «самый жир», как сказали бы в будущем. То есть, не только сами семь тезисов, но и слегка приукрашенная «стенограмма» дебатов в Софии. Так что в самое ближайшее время Италию ожидал удивительный цирк. И Венецию в особенности…

[1] Здесь Константин нападает на концепцию исихазма, которая подразумевала «умную молитву» как инструмент общения с Богом и поиск незримого Фаворского света, через который личные, индивидуальные мистические практики возводились чрезвычайно высоко. Выступая в оппозицию обычной мирской «нечистой» вере, как высший эталон «святости».

Часть 3

Глава 10

1451, февраль, 7. Эдирне (Адрианополь)

Мехмед сидел на отцовском троне и смотрел на письмо, что покоилось на серебряном подносе перед ним.

Одинокое.

И на первый взгляд невзрачное.

Испытывая при этом удивительную гамму эмоций – от сильнейшего раздражения до банального страха. Он ненавидел Константина и считал делом чести того сковырнуть. Но… и Халил-паша говорил, и он сам о том думал, полагая, будто бы тот сможет как-то весомо напакостить и сорвать подготовку к осаде.

– Повелитель, – осторожно произнес великий визирь, – вы позволите, я распоряжусь вскрыть послание?

– Да, – нехотя ответил султан, глядя на это письмо как на что-то безумно ядовитое и опасное.

Один из визирей, подчинившись жесту Халил-паши, подошел и несколько неловкими движениями открыл письмо.

– Читай, – чуть хрипло приказал султан.

– Здесь на эллинском, я его не разумею. – побледнев, ответил тот.

– А кто разумеет?

– Что ты врешь⁈ – рявкнул Халил-паша на этого визиря. – Читай!

Тот замялся, явно не желая этого делать. Но… выдохнул и начал читать это жуткое послание. Сначала само-собой «шапку» и чин по чину выведенную титулатуру.

А потом…

'… с прискорбием вынужден сообщить, что принц Орхан, что гостевал у меня и моего брата, а до того и у отца долгие годы – сбежал. Поначалу мы искали его в городе, перевернув его кверху дном. Но совсем недавно он прислал мне письмо, сообщив, будто бы благополучно добрался до бея Ак-Коюнлу, где его очень тепло приняли. И, как он пишет, сватают за него дочь Узун-Хасана брата бея.

Признаю – недосмотрел.

Принц и наследник османского престола слишком долго являл свою покорность и лояльность. Через что я сначала позволил ему гулять по дворцовому комплексу, нередко проводя многие часы за беседами и игрой в шахматы, а также новой их формой, выдуманной мною, которую я назвал «регицид».

Дальше он стал ходить на прогулки по городу.

И все уже привыкли к тому, что бежать он не желает, опасаясь расправы за пределами городских стен. Именно в этот момент он и решился на столь опасный поступок.

Понимаю, новость сия не вовремя.

Понимаю, какие великие дела задуманы вами к свершению. Но… что случилось, то случилось. Надеюсь, эта новость вас не расстроит.

Обнимаю и желаю всего самого наилучшего, всегда ваш император Римской империи.

Счастья вам и хорошего настроения'

К концу чтения письма Мехмед стал совершенно красный лицом, с проступающими белыми пятнами. Не в силах произнести ни слова. Да и остальным поплохело.

Что в этом письме было такого едкого?

Принц Орхан был назван наследником османской державы.

Прямо.

По сути – верно, но на деле этого не делали. Во всяком случае – публично.

Дальше больше – бегство к Ак-Коюнлу – врагу и очень серьезному конкуренту османов и союзнику Карамана. А им обоим, в свою очередь, помогали мамлюки. И не просто так, а уже пошли процессы создания крайне неприятных союзов через семейную дипломатию.

В комплексе это означало, что принц Орхан, а может и султан Орхан, в самом скором времени войдет в пределы османских владений на востоке Анатолии. И местные бейлики очень может быть его поддержат.

Ну и тон письма.

Он, конечно, сказывался. Формально – вежливый, фактически – сатирический и насмешливый. Хотя сразу так и не понять.

– Продолжаем сбор войск, – прохрипел Мехмед. – Все остается как есть. Выяснить – правда это или нет.

– Слушаю, Повелитель! – произнес великий визирь.

И Эдирне закипел.

Сначала осторожно, робко. Но уже к вечеру практически весь центральный аппарат и лидеры янычар знали о письме, его содержании и ситуации. Все со всеми судачили. И у многих «горело» в известном месте от переполняющих их эмоций.

Кто-то хотел уже сейчас идти – осаждать Константинополь. Как есть. В надежде, что и так сойдет.

Кого-то душа звала в Анатолию, дабы поскорее задавить эту кошмарную угрозу в зародыше. Ибо великая распря – дело скверное.

А кому-то было просто тяжело.

Морально.

Так до вечера и добрались, не найдя в ней покоя.

Константин же… он тоже не спал. Стоял на стене и глядел на пожар, что разгорался вдали. Разгорались склады Галаты…

Из-за очень эффективной и удобной инфраструктуры римского порта Золотого рога, купцы почти перестали пользоваться портом Галаты. Что прямо и сильно сказалось на доходах торговой колонии. Поэтому и венецианский байло, и генуэзский подеста приняли решение обязать торговые корабли своих земляков «парковаться» только на их стороне и пользоваться только складами Галаты.

Неудобненько вышло.

Формально – это не было наездом на императора. Просто внутреннее регулирование. Но Константин не собирался терпеть подобное самоуправство и отправил к ним свой маленький, но уже успевший зарекомендовать себя диверсионный отряд Яниса. И вместе с ним груз особого вина в малых керамических кувшинах. Заодно планируя провести испытание огнеметной смеси – того самого греческого огня. Или, если быть точным, одного из его варианта, полученного Константином в опытовой лаборатории.

Зашли ребята, значит.

Подготовились, разместив скрытно «вино» по ключевым точкам. Понаблюдали несколько дней за поведением охранников. И начали действовать.

Сначала запылал склад.

Самый крупный и забитый товарами.

И дальше по задумке Янис со товарищи должен был обозначить траекторию распространения огня. Дескать, он слишком быстро бежал, перепрыгивая с дома на дом. Стараясь сделать так, чтобы жуткий пожар охватил всю Галату, испепеляя ее, и готовя почву к продолжению игры уже на новых условиях…

Эпилог

1451, февраль, 7–8. Константинополь

Удостоверившись, что пожар в Галате быстро прогрессирует, император отправился спать.

Утро вечера мудренее, как говорится.

Оказывать помощь было рано. Тем более что в старом городе уже все было готово для принятия погорельцев. Через что император старался зацепить итальянцев на этой стороне Золотого рога. А то место, где стояла Галата, использовать только и исключительно как оборонительный рубеж.

После пожара там еще много лет будет сложно вести траншеи и применять бомбарды. В руинах. Поэтому он планировал «окопаться» возле цепи и возвести там полноценный бастион, расчистив вокруг него небольшую полосу. Благо что строительного материала должно получиться в избытке, позволяя «отсыпать» стены не только высокие, но и толстые у этого небольшого, но очень важного форпоста. Притом быстро и дешево…

Лег, значит, он на постель.

И почти сразу провалился в сон.

Тот самый, который некоторое время назад ему уже снился. Будто бы он снова стоит в коридоре той треклятой клиники, а напротив него стоит старик, из-за которого, как думал сам Константин, он и оказался здесь.

А вокруг…

Свет был мрачный и тусклый, создавая какую-то противоестественную атмосферу. Из-за чего горы мусора, что тут лежали, выглядели особенно тревожно. Почти потусторонне.

– Это мой сон! – холодно и жестко процедил император. – Пошел вон!

– А я – твоя совесть, – тем же тоном ответил старик, глаза которого вспыхнули зеленым светом.

– Врешь! – рявкнул Константин и ударил его кулаком.

Но старик ловко его заблокировал.

Еще.

Еще.

И наконец, удача – лбом удалось засадить ему по носу. Смачно так. С хрустом. Отчего наваждение развеялось, и император проснулся.

– Что с тобой? – спросила Анна, тревожно глядя на него.

– А?

– Ты кричал во сне. И язык мне незнаком.

– Устал, просто устал, – ответил Константин, невольно ощупав лоб. Но то рассечение кожи, которое он почувствовал во сне при ударе, разумеется, не наблюдалось.

– Ты меня пугаешь. – тихо произнесла жена и обняла мужа. – Тебе нужно больше отдыхать.

– Вот уж точно, – нервно усмехнулся он, диву даваясь от того, как причудливо выкручивает ситуацию его собственное подсознание. Видимо, от тех чудовищных перегрузок, которые приходилось выдерживать. Получалось, что он настолько сильно устал, что мозг начал чудить, пытаясь найти легкий путь или хоть какой-то костыль для того, чтобы он уже остановился…