Текст книги "Вздох (СИ)"

Автор книги: Михаил Ланцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

– Они боятся.

– Меня?

– Они провалились. Все их усилия не приводят ни к чему. А взятые болтуны оказываются простыми обывателями, которые не связаны ни с монахами, ни с монастырями. У них разная судьба.

– Но при это они все пришли в город с территории османов? – устало предположил император.

– Да… Это так очевидно?

– С внутренней вербовкой мои враги явно провалились. Поэтому иного варианта у них не оставалось. – пожал плечами император.

– И что нам теперь делать? Народ ведь колеблется. Слишком уж часто и много о таком болтают.

– Милая, я тебя услышал. Ступай. И передай этим двум балбесам, чтобы не дурили. Прятаться за тебя – это смешно.

– В Морее мерзкие слухи тоже быстро множатся.

– Фантомас разбушевался, – усмехнулся Константин.

– Что? – не поняла Анна.

– Я говорю, что Афон совсем берега потерял.

– Кхм… Ты думаешь, что это Афон? Монахи Ватопеда помогают нам. На них местные внимания не обращают. Что позволяет нам подтягиваться к очагам распространения слухов. Но люди эпарха уже падают от усталости, а эти болтуны все идут и идут.

– Понятно.

– Понятно⁈ – удивилась жена. – Они ведь тебя уничтожат! Всех нас!

– Понимаешь в чем дело… Если ты попал в окружение, то можешь наступать в любом направлении. Не так ли?

– Что? Не понимаю. О чем ты говоришь?

– Я говорю, что мне нужно побыть в тишине. Ступай…

Анна удалилась.

Нехотя.

Ее явно подмывало проговорить все эти угрозы. В том числе и потому, что ситуация казалась совсем безвыходной. И не только ей. Эпарх и отец считали аналогично…

– И что там? – спросил Лукас.

– Он удивительно спокоен. – тихо буркнула она. – Не понимаю.

Впрочем, засиживаться на лавочке император не стал.

Он сюда пришел ради совсем иного дела. А его потревожили, отвлекая от сложных и фундаментальных вопросов какой-то «мышиной возней». Во всяком случае, Константин воспринимал это все именно так.

Так что он фыркнул.

Нервно.

И встав, пошел к себе в покои. По пути жестом поманив за собой Лукаса и Деметриоса, которых приметил мнущихся в стороне…

– Государь, – было начал Лукас, когда они вошли в покои императора.

– Вот куда вы спешили? – перебил его Константин. – Это все могло подождать до вечера.

– Ситуация быстро ухудшается.

– Я УЖЕ принял меры.

– Но… – замер Лукас осекшись.

– Почему же они не действуют? – спросил Деметриос.

– Если бросить камень, то он какое-то время летит, прежде чем попасть в цель.

– И вы его уже бросили?

– Конечно. Или вы думаете, что мне эти мерзкие слухи неизвестны? Когда меня навещал настоятель Ватопеда? Помните?

– Почти месяц назад.

– Именно. Уже тогда камень был брошен. Только-только. И будьте уверены, если я правильно рассчитал траекторию – скоро мы… хм… услышим результат.

Лукас с Деметриосом переглянулись.

– Государь, а почему вы нам ничего не сказали?

– Любое упоминание о задуманном опасно. Даже сейчас. Просто помалкивайте. И вот что – не меняйте своего поведения. Беспокойтесь, как и раньше. Ибо за нами очень пристально наблюдают. Очень.

– И здесь во дворце?

– Я надеюсь, что нет. Но за пределами его – вполне.

– А… хм…

– Спрашивай открыто. Чего ты мнешься?

– А там, у пруда, вы о чем думали? Вы так часто туда ходите последние дни…

– Вот скажи мне, Лукас, кто такой римлянин?

– Так… это… – завис собеседник.

– Это мы, – нашелся Деметриос Метохитес.

– Хорошо. А по каким признакам ты поймешь, что перед тобой римлянин, если загодя этого не знаешь?

– Прежде всего он верит в Христа. – произнес Лукас, прежде чем подумал.

– У нас вся Европа в него верит. Неужто все римляне?

– У нас особая вера. Правильная. Православная.

– Так в Леванте, в Иудее, в Египте, в Болгарии, в Сербии, в Молдавии, в Литве и в Москве – такая же. Что я упустил? Ах да – в Трапезунде и Картли. Неужто все римляне?

– Еще римлянин говорит на эллинском языке. – добавил Деметриос.

– На высоком или низком?

– Это имеет значение?

– Это – разные языки. Близкие, но разные. Впрочем… вы никогда не задумывались, почему римляне говорят на эллинском языке?

– А что тут не так? – нахмурился Метохитес.

– Болгары говорят на болгарском. Сербы на сербском. Франки на франкском. Каталонцы на каталонским. А римляне на эллинском.

Эти двое зависли.

Император же продолжил:

– При этом у нас есть история Эллады и мир Эллинизма, то есть, сфера влияния Эллады и ее культуры, языка, науки. И у историков ветхих лет есть строгое разделение: вот римляне, вот эллины. Римляне говорят на латыни, эллины – на эллинском.

– Римляне на латыни… – нашелся Лукас.

– Ну это игра слов. Рим стоял в регионе Латиум[1], от которого и пошло название языка. В землях Латиум бытовала лингва латина. Тут так же, как и в лаконичности, что вышла из Лаконии, центром которой являлась Спарта.

– Странные вопросы вас тревожат, Государь. – осторожно произнес Метохитес.

– Однажды один умный человек сказал: «Другого народа у меня для вас нет», когда чиновники стали нос воротить, дескать, народ не тот и с ним каши не сварить. У меня же ситуация намного хуже. У меня народа нет вовсе.

– Как нет?

– А вот так. Я сколько ни думал, никак не могу понять каковы же признаки римлянина. Чем он отличается от иных народов. Кроме того, вы ведь и сами знаете, как сейчас стало мало людей, что говорят на эллинском. На любом из эллинских. А ведь из-за этого языка нас все вокруг зовут не ромеями, а эллинами…

– Разве это нас должно тревожить? Пусть болтают.

– Собака лает, караван идет?

– Именно так. – кивнул эпарх.

– Но разве нам самим не стоит ответить на эти вопросы? Хотя бы для себя?

– Можно, а зачем?

– Понимаете… без имперского языка империи не построить. А у нас людей, которые владеют эллинским – кот наплакал. Вообще. И у нас, и за пределами державы. Вместо римлян, говорящих на эллинском, у нас славяне, османы, арабы и иные народы. Так, например, почти вся Румелия заселена сплошь славянами. И среди них уже сейчас эллинский язык даже элиты не знают. Даже богослужение перешло на их языки. А что в Анатолии? Да то же самое. Только не славяне, а турки всякие[2] и армяне. А нам нужны люди. Много людей. Ибо в них настоящая сила. И как быть?

– Не знаю, – нахмурился и потупился Деметриос.

– В свое время империя перешла на эллинский язык из-за того, что Левант и Египет с Магрибом были утрачены. А на тех землях, что остались под рукой императора, именно эллинский язык доминировал. Сейчас же…

– Тоже самое. В землях под вашей рукой эллинский язык – основной.

– Но мы же не можем сидеть в этих «коротких штанишках»! Надо отбивать обратно наши временно утраченные земли!

Эпарх и мегадука переглянулись встревоженно.

– Понимаете? Отбивать! А там что? На Балканах сплошь славяне. Что, нам переходить на славянский язык?

– Нет, конечно.

– Почему же «конечно»? Вот вы два самых толковых моих советника и сенатора ответьте мне – как разумнее поступить?

Они промолчали.

Снова.

Но император и не требовал ответа прямо сейчас. Он их уже достаточно хорошо знал, чтобы биться о заклад – вечером же, максимум завтра весь их возрожденный сенат окажется вовлечен в обсуждение этого вопроса.

Кулуарно.

Однако Метохитес удивил, он внезапно решил продолжить диалог:

– А такое ранее случалось? – спросил он.

– В какой-то мере. – уклончиво ответил Константин.

– В какой?

– Что конкретно? О чем вы? – оживился Лукас.

– Понимаете… Во времена ранней империи державу сотрясали страшные гражданские войны и бедствия: моровые поветрия и многочисленные вторжения варваров. Из-за чего ко времени Константина Великого сложилась очень интересная ситуация, близкая к нашей.

– Близкая⁈ У нас же упадок! А тогда были годы наивысшего расцвета! – ахнул эпарх.

– Да, близкая, но мы ведь не о расцвете. Италия оскудела людьми, истощенная бесконечными войнами и мором. Через это не только выходцев из Латиум, но и даже просто италиков стало очень мало. Критически мало. Римская империя же была населена разными кельтами, многие из которых не разумели друг друга, германцами, иллирийцами, фракийцами, эллинами, армянами, сирийцами, иудеями, египтянами и прочими. Десятки и десятки, быть может, и сотни всяких народов. И все они говорили на своих языках. Но все это была – Римская империя.

– Но как? Вы же сами говорили… – нахмурился Метохитес.

– Рим – это право и язык. То есть, несмотря на всю эту пестроту, латинский язык оставался языком власти, закона и армии. Латынь выступала как некий lingua franca, то есть, инструмент универсального общения.

– Латынь… нам не простят.

– Не простят, – согласился император. – А кто?

– Народ.

– А кто управляет народом? Кто вкладывает в их головы и уста подобное мнение?

Оба сподвижника поморщились.

Константин, конечно, утрировал. И без Афона хватало источников недовольства. Однако свет клином сходился именно на этом полуострове. Снова… Опять…

[1] Лациум это современное название, так-то Latium. В архаичном прочтении так никакого «ц» не было. «ц» это русская огласовка вероятно через польское искажение вульгарной латыни, в которой ti перед гласным стало читаться как ts. В архаике Latium читался как «Ла-ти-ум» с ударением на первый слог.

[2] Здесь под «турки всякие» подразумеваются тюркские народы.

Часть 3

Глава 3

1450, декабрь, 27. Эдирне (Адрианополь)

Мурад выглядел скверно.

Плохое здоровье последнее время сказывалось все острее и острее. А тут – дела. Острые. Из-за чего обычно уравновешенный и спокойный Мурад казался изрядно раздраженным.

– Повелитель! – начал было бормотать перепуганный иерарх болгарской церкви.

– Помолчи, – поморщившись, произнес Мурад, а потом, повернувшись к великому визирю, спросил: – Что там случилось?

– На семь крупных православных храмов Румелии в ночь перед Рождеством было прибито воззвание. И оно же разбросано по округе в изобилии.

– Воззвание к кому? – поинтересовался Мехмед вклинившись.

– Оно было обращено к прихожанам, дескать, негоже подчиняться не христианским властям, ибо сие ведет лишь к погибели души. Особенно тем, которые грабят храмы и присваивают пожертвования честных христиан.

Мурад мрачно посмотрел на представителей духовенства болгар и сербов.

– Повелитель! – спешно затараторил один из них. – Мы тут же выступили с осуждением! Это совершенно немыслимо! Безумие!

– Да!

– Да! – закивали остальные.

– Кто воззвания распространял? Вы уже выяснили? – помассировав виски, спросил Мурад.

– Мы не знаем! Это случилось глубокой ночью!

– Константин… – процедил Мехмед. – Точно он!

– На Святой Софии тоже прибили такое воззвание.

– А там зачем? – удивился наследник.

– Туда ведь много православных на большие праздники ходит из наших земель. – осторожно заметил один из болгарских иерархов.

– И что Константин? – тихо спросил Мурад.

– Незамедлительно выступил с решительным осуждением. Назвав тех, кто распространял эти воззвания безответственными мерзавцами, которые ради доли пожертвования готовы погубить многие тысячи простых обывателей.

– Едко, – усмехнулся Мурад.

– Константин просто пытается отвести подозрение от себя, – уверенно произнес Мехмед.

– И что заставляет тебя так думать, сынок?

– Отец, я чую – это он.

– Повелитель, – осторожно произнес болгарский клирик, тот самый, который лидировал среди присутствующей группы священников, – вы позволите?

– Говори.

– Воззвание очень похоже на проповеди, которые обычно читали монахи Хиландара.

– Что ты такое говоришь! – взвился один из сербских иерархов.

– Как у тебя язык повернулся такое сказать! – тут же подключился второй серб.

И завязалась короткая, но сочная перепалка.

Ее было хотели прекратить, но Мурад жестом не допустил этого и внимательно смотрел, а главное – слушал. Ибо сербы с болгарами сцепились не на шутку. Последние прямо обвиняли сербов в том, что они воду мутят и разводят смуту. Ну и в ответ тоже летели весьма острые слова.

– Довольно, – тихо произнес султан, у которого от этого галдежа разболелась голова.

И сразу установилась тишина.

Минута.

Все ждали, отлично поняв остроту момента.

– Ты все еще думаешь, что это Константин? – наконец, после длительного молчания, поинтересовался Мурад у сына.

– Теперь уже и не знаю. Ему подобное выгодное, но и у них, – кивнул наследник на священников, – вражды промеж себя хватает.

– А ты что скажешь? – спросил устало Мурад у Халил-паши.

– Я считаю, что нужно провести обыски в монастырях Святой горы, – мрачно произнес великий визирь. – Полагаю, что они заигрались.

– Обыски? Это… интересно. – кивнул султан, а потом поинтересовался у представителей духовенства. – Надеюсь, вы не против?

– Нет!

– Нет!

– Конечно, нет! – загалдели они.

– Ну вот и славно. Сынок. Бери янычар и немедленно выступай к Святой Горе. Если кто откажется подчиниться моей воле, ты знаешь, что делать.

– Да, Повелитель. – порывисто произнес Мехмед.

* * *

Император стоял у окна и думал.

Скоро должен был прибыть Джованни Джустиниани. И… это наводило его на мысли о том, что выходка байло Венеции чуть было не сломала хрупкий каркас компроматов…

Французские короли находились в очень сложных отношениях со своей элитой. Да, не настолько жуткой, как перед началом Столетней войны[1]. Но их власть была крайне ограничена высшей аристократией. Влияние же их базировалось на модели арбитра и гаранта.

Этакий смотрящий.

Поэтому при правильной подаче даже несколько писем могли уничтожить их репутацию. В духе истории о графе де Морсер из «Узника замка Иф».

Не из-за высокой морали общества.

Нет.

А из-за модели власти, которую выстраивали короли Франции в рамках консенсуса, выработанного за годы Столетней войны. И враги этого правящего дома молчать не станут. Раздуют и раструбят на всю округу. Особенно Габсбурги и Плантагенеты, ну, то есть, их боковые ветви.

Почему не били ранее? Ведь в обществе с самого того суда постоянно обсуждали тамплиеров. Это факт. Но совсем иначе. Из-за грамотной подачи вопроса даже спустя двести лет краеугольным камнем были преступления ордена. «Пережевывали» именно их: глубину, характер, разумность наказаний и так далее, полностью выводя за скобки фундаментальные причины кризиса.

Константин же мог их ввести в повестку. «Загружая» в местную реальность смыслы из куда более поздних и циничных эпох. С ОЧЕНЬ тяжелыми последствиями не только для королевского дома, но и всей Франции…

С Папой все обстояло еще «веселее».

Положение Святого престола было крайне шатким или можно даже сказать – зыбким. После дискредитации Авиньонским пленением и католическим расколом с толпами Пап и Антипап курия утратила большую часть своего морального авторитета. Особенно в делах международного аудита и посредничества.

Падение тамплиеров и гибель государств крестоносцев также умудрились приложить по репутации Папы самым сокрушительным образом.

Комплексно же Рим скрипел и шатался.

Как в глазах рьяно верующих, что видели в каскаде грандиозных провалов кару небес. Так и в умах гуманистов Ренессанса, ставших весьма критично оценивать католические институты и открыто их критиковать.

На самом деле это началось раньше.

Еще в Англии XIII века и Богемии XIV. Но последние десятилетия взлет этого давления нарастал особенно быстро. Прямо в параллель со стремительной потерей ресурсов у курии.

Французы начали законодательно отделяться от Рима, выстраивая суверенную церковь. В Священной Римской империи бардак и неустроение почти что парализовали все: не только выкачку денег и применение местного влияния. Пиренейские же королевства еще толком не оправились от реконкисты.

Все это в комплексе чудовищно било по Риму. Вынуждая того вести себя предельно осторожно, находясь в постоянном поиске инструментов легитимации. То есть, побед. Успехов. Их ведь остро не хватало.

И история с экспертизой в Болонье акта о приеме унии показал предел возможности курии. Святой престол попросту не мог противостоять подобным ударам…

С итальянскими республиками все еще проще и острее.

У них было что взять.

Из Франции же выходили целые толпы неприкаянных наемников, которые хотели кушать… и ничего не умели, кроме как воевать и грабить. Так что нужен был просто подходящий политический авторитет и casus belli, чтобы собрать отряды в достаточно сильный кулак.

Особенно рисковала Венеция, которая традиционно уже выступала если не клиентом Святого престола, то его верным подельником. Да, порой между ними искрило. Но в целом за делами этой островной республики то и дело мелькала тиара епископа Вечного города. И не просто так, а за интерес.

Материальный интерес.

И в неоднозначной торговле с исламским востоком. Выгодной, но идеологически спорной.

И в масштабной работорговле, в том числе и рабами-христианами, которых открыто продавали на рынках Венеции.

И в каскаде заморских военных экспансий, начиная с организации вторжения Гийома Нормандского в Англию в 1066 году. Ведь именно ее обычно считали «репетицией» Крестовых походов, как слышал Константин. Там, в будущем.

И в организации переворота 1185 года, направленного на свержения дома Комнинов в Римской империи. А также военного вторжения 1204 года в Константинополь. Обычно про это не говорили, но император тут, на месте, сумел поднять старые документы и только диву давался от того, насколько масштабно была поставлена работа по выделке тканей в RomaNova. Всякой-разной. Фактически к XII веку Константинополь был главной ткацкой фабрикой макрорегиона, подавляя конкурирующие центры по всему Средиземноморью.

Как?

Так за счет организации производства. Изучение документов привели Константина к выводу о том, что Византия в середине XII века находилась в полушаге от мануфактур. Или даже шагнула в эту эпоху. Что и стало экономической причиной переворота и вторжения.

Иными словами – Венеция была повязана со Святым престолом старыми делами и крайне плодотворным сотрудничеством. Обеспечивая финансовые тылы Рима, в то время как Рим давал крышу.

Но…

К 1450 году Папа слаб.

Очень слаб.

И появление той ведомости в публичном поле вынудило бы Рим принять меры. Нехотя. Под общественным давлением. Ему просто не хватило бы авторитета, чтобы замять ситуацию.

А дальше все было бы уже делом техники.

Куш от разграбления Венеции оценивался миллионами дукатов, быть может, десятками миллионов. Да сверху еще и долги. Много долгов. А какой лучший способ закрытия кредиторской задолженности?

Правильно.

Вырезание кредиторов.

Испокон веков же так поступали. Когда могли…

Из-за чего само упоминание столь опасных компроматов вгоняло руководство Венеции в тихий ужас. Почти панику. Так как с фантазией у них все было отлично, как и с пониманием жизни.

И тот прекрасный человек – Арсенио Диедо скоропостижно скончаться от «грудной жабы», как сообщил Лукас. Хоронили, правда, его в закрытом гробу, не дав нормально попрощаться знакомы и друзьям. А по городу ходили устойчивые слухи, что из дворца дожа выносили «окровавленный кусок мяса», завернутый в плащ. Видимо, его самоуправства никто не оценил.

Генуя тоже рисковала в этой истории, хоть и меньше. Но она и ресурсами обладала не в пример меньшими. Так что судьба ее ждала весьма и весьма схожая…

На первый взгляд – сложная конструкция. Быть может, даже слишком сложная. Но на деле – предельно простая. Достаточно было понять композицию и обозначить угрозу «иголочного укола» в одно из самых уязвимых мест. То есть, самый что ни на есть рядовой шантаж из real-политик. Просто сделанный грамотно.

Другой вопрос, что император не хотел запускать все эти триггеры. Опасаясь усиления Священной Римской империи, которая выигрывала в долгую от этого каскада ударов. А Константин мыслил большим горизонтом. И пытался прикинуть траекторию возрождения и развития империи хотя бы лет на сто – сто пятьдесят. Что требовало совсем иной политической конфигурации в Европе…

– Государь, – произнес секретарь совсем рядом, вырывая императора из глубокой задумчивости.

– А? Что?

– Я стучался-стучался, вошел, окликал вас, думал, что с вами что-то случилось, – осторожно, но тревожно произнес секретарь.

– Задумался. – доброжелательно улыбнулся Константин. – Ты чего хотел?

– К вам Джованни Джустиниани. Принять просит.

– Зови.

Несколько секунд.

И после крепкого рукопожатия, старые знакомые с комфортом расположились в удобных креслах.

– Вы любите книги? – поинтересовался Константин.

– Я? – растерялся Джованни.

– Продавать, – добавил император, наслаждаясь реакцией администратора и кондотьера.

– Вы меня заинтриговали. – наконец, выдавил тот из себя.

– У меня есть пять тысяч книжек. Евангелие. Самая что ни на есть каноничная версия вульгаты. И я готов вам их отгрузить по четыре дуката за копию. Дальше уже сами, но, думаю, по шесть дукатов их у вас с руками оторвут.

– А… – снова растерялся Джустиниани. – А откуда столько?

– Меня ночами порой черти пытались донимать, сбивая с пути истинного. – начал рассказывать Константин с совершенно невозмутимым видом, будто бы о чем-то повседневном говорит. – Поначалу я держался и игнорировал их болтовню. А потом утомился от этого щебетания. Спать, знаете ли, хочется без всех этих кошмаров. Вот я их за язык и подловил, заставив переписывать Евангелие. И людям польза, и им боль, и мне потеха.

– Кхм… – поперхнулся Джованни, вытаращившись на собеседника.

– Шутка, – сохраняя все тот же покер фейс, произнес император.

– Шутка?

– Конечно.

– Но откуда тогда книги?

– Поглядите, кстати. – произнес Константин, протянув Джованни томик, игнорируя его вопрос. – Как вам?

Тот несколько секунд промедлил.

Перекрестился.

И принял книгу с опаской.

Открыл.

Полистал. Почитал.

– Нравится?

– Она странная.

– Легко читается, да?

– Буквы. Они одинаковые. Ровные. Почему так?

– Черти, если их от души охаживать кнутом, бывают весьма аккуратны. – оскалился Константин, а глаза его сверкнули озорным огнем.

– Опять шутите? – нервно хохотнул Джованни.

– Конечно. Кто же чертей кнутом внушает? У них шкура очень прочная. Кнут их не проймет. Нужно палкой бить. И толщиной в запястье, не меньше.

– Кхм…

– И да, я так могу практически любую книгу размножить довольно дешево и быстро. Надо – пятьсот копий. Надо – пять тысяч. Главное – чтобы бумага была и красители подходящие. Вы подумайте, что можно продавать еще: часослов и молитвослов, псалтырь, учебники латыни и арифметики? Подумайте.

– Совсем любую? Я не вижу тут иллюминаций.

– Если нужно – сделаем. Хотя это будет дороже. Но все равно сильно дешевле, чем из скрипториев.

– Это очень интересно… очень… но почти все порты на юге Франции и в Италии контролирует Венеция, а с Арагоном и Кастилией мы враги.

– А с Португалией?

– У нас там слабые связи.

– Попробуйте обратить к тамплиерам, сославшись на меня.

– К тамплиерам? – нервно дернул щекой Джованни.

– Их сейчас в Португалии называют томарцами. Кроме того, у вас ведь есть порт Генуи. Не так ли?

– Есть, но едва ли в ее землях нужно столько Евангелий.

– Это верно. Но книга – небольшой и довольно легкий товар. Если Венеция контролирует порты, то что мешает вам завозить книги в Геную морем и оттуда уже развозить по всему северу Италии, в Прованс, в Баварию и далее. Но уже повозками. Будете продавать не по шесть, а по семь дукатов. Что это изменит? Вы так и так порвете скриптории.

– А остальное сделают томарцы… – задумчиво произнес Джованни.

– Именно. Мне кажется, что тамплиеры не откажутся от этого, в общем-то, богоугодного дела.

Джованни вздрогнул.

Слово «тамплиеры» его немало тревожило.

– Кроме того, мне нужна ваша помощь.

– Помощь? Чем я могу быть полезен? – насторожился Джустиниани, но подался вперед с очень внимательным взглядом…

[1] Столетняя война, разумеется, в те годы так не называлась. И вообще не мыслилась единым конфликтом, выступая, как каскад конфликтов. Их взаимосвязь оформили через более позднее осмысление.

Часть 3

Глава 4

1451, январь, 6. Константинополь

Настоятель Ватопеда вновь шел по дворцовому комплексу.

Уже в ночи.

Накинув капюшон, чтобы его не узнали.

Прошел через уже знакомый пост охраны, казалось бы, последний перед секретарем. Но дальше его повели совсем другим путем.

Поворот.

Поворот.

Подъем по лестнице на самый верх.

Проход там.

Спуск.

Еще несколько поворотов. И вот он оказался перед массивными дверьми.

Стук. Но не простой, а какой-то непривычной и с ритмичной мелодией. Небольшая пауза. И отклик. Похожий, но другой.

Пауза в несколько секунд.

И послышалось какое-то движение за дверью. Словно отпирали какой-то замок. А потом в распахнутой створке появился секретарь императора и пригласил настоятеля внутрь. В библиотеку. В читальном зале которой его уже ждали… ждал – весь сенат вместе с императором и его супругой – крайне деятельной и беспокойной натурой.

– Доброй ночи, – на удивление ровно произнес настоятель, стараясь не выдать своего удивления.

– И вам, – ответил Константин. – Спокойным ли был ваш путь?

– Слава Богу, обошлось. Османы запретили монахам покидать полуостров, но море они контролируют плохо. Поэтому я сказался хворым, что неудивительно после всего того, что они устроили. И к вам. Тишком. На лодке в ночи.

– И что же у вас там такого случилось? – ровным тоном спросила Анна. – Мы теряемся в догадках. Люди болтают самое разное.

– К нам пришел Мехмед с янычарами и потребовал открыть двери монастырей для досмотра. Именем султана. Дескать, мы подозреваемся в распространении того кошмарного воззвания. Мы открыли. А они… – произнес настоятель и обреченно махнул рукой.

– Понимаю, что для вас больно это вспоминать. Но прошу – рассказывайте дальше. – очень деликатно произнесла императрица, лицо которой, впрочем, оставалось спокойным… можно даже сказать – равнодушным.

– Янычары выгнали людей во двор. Всех, каких только нашли внутри. И монахов, и послушников, и странников, и паломников… Даже из холодной, где сидели ослушники и всякое… всякие дурные. После чего начали обыски, переворачивая монастыри кверху дном. Активно привлекая иных из нас в помощники за всякие посулы. Кто-то молчал, но люди слабы, особенно перед страхами и соблазнами.

– Обыски? Ради чего? – поинтересовался император. – Что конкретно они искали? И с какой целью?

– Нам они говорили, что им потребны доказательства причастности наших монастырей к тем посланиям, что под Рождество распространили между церквей Румелии. Но это, как я думаю, было лишь предлогом. Но на деле, как мне показалось, будто они нас попросту грабили.

– Османы нашли что хотели?

Настоятель замялся, не зная, как ответить.

– Серьезно? – максимально ровным тоном поинтересовался император, хотя было видно – лицо он удержал с трудом. Он ведь правильно прочитал сие молчание.

– Вести большое хозяйство сложно. – начал издалека настоятель. – Османы лютуют. Поэтому почти все монастыри вели много тихой и не всегда хорошей переписки.

– Неужели Мехмеда так поразили ваши гроссбухи, в которых вы записывали кому-сколько из османских чиновников «дали на лапу» за ту или иную помощь? – впервые позволил себе чуть улыбнуться Константин. – Они же живут на взятках. Это их культура.

Настоятель промолчал, чуть потупившись.

– Нет? Что-то иное? – еще сильнее удивился император.

– Они нашли широкую переписку с венграми, албанцами, итальянцами, поляками и цезарцами… очень опасную переписку. В том числе такую, в которой мы умоляем нас освободить от попрания нечестивыми и неверными завоевателями.

– То есть слова в том воззвании, вполне соотносились с отдельными письмами, которые нашли у вас⁈ – ахнула императрица, которая отлично понимала природу тех бумажек, прибитых на ворота церквей. Они же с мужем обсуждали ту спецоперацию, и она вполне соглашалась с его мнение о том, что доказательств сочинения воззвания османы не найдут, что и не удивительно, но им и иного хватит. А тут такое…

– Да. – глухо ответил настоятель. – Мы никогда бы такого не сказали бы вслух, но в обсуждениях, в переписках – почему нет? Мы ведь османов не любили и воспринимали, как зло, как страшное испытание, с которым нужно жить.

– Казни будут? – спросил Деметриос Метохитес.

– Надеюсь, что нет. Мехмед чудом удержался от большой крови. Но на него смотреть было страшно – он будто ожившая ярость метался. Всех настоятелей пороли. Кнутом. У меня до сих пор на спине живого места нет.

– А в Хиландаре как дела? – тихо, почти шепотом поинтересовался один из сенаторов.

– Все пространство между монастырями удерживают янычары. Мы очень слабо связаны сейчас. Только ночные перебежки по кустам да малые лодки. О судьбе Хиландара известно мало. Говорят, но это только слухи, будто бы там наследник распорядился пороть всех и не в пример сильнее, чем меня. А я и того его «угощения» едва дух не испустил.

– Их что⁈ Запороли⁈ – ахнул Лукас.

– Не знаю, – развел руками настоятель. – Но с ними связь установиться пока не удалось. Сами они не выходят и к ним пройти не получилось.

– И как порешили со Святой горой? – спросил кто-то из сенаторов. – Что присудили? Или надо ждать суда султана?

– Судил нас наследник, имея на то все полномочия, выданные ему отцом. Нам всем запретили покидать Святую гору без разрешения. Равно как и гостей принимать. Но чиновника, которые будет за это отвечать не прислали. И могут еще очень долго не прислать. Все записи и книги у нас забрали. Бумагу с чернилами и перьями – тоже. Заявив, что отныне любые письма наши станут вскрываться и читаться.

– Сурово… – покачал головой император, ожидавший явно другой модели поведения от османов. Более мягкой и умной.

– Деньги тоже изъяли, как и церковную утварь с драгоценными окладами. – продолжил наставник. – Все, что содержало золото или серебро. И избыточные запасы еды.

– А поставки?

– Мехмед именем султана повелел конфисковать все наши владения за пределами Святой горы в пользу короны. Как земельные держания, так и мастерские. Так что с поставками покамест все очень сложно. Братья переходят на строгую экономию еды и пытаются найти поддержку.

– А что церкви Румелии? – поинтересовался император, обращаясь к Лукасу, как самому осведомленному по таким делам. – Как там отреагировали?

– С особым рвением славят султана на проповедях и осуждают Афон. Дескать, в жажде власти и наживы он хотел сгубить честных христиан. – поморщившись, ответил Нотарас.

– Что, прямо вот так и говорят? – ахнуло несколько сенаторов.

– Болгары – да. Прямо вот так. Сербы сильно мягче, но тоже.

– Понятно, – максимально ровно произнес Константин, глядя мегадуке прямо в глаза. Казалось, что с каким-то невысказанным вопросом.

– Что? – чуть нервно переспросил Лукас.

– Как что? Помните, я вас спрашивал: кто такой римлянин?

– Конечно.

– Вы тогда первым признаком назвали православную веру. Вот, – махнул рукой император в сторону настоятеля. – Афона больше нет. Будет чудом, если обойдется без массовых казней. Но… если Мурад еще совсем от дел не отошел, он не станет плодить мучеников. Впрочем, это не важно. Османов же давно раздражала ситуация, при которой столько земель держали монастыри. А тут такой повод их прибрать к рукам, укрепляя казну. Да и с пожертвованиями будет непонятно, как и с иной поддержкой. Так или иначе, Афон как центр православия, пал.