Текст книги "Прогулка заграницей"

Автор книги: Марк Твен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 30 страниц)

Это было ушатомъ холодной воды на взволнованнаго бѣдняка. Онъ думалъ быть какимъ-то героемъ – виновникомъ дикой паники, а вмѣсто того всѣ преспокойно сидѣли на своихъ мѣстахъ и насмѣшливо улыбались, а старушка еще даже пошутила надъ его страхами. Я повернулся и смиренно отправился во-свояси, такъ какъ мальчикъ этотъ былъ я, и больше никогда въ жизни не интересовался пожарами какъ во снѣ, такъ и на яву.

Мнѣ говорили, что въ Германіи какъ въ оперѣ, такъ и на концертахъ не принято требовать повторенія; хотя бы зрителямъ до смерти хотѣлось еще разъ услышать какую-нибудь арію, все же никто не рѣшится требовать повторенія ея и тѣмъ нарушить правила приличія.

Повторенія могутъ требовать одни короли, но это уже совершенно иное; всякому пріятно, когда король что-нибудь одобряетъ, а что касается до артиста, отъ котораго король требуетъ повторенія, то гордость его и восторгъ просто безпредѣльны. Впрочемъ, бываютъ и такія обстоятельства, когда требованіе повторенія, даже королемъ…

Но лучше я разскажу весь эпизодъ. Король Баварскій – былъ поэтъ и имѣлъ присущія всѣмъ поэтамъ странности, съ тѣмъ, впрочемъ, отличіемъ отъ всѣхъ прочихъ поэтовъ, что могъ удовлетворить всякую свою причуду, въ чемъ бы она ни выражалась. Онъ былъ влюбленъ въ оперу, но не любилъ сидѣть въ театрѣ вмѣстѣ со всей публикой, и вотъ, въ Мюнхенѣ, не рѣдко, когда опера уже кончалась и артисты смывали свою гримировку и снимали костюмы, отъ короля приходило приказаніе загримироваться и одѣться снова. Затѣмъ являлся король безъ всякой свиты и артисты принуждены были начинать вновь ту же оперу, и играть въ совершенно пустомъ театрѣ передъ единственнымъ зрителемъ. Однажды ему пришла въ голову странная затѣя. Надъ всею обширною сценой придворнаго театра уложенъ цѣлый лабиринтъ водопроводныхъ трубъ, просверленныхъ мелкими отверстіями, изъ которыхъ въ случаѣ пожара можно пустить на сцену безчисленное множество тонкихъ водяныхъ струекъ. Количество истекающей воды можно регулировать по желанію и въ случаѣ нужды устроить на сценѣ настоящій потопъ. Директорамъ нашихъ театровъ не мѣшало бы обратить вниманіе на подобное устройство. Итакъ, король былъ единственнымъ зрителемъ. Шла опера, одно изъ дѣйствій которой должно происходить въ бурю. Въ свое время оркестръ началъ подражать разъяренной стихіи; загремѣлъ музыкальный громъ, завылъ и засвистѣлъ вѣтеръ, забарабанилъ дождь. Интересъ у короля постепенно возрасталъ и, наконецъ, перешелъ въ настоящій восторгъ.

– Отлично, великолѣпно! – воскликнулъ онъ; – Но я хочу, чтобы пошелъ настоящій дождь! Пустите воду!

Тщетно умолялъ директоръ театра отмѣнить приказаніе, говоря, что настоящій дождь испортитъ дорогія декораціи и всѣ костюмы артистовъ. Король закричалъ:

– Пустяки, пустяки, я хочу настоящаго дождя! Пустите воду!

И вотъ, вода была пущена, и настоящій дождь тонкими струями полился на искусственные цвѣтники и побѣжалъ по песчанымъ аллеямъ сцены. Одѣтые въ богатые костюмы актеры и актрисы мужественно продолжали пѣть, какъ будто не замѣчая происходившаго. Король былъ въ восторгѣ, энтузіазмъ его все увеличивался.

– Браво, браво! – кричалъ онъ. – Больше грому! Больше молніи! Откройте краны сильнѣе!

Громъ гремѣлъ, молнія блистала, ураганъ свирѣпствовалъ, потоки дождя ниспадали сверху. Театральные короли и королевы въ своихъ промокшихъ сатиновыхъ уборахъ, плотно прилипшихъ къ ихъ тѣлу, бродили по сценѣ въ водѣ по колѣно, но продолжали свои аріи съ прежнимъ рвеніемъ и искусствомъ; скрипачи, помѣщавшіеся подъ настиломъ сцены, сквозь щели которой лилась на нихъ вода и холодными струйками стекала имъ на спину, давно принуждены были искать спасенія въ бѣгствѣ, а сухой и счастливый король сидѣлъ въ своей возвышенной ложѣ и апплодировалъ такъ, что перчатки его обратились въ лоскутья.

– Сильнѣе, – кричалъ король, – сильнѣе, выпустить весь громъ, открыть водопроводъ во всю! Повѣшу каждаго, кто только откроетъ зонтикъ!

Когда, наконецъ, эта буря, самая ужасная, самая естественная, какія только бывали когда-либо на сценѣ, кончилась, восторгъ короля дошелъ до послѣднихъ предѣловъ.

– Великолѣпно, восхитительно! – кричалъ онъ. – Бисъ! Повторить еще разъ!

Къ счастію, директору удалось уговорить короля отказаться отъ повторенія, при чемъ онъ доказывалъ, что труппа достаточно поощрена и осчастливлена уже тѣмъ, что его величество показалъ, что онъ не прочь отъ повторенія; утруждать же себя въ дѣйствительности слушаніемъ того же акта снова и поощрять этимъ тщеславіе труппы совершенно излишне.

Счастливы были тѣ артисты, которымъ по ходу пьесы въ слѣдующемъ актѣ пришлось явиться въ другомъ костюмѣ; они могли хоть переодѣться, остальные же такъ и остались въ теченіе всей пьесы мокрыми и представляли живописную, хотя и не совсѣмъ веселую группу. Декораціи всѣ погибли, опускные трапы набухли такъ, что не могли исполнять своего назначенія по крайней мѣрѣ цѣлую недѣлю, богатые костюмы полиняли и испортились. Вотъ какіе убытки, не говоря уже о массѣ меньшихъ, повлекла за собой эта замѣчательная буря. Замѣчательна при этомъ та умѣренность, которую проявилъ король, не настаивая на повтореніи. Будь на его мѣстѣ разнузданная, безразсудная американская публика, нѣтъ сомнѣнія, что она до тѣхъ бы поръ требовала повторенія, пока не утопила бы всѣхъ артистовъ.

ГЛАВА XI

Лѣтніе дни проходили для насъ въ Гейдельбергѣ очень пріятно. Мы пригласили опытнаго дрессировщика и подъ его руководствомъ старательно подготовляли свои ноги къ предполагаемому пѣшеходному путешествію. Мы были очень довольны успѣхами, достигнутыми нами въ изученіи нѣмецкаго языка, а еще больше успѣхами въ искусствахъ. Для изученія живописи и рисованія мы пользовались уроками лучшихъ художниковъ Германіи: Гаммерлинга, Фогеля, Шюллера, Дитца и Шумана. Гаммерлингъ преподавалъ намъ пейзажную живопись, Фогель рисованіе человѣческихъ фигуръ, у Мюллера мы учились жанру, а курсъ свой закончили у баталиста Дитца и мариниста Шумана. Всѣмъ своимъ успѣхомъ по части искусства я обязанъ именно этимъ художникамъ. Въ моей манерѣ писать отразилось вліяніе всѣхъ ихъ вмѣстѣ, но вмѣстѣ съ тѣмъ, какъ они сами говорили въ одинъ голосъ, проглядывало и нѣчто мое собственное. По ихъ словамъ, индивидуальность эта выражалась настолько рѣзко, что не было ни малѣйшей возможности смѣшать произведенія моей кисти съ картинами другихъ художниковъ. Такъ, если я рисовалъ собаку, самую простую, заурядную собаку, то во всю фигуру ея вкладывалъ нѣчто такое, что отличало ее отъ всѣхъ другихъ собакъ.

Какъ мнѣ не хотѣлось въ глубинѣ души повѣрить этимъ отзывамъ, но я все-таки сомнѣвался; я боялся, что похвалы эти объясняются гордостью и пристрастіемъ учителей къ своему ученику. И вотъ я рѣшилъ произвести пробу.

Тайно, скрываясь рѣшительно отъ всѣхъ, написалъ я свою большую картину «Иллюминованный Гейдельбергскій Замокъ» – мою первую значительную работу масляными красками, и вывѣсилъ ее безъ всякой подписи на выставкѣ изящныхъ искусствъ среди цѣлаго хаоса другихъ картинъ.

Къ моему величайшему удовольствію, я тотчасъ же былъ признанъ творцомъ этого произведенія. Цѣлый городъ сбѣжался посмотрѣть на нее, и даже пріѣзжали для этого изъ сосѣднихъ мѣстностей. Моя картина надѣлала шума на выставкѣ больше, чѣмъ всѣ остальныя взятыя вмѣстѣ. Но наибольшее удовлетвореніе доставляли мнѣ тѣ зрители, которые, никогда ранѣе не слыхавши про мою картину, тѣмъ не менѣе тотчасъ же, едва успѣвъ войти въ галлерею, привлекались ею, какъ магнитомъ и принимавшіе ее за произведеніе кисти Турнера.

Получивъ степень художника одновременно, мы открыли съ мистеромъ Гаррисомъ общую студію; нѣсколько времени мы ждали заказовъ, но когда увидѣли, что время проходитъ, а заказовъ нѣтъ, то рѣшили предпринять пѣшую прогулку. Послѣ продолжительныхъ споровъ мы остановились на путешествіи въ Гейльброннъ, слѣдуя вверхъ по теченію прекраснаго Неккара. Насколько намъ было извѣстно, никто еще не предупредилъ насъ на этой дорогѣ, хотя она и изобилуетъ развалинами замковъ и живописными скалами и пропастями; кромѣ того, мы разсчитывали собирать по пути различныя легенды, которыми Неккаръ богатъ не менѣе Рейна, съ тѣмъ преимуществомъ, что онѣ нигдѣ еще не напечатаны.

Въ книгахъ объ этой прекрасной мѣстности ничего не упоминается, а туристы пренебрегаютъ ею; словомъ, это была дѣвственная почва для литератора-піонера.

Тѣмъ временемъ заказанныя нами палки, простая дорожная одежда и прочные походные сапоги были изготовлены и принесены. Мистеръ X и молодой Z вызвались идти вмѣстѣ съ нами. Наканунѣ вечеромъ мы обошли съ прощальнымъ визитомъ своихъ друзей, послѣ чего отужинали съ ними въ гостинницѣ и легли спать пораньше, чтобы на другой день выступитъ въ походъ до свѣту и воспользоваться для ходьбы утренней прохладой.

Чуть свѣтъ мы были уже на ногахъ, чувствуя себя какъ-то особенно бодро и хорошо; весело закусивъ, мы тронулись въ путь и подъ лиственными аркадами Замковыхъ садовъ направились внизъ къ городу. Что это было за чудесное лѣтнее утро, какъ сильно благоухали цвѣты и какъ славно щебетали птички! Утро – это лучшая пора для ходьбы по лѣсамъ и горамъ.

Всѣ мы были одѣты одинаково: широкія съ опущенными полями шляпы предохраняли насъ отъ лучей солнца; сѣрые ранцы, голубыя шаровары, кожаныя гетры, плотно застегнутыя отъ ладыжки до самаго колѣна, и крѣпко зашнурованные грубые башмаки съ высокими задниками. У каждаго черезъ плечо висѣли бинокль, фляга и путеводитель, а въ рукахъ альпенштокь [4]4
  Alpenstock – длинная палка съ заостреннымъ желѣзнымъ концомъ, употребляемая альпійскими охотниками.


[Закрыть] и зонтикъ отъ солнца. Вокругъ тульи нашихъ шляпъ былъ обернутъ въ нѣсколько разъ тонкій бѣлый муслинъ, оба конца котораго спускались сзади на спину и развѣвались но вѣтру; уборъ этотъ заимствованъ съ Востока и употребляется туристами по всей Европѣ. Гаррисъ, кромѣ того, несъ еще съ собой маленькую, похожую на часы машинку, называемую «педометромъ» и служащую для счета шаговъ, съ цѣлью опредѣленія пройденнаго пѣшеходомъ пути. Всѣ встрѣчные прохожіе удивлялись нашему убранству и, провожая насъ глазами, посылали въ догонку сердечное: «Добрый путь!»

Когда мы спустились въ городъ, я предложилъ своимъ спутникамъ ѣхать поѣздомъ, который могъ подвезти насъ въ мѣстечко миль на пять не доѣзжая до Гейльбронна. Такъ какъ поѣздъ уже былъ готовъ къ отходу, то мы сейчасъ же вскочили въ вагонъ и въ отличнѣйшемъ настроеніи духа быстро понеслись по рельсамъ. Всѣ мы были согласны съ тѣмъ, что поступили очень умно, сѣвъ въ поѣздъ, такъ какъ идти обратно внизъ по теченію Неккара будетъ такъ же пріятно, какъ и вверхъ, и что дѣлать пѣшкомъ оба конца нѣтъ никакой надобности. Въ нашемъ отдѣленіи сидѣло нѣсколько нѣмцевъ и когда я завелъ интимный разговоръ, то Гаррисъ заерзалъ на своемъ мѣстѣ и, толкнувъ меня, сказалъ:

– Говорите но-нѣмецки. Эти нѣмцы могутъ вѣдь понимать и по-англійски.

Я послушался и былъ потомъ очень доволенъ, такъ какъ оказалось, что изъ всего этого общества не было никого, кто бы въ совершенствѣ не понималъ по-англійски. Замѣчательно, въ какомъ употребленіи нашъ языкъ въ Германіи.

Немного спустя нѣкоторые изъ публики вышли, а на мѣсто ихъ явился какой-то господинъ, повидимому, нѣмецъ, съ двумя молоденькими дочерьми. Съ одной изъ нихъ я нѣсколько разъ заговаривалъ по-нѣмецки, но безъ всякаго успѣха. Наконецъ она сказала: «Ich verstehe nur Dentsch und Englisch», или что-то подобное. Это значитъ: я понимаю только по-нѣмецки и по-англійски.

И дѣйствительно не только она сама, но и сестра ея и отецъ тоже говорили по-англійски и мы могли всласть поболтать съ ними, а говорить намъ хотѣлось съ ними обо всемъ, потому что они оказались премилымъ народомъ. Между прочимъ, они очень интересовались нашимъ костюмомъ, особенно альпенштоками, которыхъ никогда не видѣли прежде. Они говорили, что дорога по Неккару совершенно ровная и что намъ слѣдуетъ ѣхать въ Швейцарію или въ другую подобную гористую страну; затѣмъ они спрашивали, неужели мы не находимъ, что странствовать пѣшкомъ въ такую жаркую погоду тяжело. Мы отвѣчали, что нѣтъ.

Мы достигли Вимпфена, – по крайней мѣрѣ, я думаю, что это былъ Випфенъ, – около трехъ часовъ и вышли изъ вагона, нисколько не утомившись. Первымъ дѣломъ мы нашли порядочную гостинницу, гдѣ заказали обѣдъ и пиво, а сами отправились побродить по этому почтенному древнему городку. Онъ показался намъ весьма живописнымъ, скученнымъ, грязнымъ, но интереснымъ. Въ немъ есть весьма замѣчательные дома, которымъ уже около 500 лѣтъ, и древняя башня въ 115 ф. вышиною, построенная около десяти вѣковъ до нашего времени. Я сдѣлалъ съ нея маленькій набросокъ, который отдалъ потомъ бургомистру, копію же съ него сохраняю у себя.

Вблизи стариннаго собора, подъ крышей, стоятъ три каменные креста, покрытые мхомъ и изъѣденные непогодою, а на крестахъ высѣчены каменныя же человѣческія фигуры во весь ростъ. Оба разбойника одѣты въ причудливые придворные костюмы середины шестнадцатаго столѣтія, Спаситель же былъ обнаженъ за исключеніемъ повязки кругомъ бедеръ.

Мы обѣдали подъ тѣнью деревьевъ въ саду, принадлежащемъ къ гостинницѣ, откуда открывается видъ на Неккаръ; затѣмъ, покуривши, мы легли спать. Подкрѣпившись сномъ, около трехъ часовъ пополудни мы были уже на ногахъ и надѣвали свои доспѣхи. Когда мы, весело разговаривая, проходили городскія ворота, то насъ догнала крестьянская телѣга, въ половину нагруженная капустой и другими овощами, которую мы и наняли. Телѣга была запряжена маленькой коровой и еще меньшимъ осликомъ и двигалась очень медленно, но тѣмъ не менѣе еще до наступленія сумерекъ доставила насъ въ Гейльброннъ, до котораго было пять, а, быть можетъ, и всѣ семь миль.

Мы остановились въ той самой тавернѣ, въ которой 350 или 400 лѣтъ тому назадъ проживалъ знаменитый въ то время рыцарь-разбойникъ и славный боецъ Гётцъ фонъ-Берлихингенъ, когда онъ только-что вышелъ изъ заточенія въ Квадратной Башнѣ Гейльбронна. Мы съ Гаррисомъ заняли даже ту самую комнату, которую занималъ и онъ и отъ стѣнъ которой не облупились еще обои, современныя этому рыцарю. Мебель была рѣзная, стариннаго фасона и насчитывала не менѣе 400 лѣтъ; запахъ же, наполнявшій комнату, имѣлъ, вѣроятно, никакъ ужь не меньше 1000 лѣтъ. Въ одной изъ стѣнъ торчалъ желѣзный крюкъ, на который, по словамъ хозяина, ужасный Гётцъ имѣлъ обыкновеніе вѣшать свою желѣзную руку, когда онъ отвинчивалъ ее, ложась въ постель. Комната была очень велика, можно даже сказать безконечно велика, и помѣщалась въ первомъ этажѣ. По нашему она, собственно говоря, находилась во второмъ этажѣ, такъ какъ въ Европѣ дома строются на очень высокомъ фундаментѣ, но здѣсь это все-таки называютъ первымъ этажемъ, хотя бы пришлось измучиться, пока до него влѣзешь. Стѣны были оклеены обоями яркаго краснаго цвѣта съ большими золотыми фигурами; обои эти, сильно запачканныя отъ старости, покрывали и всѣ двери, которыя такъ плотно были пригнаны къ своимъ косякамъ, что когда дверь была затворена, то приходилось шарить по стѣнѣ руками, чтобы найти ее. Обману этому способствовало еще и то, что фигуры обой не обрывались около двери, но со стѣны прямо переходили на дверное полотнище. Въ углу помѣщалась печь, одно изъ тѣхъ громадныхъ, квадратныхъ, обложенныхъ бѣлыми кафлями сооруженій, которыя походятъ скорѣе на надгробный памятникъ и наводятъ васъ на мысль о смерти, когда вамъ слѣдуетъ наслаждаться вашимъ путешествіемъ. Окна выходили на маленькую аллею, за которой помѣщались конюшни, курятники и свиные хлѣва въ перемежку съ жилыми постройками. Въ комнатѣ по обыкновенію стояло двѣ постели, одна въ одномъ углу, другая въ противоположномъ, другъ отъ друга на разстояніи хорошаго выстрѣла изъ стариннаго одноствольнаго пистолета. Онѣ были такъ же узки, какъ и всякая другая нѣмецкая постель, и имѣли еще ту общую съ ними, ничѣмъ неисправимую особенность, что одѣяло съ нихъ спалзывало, едва вы начинали забываться сномъ.

Посрединѣ комнаты стоялъ круглый столъ, такой же величины, какъ у короля Артура; въ то время, какъ мы собирались идти въ городъ, чтобы посмотрѣть знаменитые башенные часы городской ратуши, на столѣ этомъ слуга началъ накрывать скатерть и дѣлать другія приготовленія къ заказанному нами обѣду.

ГЛАВА XII

Rathhaus или ратуша оказалась однимъ изъ своеобразнѣйшихъ и живописнѣйшихъ образчиковъ средневѣковой архитектуры. Входъ въ нее устроенъ въ видѣ обширнаго портика, въ который ведетъ каменная лѣстница, обнесенная массивными перилами и украшенная заржавѣвшими желѣзными натуральной величины фигурами рыцарей въ полномъ вооруженіи. Часы, помѣщающіеся на фронтонѣ зданія, весьма замѣчательны и занимаютъ немало мѣста. Каждый часъ на нихъ отбивается позолоченнымъ ангеломъ на большомъ колоколѣ при помощи молота, по окончаніи боя большая въ ростъ человѣка фигура Времени поднимаетъ песочные часы и перевертываетъ ихъ; затѣмъ выступаютъ два золотыхъ барана и начинаютъ бодаться, а золоченый пѣтухъ размахиваетъ крыльями. Но главными фигурами являются два большихъ ангела, стоящіе по обѣ стороны циферблата съ длинными трубами у рта; хотя намъ говорили, что изъ этихъ трубъ они издаютъ мелодическіе звуки по истеченіи каждаго часа, но для насъ они не трубили. Позднѣе мы слышали, что они трубятъ только ночью, когда городъ затихаетъ.

Въ самой ратушѣ вдоль стѣнъ виситъ множество громадныхъ кабаньихъ головъ, препарированныхъ и утвержденныхъ въ медальоны, подъ каждою головою помѣщена надпись, гласящая объ имени охотника, убившаго кабана и о томъ, сколько столѣтій прошло со времени этого событія. Одно изъ помѣщеній зданія посвящено древнимъ архивамъ. Здѣсь намъ показали массу весьма древнихъ документовъ, нѣкоторые изъ нихъ были подписаны папою, иные Тилли и другими знаменитыми полководцами, а одно письмо было даже подписано самимъ Гётцъ фонъ-Берлихингеномъ и помѣчено 1519 годомъ въ Гейльброннѣ, т. е. относится къ тому времени, когда онъ только-что вышелъ изъ своего заключенія въ Квадратной Башнѣ.

Этотъ знаменитый рыцарь-разбойникъ, какъ оказывается, былъ искренно и глубоко религіознымъ человѣкомъ, онъ былъ гостепріименъ, сострадателенъ къ бѣднымъ, безстрашенъ въ бою, предпріимчивъ, – словомъ, представлялъ энергичный и великодушный характеръ. Мелкими обидами и оскорбленіями онъ пренебрегалъ, а большія скоро забывалъ и прощалъ, конечно, отколотивъ предварительно на славу своего обидчика, что рисуетъ его, какъ человѣка не злопамятнаго, качество рѣдкое въ тѣ грубыя времена. Онъ всегда былъ готовъ вступиться за бѣдняка и рисковать изъ-за него своей шеей. Простой народъ говоритъ о немъ съ любовью и въ многочисленныхъ балладахъ и легендахъ до сего времени чтитъ его память. Гётцъ имѣлъ обыкновеніе выходить по временамъ на большую дорогу и грабить богатыхъ путниковъ, иногда же изъ своего укрѣпленнаго замка, стоящаго на холмѣ на берегу Неккара, онъ дѣлалъ набѣги на транспорты и проѣзжающихъ съ товарами купцовъ. Въ своихъ мемуарахъ онъ набожно воздаетъ хвалу Подателю всѣхъ благъ за то, что Онъ не забываетъ его въ нуждахъ и предаетъ ему въ руки именно тѣ товары, какіе ему въ данный моментъ болѣе всего требуются. Онъ былъ завзятый рубака и въ сраженіи находилъ высшее удовольствіе. При штурмѣ одной изъ крѣпостей Баваріи ему оторвало ядромъ правую руку, когда ему было едва 23 года; при этомъ онъ былъ такъ увлеченъ боемъ, что не сразу замѣтилъ свою потерю. Онъ говорилъ потомъ, что желѣзная рука, которую ему сдѣлали взамѣнъ оторванной, и съ которой онъ жилъ еще цѣлыхъ 50 лѣтъ, служитъ ему въ битвѣ такъ же хорошо, какъ и природная. Я былъ очень доволенъ увидѣть факсимиле письма, написаннаго этимъ славнымъ, старымъ нѣмецкимъ Робинъ-Гудомъ, хотя и не могъ прочитать его. Гётцъ искуснѣе владѣлъ своимъ мечемъ, нежели перомъ.

Мы прошли внизъ по теченію рѣки, чтобы взглянуть на Квадратную Башню. Это весьма почтенная и солидная постройка безъ всякихъ украшеній. Вблизи земли въ ней незамѣтно никакихъ отверстій. Вѣроятно, въ нее входили при помощи какихъ-нибудь лѣстницъ.

Затѣмъ мы посѣтили еще главную церковь, любопытное старинное зданіе съ колокольней, имѣющей видъ башни, и украшенной различными причудливыми фигурами. Внутренность стѣнъ церкви была увѣшана большими мѣдными досками съ выгравированными надписями, прославляющими заслуги знаменитыхъ мужей Гейльбронна, жившихъ за два или за три столѣтія до нашего времени. На тѣхъ же доскахъ довольно грубо были изображены портреты какъ самихъ знаменитостей, такъ и всѣхъ членовъ ихъ семействъ, разодѣтыхъ въ причудливые костюмы того времени. На всѣхъ этихъ картинахъ глава семейства сидитъ на первомъ планѣ, а надъ нимъ вытягивается цѣлый рядъ постепенно уменьшающихся по величинѣ сыновей его; напротивъ сидятъ супруга, а надъ нею соотвѣтственный рядъ пропорціонально уменьшающихся дочерей. Всѣ семейства очень велики, но перспектива плоха.

Затѣмъ мы наняли шарабанъ съ лошадью, которая, повидимому, служила еще Гётцу фонъ-Берлихингену и отправились за нѣсколько миль за городъ, чтобы посѣтить мѣсто, извѣстное подъ именемъ Weibertreu, что, какъ я полагаю, значитъ «Вѣрность Женъ». Тамъ стоятъ развалины средневѣковаго феодальнаго замка. Пріѣхавши на мѣсто, мы увидѣли, что замокъ расположенъ на вершинѣ круглаго холма, высотою около 200 футовъ и довольно крутого. Солнце пекло невыносимо, и поэтому, несмотря на то, что мѣстоположеніе было красивое и сильно понравилось намъ, мы все-таки рѣшили не взлѣзать наверхъ, а, принявши всѣ разсказы на вѣру, ограничиться осмотромъ его издалека, пользуясь временемъ, пока привязанная къ оградѣ лошадь немного отдохнетъ. Къ тому же самое мѣсто и не имѣло для насъ особаго интереса; насъ больше привлекала связанная съ нимъ легенда, которая очень намъ понравилась; вотъ она:

«Однажды въ средніе вѣка два молодыхъ герцога, братья, въ одной изъ войнъ оказались въ противоположныхъ лагеряхъ; одинъ дрался за императора, другой противъ него. Замокъ и деревня на вершинѣ холма, о которыхъ я только-что говорилъ, принадлежали одному изъ братьевъ. Во время его отсутствія пришелъ съ своими рыцарями и солдатами другой братъ и осадилъ замокъ. Осада тянулась долго и была трудная, потому что осажденные защищались упорно и отчаянно. Наконецъ, запасы у нихъ истощились, и въ крѣпости началъ свирѣпствовать голодъ, отъ котораго они терпѣли больше, нежели отъ снарядовъ врага. Наконецъ, осажденные начали поддаваться и изъявили согласіе на сдачу, если условія не будутъ жестоки. Но герцогъ-начальникъ былъ сильно озлобленъ долгимъ сопротивленіемъ противника, и объявилъ, что пощадитъ только женщинъ и дѣтей. Мужчины же всѣ, безъ исключенія, должны погибнуть отъ меча, а имущество разграблено и уничтожено. Тогда къ нему явилась изъ замка какая-то женщина и умоляла пощадить жизнь ея мужа.

«– Нѣтъ, – отвѣчалъ герцогъ, – ни одинъ изъ нихъ не выйдетъ отсюда живымъ; вы сами съ своими дѣтьми отправитесь въ изгнаніе, но чтобы вы не умерли съ голоду, я окажу вамъ милость и позволю каждой изъ васъ взять столько наиболѣе для васъ драгоцѣннаго, сколько вы въ состояніи будете снести на себѣ».

«Когда отворились ворота крѣпоcти, то изъ нихъ показалась цѣлая процессія женщинъ, несшихъ на плечахъ своихъ мужей. Осаждающіе, пришедшіе въ ярость отъ такой штуки, хотѣли сейчасъ же умертвить всѣхъ мужчинъ, но имъ помѣшалъ самъ герцогъ, который сказалъ:

„– Нѣтъ, спрячьте свои мечи, слово герцога не можетъ быть нарушено“.

Когда мы возвратились въ гостинницу, то круглый столъ короля Артура былъ уже готовъ и накрытъ бѣлою скатертью, а старшій лакей съ своимъ помощникомъ, одѣтые во фраки съ бѣлыми галстухами, тотчасъ же подали супъ и горячее блюдо.

Мистеръ X. самъ заказывалъ обѣдъ и, когда на столъ появилось вино, онъ взялъ бутылку, посмотрѣлъ на этикетъ и, повернувшись къ важному, меланхолическаго и, если можно такъ выразиться, похоронно-торжественнаго вида, главному лакею, замѣтилъ, что это совсѣмъ не то вино, какого онъ требовалъ. Главный лакей въ свою очередь взялъ бутылку, окинулъ ее своимъ грустнымъ взглядомъ, и отвѣтилъ:

– Правда; прошу извинить меня. – Затѣмъ, повернувшись въ своему подчиненному, онъ тихо сказалъ:

– Принеси другую этикетку.

Тѣмъ временемъ онъ снялъ съ бутылки прежній ярлыкъ и отложилъ его въ сторону, при чемъ мы замѣтили, что онъ былъ только-что наклеенъ, такъ какъ даже клей на немъ не успѣлъ засохнуть. Когда новый ярлыкъ былъ принесенъ, то лакей тотчасъ же его и наклеилъ на прежнюю бутылку; такимъ образомъ французское вино претворилось, согласно нашему желанію, въ нѣмецкое, а главный лакей, поставивъ бутылку на столъ, спокойно занялся другимъ дѣломъ съ такимъ видомъ, который ясно показывалъ, что совершонное имъ передъ нашими глазами чудо не составляетъ для него ничего особеннаго.

Мистеръ X. сознался, что хотя онъ и раньше зналъ, что изъ Европы вывозятся каждый годъ цѣлыя тысячи ярлыковъ въ Америку, гдѣ продавцы легко и безъ особыхъ издержекъ приготовляютъ съ ихъ помощью для своихъ потребителей самые разнообразные сорта иностранныхъ винъ, но что здѣшній народъ до того честенъ, что производитъ этого рода чудеса на глазахъ публики – этого онъ не могъ и подозрѣвать.

Послѣ обѣда мы отправились погулять по городу и нашли, что онъ одинаково интересенъ какъ днемъ, такъ и при лунномъ освѣщеніи. Улицы очень узки, очень плохо вымощены и безъ всякаго слѣда тротуаровъ и фонарей. Дома очень стары, считаютъ свой возрастъ цѣлыми столѣтіями и настолько велики, что каждый годится подъ гостинницу; каждый слѣдующій этажъ выступаетъ со всѣхъ сторонъ надъ нижележащимъ, такъ что дома постоянно расширяются кверху. Длинные ряды освѣщенныхъ оконъ съ очень мелкимъ переплетомъ, за которымъ виднѣются занавѣсы изъ тюля съ вытканными узорами, и стоящіе снаружи вазы съ комнатными растеніями составляютъ довольно пріятную картину. Луна свѣтила ярко и тѣни ложились очень рѣзко. Ничего не можетъ быть живописнѣе этихъ кривыхъ улицъ съ ихъ двумя рядами высокихъ и острыхъ кровельныхъ шпицовъ, далеко выступающихъ надъ зданіями, и какъ будто вступившихъ въ дружескую между собою бесѣду, и этой толпы народа, то исчезающаго въ тѣни, то появляющагося въ полосѣ луннаго свѣта. Все населеніе городка было на улицѣ; всѣ болтали, пѣли, рѣзвились или же въ самыхъ разнообразныхъ, лѣнивыхъ позахъ сидѣли группами у дверей домовъ.

На одной изъ улицъ находится какое-то общественное зданіе съ оградой вокругъ, изъ толстой заржавленной цѣпи, которая продѣта въ отверстія столбовъ и образуетъ между ними нѣчто вродѣ ряда качелей. Мостовая въ этомъ мѣстѣ сдѣлана изъ тяжелыхъ каменныхъ плитъ. Ватага босоногихъ ребятишекъ, освѣщенныхъ яркимъ свѣтомъ луны, весело и шумно качалась на этой даровой качели. Они были не первыми, которые развлекались на этомъ мѣстѣ; даже пра-пра-дѣды ихъ, играя на этихъ цѣпяхъ мальчишками, не были первыми. Босыя ноги, бѣгая по каменнымъ плитамъ, вытерли ихъ на глубину нѣсколькихъ дюймовъ, для чего было необходимо, чтобы на этихъ заржавленныхъ цѣпяхъ качалось въ свое время не мало поколѣній. Въ городѣ вездѣ вы найдете мохъ и плѣсень, указывающіе на древность этого города, но ничто другое, по моему мнѣнію, не даетъ вамъ такого нагляднаго, осязательнаго понятія о возрастѣ Гейльбронна, какъ эти углубленія, выдолбленныя ногами на камняхъ мостовой.