Текст книги "Прогулка заграницей"

Автор книги: Марк Твен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 30 страниц)

За нѣсколько недѣль передъ поѣздкой въ Италію я сталъ собирать о ней отъ туристовъ свѣдѣнія. Всѣ спрошенные утверждали въ одинъ голосъ, что итальянцы страшные обманщики и что съ ними надо держать ухо остро. Однажды вечеромъ я прогуливался по Турину и въ одномъ изъ большихъ скверовъ натолкнулся на уличный театръ, гдѣ показывали полишинеля. Публика состояла изъ 12-ти или 15-ти человѣкъ. Весь театръ былъ не болѣе гроба, поставленнаго стоймя, верхняя часть его была открыта и представляла сцену, для которой большой носовой платокъ отлично бы могъ сыграть роль занавѣса; ламповые огни представлялись парою огарковъ въ одинъ дюймъ длины; на сценѣ вертѣлось нѣсколько манекеновъ величиною въ обыкновенную куклу; они говорили другъ передъ другомъ длинныя рѣчи, отчаянно жестикулировали, а передъ уходомъ со сцены обязательно вступали въ драку. Куклы приводились въ движеніе помощью нитокъ и притомъ довольно-таки грубовато, такъ что зритель видѣлъ не только нитки, но и бурую руку, управлявшую ими; въ довершеніе всего всѣ актеры и актрисы говорили одинаковымъ голосомъ. Публика стояла передъ театромъ и, казалось, искренно восхищалась представленіемъ.

По окончаніи спектакля къ намъ направился мальчикъ съ небольшимъ мѣднымъ тазикомъ въ рукахъ для сбора пожертвованій. Не зная, сколько дать ему, я рѣшилъ, что положу столько же, сколько положатъ другіе. Къ несчастію, передо мной были всего двое, да и тѣ не рѣшили моего затрудненія, такъ какъ не дали ничего. Итальянскихъ монетъ у меня не было, и я положилъ маленькую швейцарскую монетку центовъ около десяти. Кончивши сборъ, мальчикъ высыпалъ его на сцену; послѣ весьма оживленнаго разговора съ невидимымъ хозяиномъ театра онъ направился снова въ толпу, чтобы, какъ мнѣ казалось, разыскать меня. Первое, что мнѣ пришло въ голову, это улизнуть поскорѣе, но потомъ я раздумалъ; нѣтъ, я останусь и дамъ отпоръ нахальству, въ чемъ бы оно не выразилось. Мальчикъ подошелъ ко мнѣ, подалъ довольно смѣло монетку и что-то сказалъ. Я, конечно, ничего не понялъ, но предположилъ, что онъ требуетъ итальянскихъ денегъ. Около насъ столпились любопытные. Я былъ разсерженъ и сказалъ – по-англійски, конечно.

– Знаю, что это швейцарская монета, но вамъ придется довольствоваться ею или ничѣмъ; другихъ у меня нѣтъ.

Пытаясь всунуть мнѣ въ руку монету, онъ снова заговорилъ. Я отнялъ руку и отвѣтилъ:

– Нѣтъ, мой милый. Знаю я, что вы за народъ. Тебѣ не удастся меня одурачить. Очень сожалѣю, что тебѣ придется заплатить за размѣнъ монеты, но перемѣнить ее не могу. Вѣдь я видѣлъ, что другіе и ничего тебѣ не дали. Имъ-то ты ничего не говоришь, а ко мнѣ пристаешь, думая, что если я иностранецъ, такъ съ меня нахальствомъ можно взять, что угодно. На этотъ разъ ты ошибся – бери эту швейцарскую монету или же останешься не при чемъ!

Мальчикъ, смущенный и удивленный, стоялъ передо мною съ монетой въ рукѣ; конечно, онъ не понялъ ни слова, Тогда ко мнѣ обратился какой-то итальянецъ, говорившій по-англійски:

– Вы не такъ поняли мальчика. Онъ ничего не требуетъ отъ васъ. Онъ просто думалъ, что вы дали ему такую большую монету по ошибкѣ, и поэтому поспѣшилъ разыскать васъ, чтобы возвратить деньги, прежде чѣмъ вы скроетесь или увидите свою ошибку. Возьмите ее обратно и дайте ему пенни – дѣло и будетъ улажено.

Вѣроятно, я покраснѣлъ; по крайней мѣрѣ, было отъ чего. Пользуясь переводчикомъ, я попросилъ у мальчика извиненія, но взять назадъ десять центовъ я благородно отказался. Я сказалъ, что привыкъ тратить большія суммы такимъ образомъ – такой ужь у меня характеръ. Затѣмъ я удалился, обогащенный свѣдѣніемъ, что итальянцы, имѣющіе соприкосновеніе къ сценѣ, не могутъ быть названы обманщиками.

Эпизодъ этотъ съ театромъ напомнилъ мнѣ мрачную страницу изъ моей жизни. Однажды мнѣ пришлось ограбить на четыре доллара старую, слѣпую нищую, да еще въ церкви. Въ го время я путешествовалъ заграницей вмѣстѣ съ простофилями, и судно наше пришло въ Одессу – одинъ изъ русскихъ портовъ. Вмѣстѣ съ другими вышелъ на берегъ и я, чтобы осмотрѣть городъ. Отдѣлившись отъ общества, я сталъ одинъ бродить по улицамъ, пока, далеко уже за полдень, не очутился передъ греческой церковью, куда и зашелъ изъ любопытства. Я уже собирался уходить, какъ вдругъ замѣтилъ двухъ сморщенныхъ старухъ, стоявшихъ прямо и неподвижно у стѣны. неподалеку отъ входныхъ дверей, протягивавшихъ свои темныя ладони за милостыней. Я далъ какую-то монету ближайшей и прошелъ мимо. Сдѣлавши на улицѣ ярдовъ, быть можетъ, съ пятьдесятъ, я вспомнилъ, что мнѣ придется всю ночь провести на берегу, такъ какъ я слышалъ, что по какимъ-то причинамъ судно наше должно уйти изъ Одеесы въ четыре часа дня и вернется не ранѣе утра. Часы показывали немного болѣе четырехъ. Въ моемъ карманѣ было всего двѣ монеты почти одинаковой величины, но весьма различной цѣнности – одинъ французскій золотой въ четыре доллара, другая турецкая монета въ два съ половиной цента. Съ ужаснымъ предчувствіемъ я опускаю въ карманъ руку и вынимаю, конечно, турецкія два пенни!

Вотъ такъ положеніе. Въ гостинницѣ требуютъ плату впередъ, – бродить по улицамъ всю ночь, такъ, пожалуй, еще арестуютъ, какъ подозрительнаго бродягу. Оставался только одинъ выходъ изъ затруднительнаго положенія – и вотъ я снова спѣшу въ церковь. Войдя тихонько, я увидѣлъ, что старухи стоятъ попрежнему, а на ладони ближайшей ко мнѣ лежитъ мой золотой. Обрадовавшись, я сталъ тихонько подходить держа свой турецкій пенни на готовѣ. На душѣ у меня было ужасно скверно, тѣмъ не менѣе, я уже протянулъ руку, чтобы произвести гнусную замѣну, какъ вдругъ услышалъ за собой кашель. Я отскочилъ, какъ пойманный, и стоялъ, дрожа все время, пока испугавшій меня человѣкъ не вышелъ изъ-за притвора.

Я провелъ цѣлый годъ, въ попыткахъ украсть эту монету; я хочу сказать, что мнѣ казалось, будто прошелъ цѣлый годъ, въ дѣйствительности же, конечно, прошло гораздо меньше времени. Молящіеся входили и уходили; одновременно въ церкви оставалось не болѣе трехъ человѣкъ, но и этого для меня было много. Всякій разъ, какъ только я собирался совершить преступленіе, кто-нибудь или входилъ, или выходилъ, словомъ, мѣшали мнѣ; наконецъ, счастье мнѣ улыбнулось; выдалась минута, что въ церкви никого, кромѣ двухъ нищихъ и меня, не было. Моментально я взялъ съ ладони бѣдной нищей золотой и вмѣсто него положилъ свою турецкую монету. Бѣдняжка, она бормотала благодарности – это уязвило меня прямо въ сердце. Затѣмъ я поспѣшно вышелъ изъ церкви, но и тутъ, отойдя чуть не на милю разстоянія, я поминутно оборачивался, чтобы посмотрѣть, нѣтъ ли за мною погони.

Случай этотъ имѣлъ для меня неоцѣнимыя послѣдствія, такъ какъ я тогда же далъ себѣ слово, что во всю свою жизнь никогда больше не буду грабить по церквамъ слѣпыхъ нищенокъ, и я до сихъ поръ вѣренъ своей клятвѣ. Лучшіе уроки нравственности тѣ, которые мы почерпаемъ не изъ книжекъ, а прямо изъ жизни.

ГЛАВА XVIII

Въ Миланѣ большую часть времени мы провели въ громадной, прекрасной Аркадѣ или Галлереѣ, или какъ ее тамъ зовутъ иначе. Ряды новыхъ, обширныхъ и роскошныхъ зданій, богато декорированныхъ и украшенныхъ статуями, широкія улицы или проходы, крытые высоко надъ землею стеклянною крышею, между этими зданіями мостовая изъ гладкихъ и разноцвѣтныхъ мраморныхъ плитъ, образующихъ изящный узоръ, маленькіе столики повсюду на этихъ мраморныхъ улицахъ, публика, сидящая за столиками, занятая ѣдою, куреньемъ; толпы гуляющихъ, вотъ что называется здѣсь Аркадою. Я бы не отказался здѣсь жить постоянно. Окна роскошныхъ ресторановъ были отперты настежь, такъ что посѣтитель, закусывая, могъ наблюдать все происходящее на улицахъ.

Мы блуждали по всему городу и развлекались всѣмъ, что только попадалось намъ на улицахъ. Такъ мы попробовали разъ проѣхаться въ омнибусѣ; такъ какъ я не говорю по-итальянски, и поэтому не могъ спросить, сколько стоитъ проѣздъ, то я и протянулъ кондуктору нѣсколько мѣдныхъ монетъ, изъ которыхъ онъ взялъ только двѣ и сейчасъ же показалъ намъ таксу, чтобы мы могли убѣдиться, что онъ взялъ только положенное. Такимъ образомъ мнѣ пришлось отмѣтить фактъ, что кондуктора итальянскихъ омнибусовъ также не мошенники.

Вскорѣ мнѣ пришлось быть свидѣтелемъ новаго проявленія честности итальянцевъ. Около собора стояла продавщица куколъ и дѣтскихъ вѣеровъ. Къ ней подошли два ребенка, повидимому, американцы и, купивъ нѣсколько вѣеровъ, дали ей франкъ и три мѣдныхъ монеты и собирались уже уйти, но старуха вернула ихъ и подала франкъ и одну изъ мѣдныхъ монетъ обратно. Ясно, что итальянцы, имѣющіе отношеніе къ сценѣ, омнибусамъ и торговлѣ игрушками не могутъ быть названы обманщиками.

Въ лавкахъ запасъ товара очень незначителенъ. Въ вестибюлѣ какой-то норы, повидимому, имѣвшей претензію быть магазиномъ готоваго платья, стояло восемь или десять деревянныхъ манекеновъ, одѣтыхъ въ шерстяные рабочіе костюмы, изъ которыхъ на каждомъ былъ пришпиленъ билетикъ съ обозначеніемъ цѣны. Одинъ изъ этихъ костюмовъ стоилъ сорокъ пять франковъ (девять долларовъ). Войдя въ лавку, Гаррисъ сказалъ, что желаетъ купить подобный костюмъ. Оказалось, что нѣтъ ничего легче. Старикъ продавецъ снялъ костюмъ съ манекена, почистилъ его щеткой, встряхнулъ и вслѣдъ отослать его въ гостинницу. Онъ объяснилъ намъ, что не держитъ въ лавкѣ двухъ одинаковыхъ костюмовъ одновременно, но тотчасъ же изготовляетъ новый, если понадобится одѣть какого-нибудь изъ его манекеновъ за-ново.

Въ другомъ мѣстѣ мы натолкнулись на шесть человѣкъ итальянцевъ, о чемъ-то жестоко спорящихъ. Они яростно прыгали другъ передъ другомъ, жестикулировали головами, руками, ногами, всѣмъ своимъ тѣломъ, наконецъ, внезапно они кинулись другъ на друга, какъ бы въ порывѣ странной ярости и потрясали кулаками передъ самымъ носомъ своихъ противниковъ. Мы потеряли цѣлыхъ полчаса времени, ожидая, что вотъ-вотъ понадобится наша помощь, чтобы отнести убитаго, а они кончили тѣмъ, что упали другъ другу въ объятія, чѣмъ и закончилась вся ссора. Эпизодъ былъ интересный, но знай мы, что ничего изъ этого кромѣ примиренія не выйдетъ, мы не стали бы терять столько времени. Наблюденіе готово – ссорящіеся итальянцы обманываютъ зрителя.

Вскорѣ затѣмъ, насъ постигло другое разочарованіе. Увидѣвъ большую толпу народа, въ высшей степени чѣмъ-то заинтересованнаго, мы тоже вмѣшались въ нее. Въ центрѣ ея стоялъ какой-то дѣтина, отчаянно тараторившій и жестикулировавшій надъ ящикомъ, стоявшимъ на землѣ и покрытымъ обрывкомъ стараго одѣяла. Ежеминутно онъ наклонялся и самыми кончиками пальцевъ брался за уголъ этого одѣяла, какъ будто бы съ цѣлью показать, что тамъ не скрывается никакого обмана – и говорилъ, говорилъ, не переставая; и всякій разъ, какъ и я разсчитывалъ, что вотъ-вотъ, онъ сдернетъ это одѣяло и покажетъ намъ какой-нибудь фокусъ, онъ опускалъ одѣяло и выпрямлялся, не переставая работать языкомъ. Однако же, онъ открылъ, наконецъ, ящикъ, вынулъ оттуда ложку съ какою-то жидкостью, и протянулъ ее къ зрителямъ, чтобы показать, что никакихъ приспособленій у него тамъ нѣтъ, при чемъ языкъ у него заходилъ еще сильнѣе. Я не сомнѣвался, что онъ зажжетъ эту жидкость и затѣмъ проглотитъ ее, что меня чрезвычайно заинтересовало, но этотъ обманщикъ кончилъ тѣмъ, что подсыпалъ въ жидкость какого-то порошку и принялся полировать ложку! Затѣмъ онъ поднялъ ее надъ головою, при чемъ физіономія его выражала такое торжество, какъ будто бы онъ совершилъ какое-нибудь необычайное чудо. Толпа восторженно заапплодировала, и я подумалъ, что исторія, пожалуй, права, утверждая, что эти дѣти Юга такъ легко подаются увлеченію.

Мы съ наслажденіемъ провели около часу въ величественномъ соборѣ. Изъ высокихъ оконъ зданія, прорѣзая торжественный сумракъ, падали разноцвѣтныя косыя полосы свѣта и ложились яркими пятнами то на колонну, то на картину, то на преклоненную фигуру молящагося. Органъ гремѣлъ, кадила мелькали, на отдаленномъ алтарѣ сверкали свѣчи, а за алтаремъ въ молчаніи двигались въ облаченіяхъ священнослужители. Зрѣлище было торжественное, отгоняющее суетныя мысли и настраивающее душу на молитвенный ладъ. Въ разстояніи ярда или двухъ отъ меня остановилась молодая американка и, устремивъ свои глаза на мягкіе огни далекаго алтаря, молитвенно склонила на мгновеніе голову; затѣмъ выпрямилась, ловко подбросила каблукомъ свой трэнъ и, подобравъ его рукою, бодро зашагала къ выходу.

Мы посѣтили картинныя галлереи и другія обычныя «достопримѣчательности» Милана, не потому, чтобы я хотѣлъ снова описывать ихъ, а затѣмъ, чтобы знать, научился ли я чему-нибудь за двѣнадцать лѣтъ. Позднѣе, съ тою же цѣлью я посѣтилъ большія галлереи Рима и Флоренціи. Оказалось, что кое-чему я за это время научился. Прежде, когда я писалъ о старыхъ мастерахъ, я утверждалъ, что копіи лучше оригиналовъ. Это было громадною ошибкою. Старые мастера попрежнему не нравятся мнѣ, но теперь я нахожу, что они представляютъ поразительный контрастъ съ копіями. По отношенію къ оригиналу копіи то же, что новенькія, но безцвѣтныя и аляповатыя восковыя фигуры по сравненію съ настоящими живыми мужчинами и женщинами, которыхъ они имѣютъ претензію изображать. Въ старинныхъ картинахъ заключается какое-то богатство и мягкость красокъ и тоновъ, что производитъ то же впечатлѣніе на глазъ, какое смягченный отдаленный звукъ производитъ на ухо. Эти-то именно качества, которыхъ недостаетъ въ современныхъ копіяхъ и достигнуть которыхъ наши живописцы не могутъ даже надѣяться, и составляютъ главнѣйшее достоинство старинной живописи. Всѣ артисты, съ которыми мнѣ приходилось говорить, единогласно утверждаютъ, что эти богатство, мягкость и великолѣпіе красокъ въ старинной живописи зависятъ отъ времени. Но тогда зачѣмъ же поклоняться старому мастеру, который ничуть не виноватъ въ этомъ? Почему же не преклоняются тогда передъ старымъ временемъ, которое произвело всѣ эти достоинства? Быть можетъ, старинная живопись, пока время не смягчило красокъ, была не болѣе какъ грубая мазня, рѣжущая глазъ.

Въ разговорѣ съ однимъ художникомъ въ Венеціи я спросилъ, между прочимъ:

– Скажите, пожалуйста, что такое особенное находятъ у старинныхъ мастеровъ? Я былъ въ палаццо Дожей и видѣлъ цѣлыя акры плохого рисунка, весьма скверной перспективы и совсѣмъ невѣрныхъ пропорцій. Собаки у Поля Веронеза совсѣмъ не похожи на собакъ, а лошади – это какіе-то пузыри на четырехъ ногахъ; на одной фигурѣ правая нога у человѣка помѣщена на лѣвой сторонѣ его тѣла; на одной большой картинѣ, гдѣ императоръ (Барбаросса?) изображенъ распростертымъ передъ папою, три человѣческія фигуры на переднемъ планѣ имѣютъ не менѣе 30-ти футъ высоты, если судить до величинѣ маленькаго мальчика, стоящаго на колѣняхъ какъ разъ посрединѣ передняго плана; принимая тотъ же масштабъ, ростъ папы равенъ семи футамъ, такъ что Дожъ кажется передъ нимъ какимъ-то карликомъ не болѣе 4-хъ футовъ ростомъ.

– Да, – отвѣтилъ живописецъ, – рисунокъ старыхъ мастеровъ зачастую плохъ, такъ какъ они не обращали вниманія на мелкія детали. И тѣмъ не менѣе, несмотря на плохой рисунокъ, плохую перспективу и невѣрныя пропорціи, несмотря на сюжеты, которые въ настоящее время не такъ интересны для зрителя, какъ триста лѣтъ назадъ, въ картинахъ ихъ замѣчается что-то божественное – нѣчто такое, что стоитъ выше и внѣ искусства настоящаго времени, что-то такое, что привело бы въ отчаяніе всѣхъ художниковъ, если бы они не знали, что достигнуть этого у нихъ нѣтъ даже надежды, и что поэтому не стоитъ и мучиться надъ достиженіемъ невозможнаго.

Вотъ его подлинныя слова, а говорилъ онъ то, въ чемъ былъ убѣжденъ, или, скорѣе, то, что чувствовалъ.

Логическое мышленіе, въ особенности безъ пособія спеціальныхъ знаній, въ данномъ случаѣ не можетъ помочь изслѣдователю. Заключеніе, къ которому оно неминуемо приведетъ его, въ глазахъ художниковъ покажется совершенно нелогичнымъ. Именно: плохой рисунокъ, невѣрныя пропорціи, плохая перспектива, пренебреженіе къ соотвѣтствію деталей, краски, богатство и красота которыхъ обусловлена только временемъ, а не искусствомъ художника – вотъ элементы, изъ которыхъ состоитъ старинная живопись; отсюда слѣдуетъ заключеніе, что старый мастеръ – весьма плохой живописецъ, что старый мастеръ вовсе даже не старый мастеръ, а только старый подмастерье. Вашъ пріятель художникъ соглашается съ вашими посылками, но опровергаетъ вытекающее изъ нихъ умозаключеніе; онъ попрежнему будетъ твердить, что, несмотря на безчисленное множество всѣми признанныхъ недостатковъ въ произведеніи стараго мастера, все же есть что-то божественное и недосягаемое и что въ противномъ не убѣдятъ его никакія разсужденія и доказательства.

И я понимаю это. Есть женщины, въ лицѣ которыхъ для людей знающихъ ихъ близко есть какое-то невыразимое очарованіе; посторонній человѣкъ, который будетъ пытаться составить о нихъ себѣ мнѣніе путемъ строгаго сужденія, непремѣнно отвергнетъ ихъ красоту. Глядя на такую женщину, онъ скажетъ: «Подбородокъ у ней слишкомъ коротокъ, этотъ носъ черезчуръ длиненъ, этотъ лобъ очень высокъ, волосы рыжіе, цвѣтъ лица блѣденъ, а члены не пропорціональны; слѣдовательно, женщина некрасива». Но близкій знакомый ея можетъ на это отвѣтить слѣдующее, и будетъ вполнѣ правъ: «Посылки ваши вполнѣ правильны, ваша логика безукоризненна, но заключеніе тѣмъ не менѣе ошибочно; она – старый мастеръ, она – прекрасна, но только для тѣхъ, кто ее знаетъ; это есть красота, которая не можетъ быть формулирована, но тѣмъ не менѣе она существуетъ!»

На этотъ разъ я съ большимъ удовольствіемъ разсматривалъ творенія старыхъ мастеровъ, нежели раньше въ первыя мои посѣщенія Европы. Однако же, я былъ спокоенъ попрежнему и не чувствовалъ особаго восхищенія. Во время прежняго моего пребыванія въ Венеціи, я полагалъ, что тамъ не найдется ни одной картины, которая бы затронула меня; но въ этотъ разъ я нашелъ двѣ картины, ради которыхъ я чуть не каждый день ходилъ въ палаццо дожей и просиживалъ тамъ по нѣскольку часовъ подърядъ. Одна изъ этихъ картинъ была трехакровая картина Тинторетто въ залѣ Великаго Совѣта. Двѣнадцать лѣтъ тому назадъ она мало привлекала меня, – гидъ сказалъ, что она изображала возстаніе на небѣ, но это было съ моей стороны ошибкой.

Громадная картина эта полна движенія. Въ ней около 10000 фигуръ, и всѣ онѣ чѣмъ-нибудь заняты. Нѣкоторыя изъ нихъ стремглавъ летятъ внизъ съ зажатыми руками, другія плаваютъ въ облакахъ, лицомъ внизъ или вверхъ; длинныя процессіи епископовъ, мучениковъ и ангеловъ быстро несутся къ общему центру со всѣхъ концовъ громаднаго полотна – вездѣ виденъ восторгъ и энтузіазмъ, вездѣ разлито движеніе. Въ различныхъ мѣстахъ картины помѣщено 15 или 20 фигуръ, держащихъ въ рукахъ книги, но вниманіе ихъ сосредоточено не на чтеніи: они предлагаютъ другимъ свои книги, но никто не хочетъ брать ихъ. Тамъ вы найдете и льва св. Марка съ его книгою, и самого св. Марка съ его поднятымъ перомъ; онъ и левъ пристально глядятъ другъ другу въ лицо, разсуждая о томъ, какъ произнести слово, и левъ восхищенно глядитъ на говорящаго св. Марка. Это восхищеніе и удивленіе прекрасно передано художникомъ и составляетъ chef d'oeuvre этой несравненной картины.

Посѣщая ее каждый день, я ни разу не почувствовалъ себя утомленнымъ. Какъ было уже мною сказано, картина полна невѣроятнаго движенія; фигуры поютъ, славословятъ или трубятъ въ трубы. Весь этотъ шумъ такъ живо переданъ на картинѣ, что погруженный въ созерцаніе зритель, дѣлая какое-либо замѣчаніе своему спутнику, зачастую начинаетъ кричать ему подъ самое ухо, складывая ладони въ видѣ рупора, изъ опасенія, что слушатель не разслышитъ его. Не рѣдкость здѣсь увидѣть туриста, по лицу котораго текутъ краснорѣчивыя слезы и который, приложивъ руки къ уху своей супруги, во все горло кричитъ ей: «О, побывать здѣсь и умереть!»

Только величайшій геній способенъ вызвать такой эффектъ своей молчаливою кистью.

Двѣнадцать лѣтъ тому назадъ я не оцѣнилъ бы этой картины. Я не оцѣнилъ бы ее даже годъ тому назадъ. Но изученіе искусствъ, которому я отдавался въ Гейдельбергѣ, сослужило мнѣ хорошую службу. Всему, что я знаю и понимаю по части искусства, я обязанъ Гейдельбергу.

Другая великая работа, очаровавшая меня, это безсмертный сундукъ, обитый шкурой, Бассано, изображенный на одной изъ 40-футовыхъ картинъ, украшающихъ стѣны зала Совѣта Десяти. Композиція этой картины выше всякихъ похвалъ. Дѣло въ томъ, что этотъ сундукъ отнюдь не кидается сразу, такъ сказать, въ глаза зрителю, какъ это часто бываетъ съ «перлами» нѣкоторыхъ другихъ великихъ твореній. Нѣтъ, онъ не кричить о себѣ; играя второстепенную и подчиненную роль, онъ скромно отставленъ на самый конецъ; живописецъ осторожно и заботливо приготовляетъ къ нему зрителя, и вслѣдствіе всего этого зритель, не зная и даже не подозрѣвая объ ожидающемъ его сюрпризѣ, тѣмъ сильнѣе бываетъ имъ пораженъ.

Картина задумана и скомпанована поистинѣ замѣчательно. При первомъ взглядѣ даже догадаться нельзя, что въ ней есть сундукъ; онъ даже не упомяутъ въ подписи; подъ картиной просто написано слѣдующее: «Папа Александръ III и дожъ Ціани, побѣдитель императора Фридриха Барбаруссы». Какъ видите, подпись даже отвлекаетъ вниманіе зрителя отъ сундука, ничто въ картинѣ не даетъ вамъ ни малѣйшаго намека на присутствіе сундука и въ то же время, все осторожно и искусно, шагъ за шагомъ, подготовляетъ васъ къ нему. Познакомимся же съ картиной ближе и полюбуемся до чего искусно она составлена.

На самомъ краю картины, слѣва, изображены двѣ женщины, одна изъ которыхъ держитъ на рукахъ ребенка, глядящаго черезъ плечо матери на раненаго, сидящаго съ повязанной головой на землѣ. Повидимому, группа эта совершенно лишняя; однако же, нѣтъ, она помѣщена съ извѣстною цѣлью. Смотря на нее, зритель не можетъ не видѣть и пышной процессіи рыцарей, епископовъ, алебардщиковъ и знаменосцевъ, проходящей позади нея. Увидѣвъ эту процессію, зритель не можетъ не послѣдовать за ней взглядомъ, чтобы узнать, куда она направляется. Процессія приводитъ его къ папѣ, помѣщенному въ центрѣ картины и разговаривающему съ дожемъ, стоящимъ предъ нимъ съ непокрытою головою; Папа говоритъ, повидимому, тихо, спокойно, несмотря на то, что не болѣе какъ въ двѣнадцати футахъ отъ него какой-то человѣкъ бьетъ въ барабанъ, а недалеко отъ барабанщика двое трубятъ въ рога, а кругомъ гарцуютъ многочисленные всадники. Итакъ, на протяженіи первыхъ двадцати двухъ футовъ картина изображаетъ мирное веселье и торжественную процессію, на слѣдующихъ же одиннадцати съ половиной футовъ мы видимъ смятеніе, шумъ и своеволіе. Сдѣлано это не случайно, но съ опредѣленною цѣлью, и именно для того, чтобы зритель, думая, что папа и дожъ и есть главные персонажи картины, и желая остановить на нихъ свое вниманіе, въ то же время, совершенно безсознательно, поинтересовался бы узнать о причинѣ загадочной для него суматохи; и вотъ, слѣдя за нею глазами, онъ достигаетъ того мѣста, гдѣ въ четырехъ футахъ отъ конца картины и цѣлыхъ тридцати шести футахъ отъ ея начала, онъ встрѣчается съ сундукомъ, который съ неожиданностію электрическаго удара появляется предъ нимъ во всемъ своемъ несравненномъ великолѣпіи. Въ этомъ и заключается замыселъ художника, замыселъ, обезпечивающій ему полный тріумфъ. Съ этого мгновенія всѣ другія фигуры этого сорока футового холста теряютъ всякое значеніе. Зритель видитъ сундукъ, обитый кожей и ничего болѣе, а видѣть его, значитъ восторгаться имъ. Съ цѣлью отвлечь вниманіе и этимъ еще болѣе усилить удивленіе, по сторонамъ главной фигуры Бассано расположилъ другія, которыя на мгновеніе задерживаютъ на себѣ взглядъ зрителя; такъ, направо отъ сундука онъ помѣстилъ нагнувшагося человѣка въ шапкѣ такого яркаго краснаго цвѣта, что она невольно привлекаетъ на себя вниманіе; налѣво въ разстояніи около шести футовъ изображенъ всадникъ, сидящій на великолѣпной лошади и одѣтый въ красный камзолъ. Посрединѣ между сундукомъ и краснымъ всадникомъ вы встрѣчаете по поясъ обнаженнаго человѣка, несущаго мѣшокъ съ мукою, но не на плечахъ, а на спинѣ; такая странность, конечно, удивляетъ васъ и задерживаетъ васъ, какъ брошенная кость или кусокъ мяса задерживаетъ на мгновеніе преслѣдующаго волка; но въ концѣ концовъ, несмотря на всѣ сюрпризы и задержки, глаза даже самаго невнимательнаго и безтолковаго зрителя попадаютъ на главную фигуру картины, и пораженный ею зритель въ тотъ же моментъ падаетъ на стулъ или опирается, чтобы не упасть на своего проводника.

Описаніе подобнаго произведенія непремѣнно будетъ несовершенно, но и несовершенное описаніе имѣетъ нѣкоторую цѣнность. Верхъ сундука выпуклый; выпуклость представляетъ полный полукругъ, т. е. сдѣлана въ римскомъ стилѣ, который въ то время началъ распространяться въ республикѣ вслѣдствіе быстраго упадка греческаго искусства. По мѣсту соединенія крышки со стѣнками сундука наложена полоса кожи съ волосами. Нѣкоторые критики находятъ, что краски, которыми написана эта кожа, слишкомъ холодны по тому; я же вижу въ этомъ достоинство, такъ какъ это сдѣлано, очевидно, для того, чтобы получился рѣзкій контрастъ съ горячимъ блескомъ кольца. Яркіе блики выполнены чрезвычайно искусно, мотивъ удивительно согласованъ съ основными красками, а техника – неподражаема. Мѣдныя головки гвоздиковъ написаны въ стилѣ чистѣйшаго Реннесансъ. Мазки ихъ увѣренны и смѣлы, головка каждаго гвоздя – настоящій портретъ. Ручка, висящая сбоку сундука, очевидно, реставрирована – и я думаю, просто мѣломъ – но въ ея положеніи, въ томъ, какъ она свободно и непринужденно виситъ, виденъ геній и вдохновеніе стараго мастера. Волосъ на этомъ сундукѣ – волосъ реальный, если можно такъ выразиться; мѣстами онъ бѣлый, мѣстами бурый. Всѣ детали тщательно вырисованы; каждый волосокъ лежитъ непринужденно и естественно, какъ ему и подобаетъ лежать на настоящей шкурѣ. Въ этой мелочи искусство доведено до послѣднихъ границъ, тутъ ужь не реализмъ какой-нибудь несчастный – тутъ видна душа. Это не сундукъ – это чудо, это видѣніе, это мечта. Нѣкоторые эффекты слишкомъ смѣлы, даже напоминаютъ вычурность рококо, сирокко и Византійскую школу; но рука у мастера ни на минуту не дрогнет; смѣло, величественно и увѣренно кладетъ онъ мазокъ за мазкомъ, изъ которыхъ таинственною, могучею силою, скрытой въ искусствѣ, создается тотъ tout ensemble, въ которомъ рѣзкость деталей смягчается, сглаживается и облагораживается нѣжною прелестію и чарующей граціей поэзіи. Въ сокровищницахъ искусства Европы въ pendant къ сундуку, обитому кожей, найдется еще нѣсколько картинъ; изъ нихъ двѣ или три могутъ быть признаны, пожалуй, даже равными по достоинству картинѣ Бассано, но нѣтъ ни одной, которая бы ее превосходила. Сундукъ такъ совершененъ, что затрогиваетъ людей даже непонимающихъ искусства. Однажды, года два назадъ, его увидѣлъ какой-то сундучникъ изъ Эри и едва воздержался отъ попытки схватить его; другой разъ къ нему подошелъ таможенный инспекторъ, нѣсколько минутъ онъ созерцалъ его въ молчаливомъ восхищеніи, затѣмъ совершенно безсознательно медленно протянулъ одну изъ своихъ рукъ за спину съ обернутой вверхъ ладонью, а другою рукою вынулъ изъ нее свой мѣлъ. Эти факты говорятъ за себя сами.