Текст книги "Прогулка заграницей"

Автор книги: Марк Твен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 30 страниц)

ГЛАВА XVI

Нанявъ нѣсколькихъ проводниковъ и носильщиковъ. мы совершили съ Гаррисомъ восхожденіе къ «Hôtel des Pyramides», построенному на самомъ верху морены, которая окружаетъ ледникъ

Боссонъ. Дорога, текшая все время круто въ гору, пролегала по лѣсамъ и лугамъ, покрытымъ роскошною травою и цвѣтами, такъ что, если не считать утомленія, то прогулка вышла восхитительная. Изъ оконъ гостинницы мы любовались громаднымъ ледникомъ, лежавшимъ прямо передъ нами. Послѣ отдыха мы спустились по тропинкѣ, проложенной по крутому внутреннему откосу морены, и выступили на самый ледникъ. Одною изъ достопримѣчательностей этого мѣста была пещера, что-то вродѣ туннеля, вырубленная въ толщѣ ледника. Хозяинъ пещеры взялъ свѣчи и повелъ насъ осматривать. Ширина пещеры равнялась 3–4 футамъ, а вышина около 6-ти. Стѣны ея изъ чистаго плотнаго льда испускали нѣжный, но сильный голубоватый свѣтъ, что производило весьма пріятный эффектъ и наводило на мысль о волшебныхъ пещерахъ и о прочихъ тому подобныхъ вещахъ. Пройдя нѣсколько шаговъ и очутившись въ темнотѣ, мы обернулись и остановились, очарованные прелестною картиною; предъ нами сквозь голубоватую дымку сумрака пещеры рисовались залитые солнечнымъ свѣтомъ отдаленные лѣса и горныя вершины, какъ бы вставленные въ темную рамку входной арки пещеры.

Длина туннеля оказалась около 100 ярдовъ. Дойдя до конца, проводникъ нашъ скрылся со своей свѣчкой гдѣ-то въ боковомъ проходѣ, оставивъ насъ въ нѣдрахъ ледника однихъ посреди полнѣйшей темноты. Нимало не сомнѣваясь, что онъ задумалъ убить и ограбить насъ, мы вынули спички и приготовились продать свою жизнь какъ можно дороже и въ худшемъ случаѣ даже зажечь весь ледникъ, но вскорѣ человѣкъ этотъ, очевидно, измѣнилъ свое намѣреніе; онъ началъ пѣть низкимъ пріятнымъ голосомъ и пробудилъ этимъ весьма интересное эхо.

Вернувшись, наконецъ, къ намъ, онъ принялся объяснять, что онъ и уходилъ именно съ этою цѣлью. Мы сдѣлали видъ, что вѣримъ ему. Такимъ образомъ, жизнь наша снова была въ страшной опасности, и только мудрой осмотрительности и хладнокровному мужеству, которыя и раньше уже не разъ выручали насъ изъ бѣды, мы можемъ приписать наше спасеніе. Тѣмъ не менѣе, пещеру эту слѣдуетъ посѣтить каждому туристу, это стоитъ хлопотъ. Только я совѣтовалъ бы идти туда, хорошо вооружившись. Я не скажу, что для этого безусловно необходима артиллерія, но если большихъ затрудненій въ этомъ не предвидится, то не буду и отсовѣтывать брать ее. Вся прогулка туда и назадъ составляетъ около 3 1/2 миль, изъ которыхъ три идутъ по ровному грунту. Мы совершили ее менѣе, чѣмъ въ одинъ день, но неопытному, если позволяетъ время, я посовѣтовалъ бы пожертвовать за нее два дня. Въ Альпахъ ничего нельзя выиграть поспѣшностію переутомленіемъ, да и что толку, если работа, требующая двухъ дней, будетъ скомкана въ одинъ ради возможности хвастаться впослѣдствіи такимъ подвигомъ. Гораздо лучше сдѣлать ту же работу въ два дня, а потомъ, въ своемъ отчетѣ и разсказахъ объ одномъ днѣ умолчать. Это сохранитъ силы и не повредитъ отчету. Наиболѣе разсудительные изъ альпійскихъ туристовъ такъ и поступаютъ.

Затѣмъ, мы пригласили къ себѣ начальника проводниковъ и потребовали у него отрядъ проводниковъ и носильщиковъ, чтобы совершить восхожденіе на Монтавертъ. Идіотъ этотъ вытаращилъ на насъ глаза и сказалъ:

– Чтобы идти на Монтавертъ, вамъ не требуется ни проводниковъ, ни носильщиковъ.

– Что же намъ требуется, въ такомъ случаѣ?

– Вамъ? Больница!

Грубость эта такъ меня поразила, что расположеніе духа было испорчено на долго.

На слѣдующій день, рано утромъ, мы достигли высоты 5.000 футъ надъ уровнемъ моря, гдѣ и позавтракали, ставши лагеремъ. Мѣсто это называлось Caillet. Тамъ стояла хижина, и протекалъ ручей съ холодною, какъ ледъ, водою. На дверяхъ хижины находилась слѣдующая надпись на французскомъ языкѣ: «Здѣсь за 50 сантимовъ можно видѣть живую серну». Мы не любопытствовали. Наоборотъ, намъ хотѣлось видѣть мертвую серну.

Вскорѣ послѣ полудня мы закончили восхожденіе и прибыли въ новую гостинницу, построенную на Монтавертѣ. Съ этого пункта мы любовались видомъ на Mer de Glace, вверхъ по склону котораго глазъ проникаетъ на цѣлыя шесть миль. Отсюда этотъ громадный ледникъ кажется какимъ то моремъ, высокія гряды волнъ котораго внезапно застыли во время бури, далѣе же вверхъ поверхность ледника представляетъ уже настоящій хаосъ нагроможденныхъ другъ на друга ледяныхъ валовъ.

По головоломной тропинкѣ крутого склона морены мы спустились на самый ледникъ. Тамъ и сямъ виднѣлись группы туристовъ обоего пола, что производило впечатлѣніе какого-то громаднаго ледяного катка.

Мѣстность эту посѣтила императрица Жозефина, которая въ 1810 году совершила восхожденіе на Монтавертъ; впрочемъ, она была не одна, впереди шествовала настоящая маленькая армія, которая сглаживала дорогу, а, быть можетъ, даже устилала ее ковромъ. За этой арміей подъ попеченіемъ 68 проводниковъ слѣдовала уже сама императрица.

Нѣсколько позднѣе преемница ея тоже посѣтила Шамони, но уже при совершенно иной обстановкѣ. Это было 7 недѣль спустя послѣ паденія имперіи, когда несчастная эксъ-императрица, Марія-Луиза, явилась сюда въ качествѣ бѣглеца. Въ бурную ночь, съ двумя всего провожатыми стояла она у дверей крестьянской хижины, измученная, иззмокшая отъ дождя, при чемъ «красный слѣдъ отъ утерянной короны все еще опоясывалъ чело ея», и просила убѣжища, но получила отказъ. Всего нѣсколько дней передъ этимъ лесть и поклоненіе народа ласкали ея слухъ, теперь же до чего она дожила!

Мы благополучно перешли Mer de Glace, хотя и претерпѣли не мало страху. Ледниковыя трещины были такъ глубоки, такъ сини и высматривали такъ таинственно, что, перебираясь черезъ нихъ, мы чувствовали себя не совсѣмъ хорошо; громадныя округленныя волны льда были такъ скользки и представляли столько затрудненій для взлѣзанія на нихъ, что шансы поскользнуться и затѣмъ свалиться въ трещину, были столь велики, что нисколько не способствовали уменьшенію этого чувства неловкости.

На днѣ углубленія между двумя самыми высокими изъ вышеупомянутыхъ ледяныхъ волнъ, мы нашли какого-то проказника, который занимался якобы тѣмъ, что вырубалъ во льду ступени для болѣе безопаснаго спуска туристовъ. Подойдя къ нему, мы застали его сидящимъ, но онъ тотчасъ же вскочилъ и вырубивъ во льду пару ступеней, годящихся развѣ для кошки, потребовалъ за это франкъ, или даже два. Затѣмъ, онъ снова усѣлся дремать, пока его не разбудитъ слѣдующая партія. Такимъ образомъ, за одинъ этотъ день онъ уже успѣлъ получить контрибуцію не менѣе какъ съ трехсотъ человѣкъ, льду же нарубилъ тамъ мало, что даже не испортилъ вида. Приходилось мнѣ и раньше слышать о недурныхъ синекурахъ, но собирать мостовую пошлину на ледникѣ, мнѣ кажется, это такая пріятная синекура, о возможности которой я даже и не подозрѣвалъ.

День былъ до чрезвычайности жаркій, такъ что мы просто изнемогали отъ жажды. Что за невыразимая роскошь припасть въ такую минуту къ чистой и прозрачной, холодной ледниковой водѣ! Въ каждой ложбинѣ между этими громадными ледяными хребтами журчала прозрачная струйка, протачивая себѣ русло во льду собственнымъ движеніемъ; кромѣ того, въ этихъ мѣстахъ каждый осколокъ скалы образуетъ углубленія во льду, чего-то вродѣ чаши съ гладкими бѣлыми стѣнками и дномъ изъ чистѣйшаго льда, чаши, наполненной до самыхъ краевъ водою такой безусловной чистоты и прозрачности, что невнимательный наблюдатель можетъ вовсе не замѣтить ея и думать, что чаша эта пуста. Бассейны эти такъ привлекательны, что я то и дѣло припадалъ къ нимъ, даже когда и не чувствовалъ особой жажды, и погрузивъ въ нихъ свое лицо, пилъ эту воду, пока не начинали болѣть зубы. Нигдѣ въ цѣлой Европѣ, за исключеніемъ швейцарскихъ горъ, мы не могли пользоваться однимъ изъ величайшихъ наслажденій, состоящимъ въ томъ, чтобы утолять жажду холодною, какъ ледъ водою; здѣсь же, на этихъ высотахъ, на каждомъ шагу текутъ безчисленныя, какъ бы танцующія струйки восхитительной воды, которую мы съ товарищемъ постоянно пили, выражая ей за то нашу глубочайшую признательность.

Во всей Европѣ, за исключеніемъ горныхъ мѣстностей, вода плоха и безвкусна до невѣроятія; она просто никуда не годится; даже ледъ нисколько не помогаетъ: она неизлечимо плоха, неизлечимо безвкусна. Ею хорошо только мыться; удивляюсь, что большинству здѣшнихъ жителей мысль эта какъ-то не приходитъ въ голову. Въ Европѣ вы каждую минуту услышите, какъ кто-нибудь со страхомъ говоритъ: «Никто не пьетъ этой воды», и дѣйствительно, они имѣютъ вполнѣ основательныя причины такъ говорить. Мало того, въ нѣкоторыхъ мѣстахъ они находятъ нужнымъ даже запрещать пить иную воду. Въ Парижѣ и Мюнхенѣ, напримѣръ, часто говорятъ: «Не пейте этой воды, она настоящій ядъ».

Одно изъ двухъ: или Америка вообще здоровѣе Европы, несмотря на свою «упорную» склонность къ ледяной водѣ, или же она не съ такой точностью, какъ Европа, ведетъ у себя статистику смертныхъ случаевъ. Съ своей стороны, я стою за точность нашей статистики; а если это такъ, то города наши здоровѣе, чѣмъ города европейскіе. Германское правительство каждый мѣсяцъ печатаетъ сравнительную таблицу смертности различныхъ мѣстностей. Просматривая за много мѣсяцевъ эти таблицы, я открылъ тотъ интересный фактъ, что каждый городъ имѣетъ свою опредѣленную цифру смертности, которая регулярно повторяется изъ мѣсяца въ мѣсяцъ. Таблицы эти, которыя могли бы печататься стереотипнымъ способомъ, такъ онѣ мало мѣняются, составляются на основаніи недѣльныхъ отчетовъ, дающихъ среднія числа смертности, приходящіяся на каждую тысячу населенія въ годъ. Въ нихъ противъ Мюнхена всегда стоитъ число 33 (годовое среднее на 1000 человѣкъ населенія), противъ Чикаго 15 или 17, Дублина – 48 и такъ далѣе.

Изъ американскихъ городовъ только немногіе появляются на этихъ таблицахъ, но за то тѣ, которые тамъ попадаются, взяты изъ весьма различныхъ мѣстъ этой страны и поэтому могутъ служить хорошимъ мѣриломъ здоровья въ большихъ городахъ Соединенныхъ Штатовъ; числа эти, кромѣ того, ясно говорятъ, что наши деревни или небольшіе города гораздо здоровѣе, чѣмъ большіе.

Вотъ среднія числа для нѣкоторыхъ изъ американскихъ городовъ, взятыя изъ таблицъ германскаго правительства:

Чикаго, на 1000 человѣкъ населенія ежегодно смертей 16; Филадельфія 18; Ст. Луи 18; Санъ-Франциско 19; Нью-Іоркъ (Дублинъ Америки) 23.

Посмотрите теперь, какой рѣзкій скачекъ дѣлаютъ цифры, когда очередь доходитъ до европейскихъ городовъ.

Парижъ 27; Глазговъ 27; Лондонъ 28; Вѣна 28; Аугсбургъ 28; Брауншвейгъ 28; Кенигсбергъ 29; Кельнъ 29; Дрезденъ 29; Гамбургъ 29; Берлинъ 30; Бомбей 30; Варшава 31; Бреславль 31; Одесса 32; Мюнхенъ 33; Страсбургъ 33; Пестъ 35; Кассель 35; Лиссабонъ 36; Ливерпуль 36; Прага 37; Мадрасъ 37; Бухарестъ 39; С.-Петербургъ 40; Тріестъ 40; Александрія (Египетъ) 43; Дублинъ 48; Калькута 55.

Эдинбургъ, по смертности, равенъ Нью-Іорку – 23; всѣ остальные города списка, если не считать Франкфурта-на-Майнѣ, для котораго цифра смертности равна 20, показываютъ смертность еще большую; но и Франкфуртъ-на-Майнѣ, и тотъ имѣетъ большую смертность, чѣмъ Чикаго, С.-Франциско, С.-Луи, или Филадельфія.

Быть можетъ, точныя данныя о средней смертности во всемъ мірѣ раскрыли бы тотъ фактъ, что на одинъ смертный случай на 1000 человѣкъ населенія Америки приходится два случая на то же количество населенія въ другихъ странахъ.

Я не люблю инсинуировать, но думаю, что приведенныя выше статистическія данныя сильно говорятъ за то, что населеніе пьетъ здѣсь повсюду отвратительную воду.

Мы влѣзли на морену противоположнаго берега ледника и проползли по острому гребню ея ярдовъ сто или около того, подвергаясь ежеминутной опасности свалиться внизъ въ ледникъ. Упасть пришлось бы съ высоты не болѣе 100 футовъ, но такъ какъ результатъ для меня получился бы одинъ и тотъ же, какъ и при паденіи съ высоты 1000 футовъ, то я и къ стофутовой дистанціи отнесся бы съ большимъ уваженіемъ и весьма обрадовался, когда путешествіе это окончилось. Морена представляетъ позицію, весьма неудобную для штурма. Съ нѣкотораго отдаленія она кажется какой-то безконечной могилой изъ мелкаго песка, очень ровной и гладкой, на самомъ же дѣлѣ она состоитъ изъ груды обломковъ всевозможной величины, отъ кулака до добраго коттеджа. Вскорѣ мы достигли мѣста, именуемаго «Mauvais Pas», что значитъ Скверный шагъ. Это была головоломнѣйшая тропинка, извивающаяся по обрывамъ въ сорокъ или 50 футовъ высоты, только въ немногихъ мѣстахъ огражденная желѣзными перилами. Подвигаясь медленно и осторожно, съ непріятнымъ ощущеніемъ на сердцѣ, я, наконецъ добрался до половины пути. Надежда стала расцвѣтать уже въ моемъ сердцѣ, но, увы, ей пришлось тотчасъ же увянуть; передо мною внезапно предстала свинья, длинномордая, покрытая щетиною; она подняла свое рыло и вопросительно поводила на меня ноздрями. Свинья на partie de plaisir въ Швейцаріи – подумайте только! Поразительно и неправдоподобно; можно поэму написать по этому поводу! Отступить она не могла, еслибъ даже и хотѣла. Было бы неблагоразумно отстаивать свое достоинство тамъ, гдѣ едва хватаетъ мѣста; чтобы встать на ноги, мы даже и не пробовали. За нами было человѣкъ до двадцати или тридцати дамъ и мужчинъ; всѣ мы повернули и пошли назадъ, а за ними слѣдомъ шла свинья. Животное казалось не особенно смущеннымъ тѣмъ, что оно надѣлало; вѣроятно, это ей не впервые.

Въ 4 часа пополудни мы достигли ресторана, построеннаго на вершинѣ и называемаго «Château». Здѣсь была цѣлая фабрика сувенировъ съ весьма большимъ и разнообразнымъ запасомъ. На память объ этомъ мѣстѣ я купилъ простой ножъ для разрѣзанія бумаги, а на своемъ альпенштокѣ приказалъ выжечь имена Монблана, Mauvais Pas и разныхъ другихъ мѣстностей. Затѣмъ мы спустились въ долину и отправились домой, не связываясь другъ съ другомъ веревкою. Опасности тутъ не было, такъ какъ долина совершенно горизонтальна и имѣетъ 5 миль ширины.

Въ гостинницу мы вернулись, когда еще не было 9-ти часовъ. На слѣдующее утро мы выѣхали въ Женеву, взявъ мѣста на верху дилижанса. Мы сидѣли подъ навѣсомъ, въ обществѣ, если не ошибаюсь, болѣе двадцати другихъ путешественниковъ. Верхъ находился на такой высотѣ, что влѣзать туда пришлось съ помощью лѣстницы. Громоздкій экипажъ былъ набитъ биткомъ какъ внутри, такъ и наверху. Одновременно съ нашимъ отошли другіе пять дилижансовъ, точно также переполненныхъ. Для большей увѣренности мы взяли билеты за два дня впередъ до поѣздки, заплативъ установленную цѣну, т. е. пять долларовъ съ человѣка; но остальная публика оказалась умнѣе; она вѣрила Бедекеру и ожидала; поэтому нѣкоторые купили себѣ билеты за одинъ или два доллара. Бедекеръ знаетъ все касающееся компаній, содержащихъ гостинницы, желѣзныя дороги и дилижансы и смѣло выражаетъ свой мнѣнія. Это лучшій другъ и совѣтникъ каждаго путешественника.

Никогда раньше не приходилось намъ видѣть Монбланъ въ полномъ его величіи и красотѣ, какъ теперь, когда мы отъѣхали отъ него уже немало миль. Грандіозный контуръ его поднимался высоко въ небеса и казался такимъ бѣлымъ, холоднымъ и торжественнымъ, что весь остальной міръ выглядѣлъ передъ нимъ чѣмъ-то грубымъ и тривіальнымъ. Когда онъ, наконецъ, скрылся изъ вида, одинъ старый англичанинъ усѣлся на мѣсто и сказалъ:

– Ну, я удовлетворенъ, я видѣлъ важнѣйшія достопримѣчательности Швейцаріи – Монбланъ и зобъ – теперь домой!

ГЛАВА XVII

Въ Женевѣ, въ этомъ восхитительномъ городѣ, гдѣ изготовляются самые точные часы для всего свѣта, но гдѣ собственные городскіе часы не показываютъ времени вѣрно даже случайно, мы провели нѣсколько пріятныхъ дней, отдыхая послѣ понесенныхъ трудовъ.

Женева переполнена маленькими лавченками, а лавченки передолнены различными привлекательными бездѣлушками; но если вы зайдете въ такую лавку, то продавецъ такъ надоѣстъ вамъ приставаніями купить то ту, то другую вещь, что вы рады будете выбраться оттуда и ужь вторично повторить попытки не отважитесь.

Женевскіе лавочники, даже самые мелкіе, не менѣе настойчивы и надоѣдливы, чѣмъ продавцы того чудовищнаго улья Парижа, Grands Magasins du Louvre, гдѣ низшаго разбора назойливость и приставанье возведены въ науку.

Другая скверная черта, это разнообразіе цѣнъ въ маленькихъ лавочкахъ Женевы. Какъ-то разъ я остановился посмотрѣть на выставленную въ окнѣ очень хорошенькую нитку дѣтскихъ четокъ. Я любовался ею, но купить не намѣревался, такъ какъ не имѣлъ въ нихъ нужды; врядъ ли даже я и носилъ когда четки. Въ это время изъ лавки вышла продавщица и предложила мнѣ купить вещицу за тридцать пять франковъ. Я сказалъ, что это недорого, но что она мнѣ не нужна.

– О, сударь, но онѣ такъ хороши!

Я согласился съ нею, но отвѣчалъ, что онѣ совсѣмъ не подходятъ къ человѣку моихъ лѣтъ и характера. Тѣмъ не менѣе, она бросилась въ лавку и, вернувшись съ вещицей, старалась насильно всунутъ ее мнѣ въ руки, говоря:

– Вы только посмотрите, какъ онѣ красивы! Конечно, г-нъ возьметъ ихъ; я отдаю ихъ г-ну за тридцать франковъ. Что дѣлать, это убытокъ, но надо же жить!

Опустивъ руки, я пытался тронуть ея сердце своею беззащитностью. Но не тутъ-то было; она завертѣла на солнцѣ четками передъ самымъ моимъ носомъ, восклицая:– О, г-нъ не можетъ не взять ихъ! – Затѣмъ, она повѣсила ихъ на пуговицу моего сюртука и, сложивъ съ покорною миною руки, сказала:– Куда ни шло, тридцать франковъ; это просто невѣроятно дешево за такую хорошенькую вещицу! Пусть Богъ меня вознаградитъ за эту жертву.

Отстранивъ отъ себя вещь, я вышелъ изъ лавки, покачивая головою и улыбаясь въ глупомъ замѣшательствѣ. Не обращая вниманія на прохожихъ, которые начали останавливаться и собираться около насъ, женщина выскочила за мной изъ лавки и, потрясая четками, кричала:

– Сударь, возьмите ихъ за двадцать восемь!

Я покачалъ головой отрицательно.

– Двадцать семь! Это громадный убытокъ, это просто разоренье, но возьмите, только возьмите ихъ!

Я продолжалъ отступленіе и трясъ головою.

– Mon Dieu, уступаю ихъ за двадцать шесть! Такъ и быть, идите же!

Но я не уступалъ. Все время около меня находилась маленькая дѣвочка, англичанка, со своей нянькою; онѣ и теперь шли позади меня. Продавщица бросилась къ нянькѣ, вложила ей въ руку четки и сказала:

– Г-нъ беретъ ихъ за двадцать пять! Отнесите ихъ въ гостинницу, онъ пришлетъ деньги завтра утромъ, черезъ день, когда ему заблагоразсудится. – Затѣмъ, обращаясь къ ребенку:

– Когда твой папа пришлетъ мнѣ деньги, приходи и ты, мой ангельчикъ; я дамъ тебѣ кое-что, о, какое хорошее.

Это спасло меня. Нянька отказалась отъ четокъ наотрѣзъ, и инцидентъ былъ поконченъ.

«Достопримѣчательности» Женевы не многочисленны. Я сдѣлалъ попытку разыскать дома, гдѣ нѣкогда жили два самыхъ непріятныхъ человѣка, Руссо и Кальвинъ, но безуспѣшно. Отчаявшись въ поискахъ, я рѣшился идти домой, при чемъ оказалось, что, благодаря удивительнымъ свойствамъ города, гораздо легче на это рѣшиться, чѣмъ выполнить. Дѣло въ томъ, что я заблудился въ этихъ узкихъ и извилистыхъ улицахъ и проплуталъ въ нихъ въ теченіе часа или двухъ. Наконецъ, выйдя на какую-то улицу, которая показалась мнѣ знакомою, я сказалъ про себя: «Ну, теперь я дома». Оказалось, что я ошибся; это была «Адская» улица. Скоро я нашелъ другую улицу, которая тоже казалась знакомою. «Ну, – сказалъ я, – теперь-то я ужь навѣрное дома». И ошибся вторично. Это была улица «Чистилища». Немного спустя я опять подумалъ. «Н_а_к_о_н_е_ц_ъ-то я выбрался, теперь…». Но увы, это была «Райская» улица. Я находился еще дальше отъ дома, чѣмъ былъ прежде. Довольно странныя названія для улицъ, но, вѣроятно, авторъ этихъ названій былъ Кальвинъ, «Адская» и «Чистилище» подходили къ двумъ улицамъ, какъ перчатка на руку, но названіе «Райская» дано, вѣроятно, въ насмѣшку.

Выйдя, наконецъ, на берегъ озера, я уже зналъ, куда идти.

Проходя мимо ювелирныхъ магазиновъ, я былъ свидѣтелемъ слѣдующаго страннаго поступка. Впереди меня шла какая-то дама; наискось и на перерѣзъ ей, повидимому, зѣвая по сторонамъ, двигался щегольски одѣтый дэнди, такъ точно разсчитавшій свое движеніе, что въ моментъ, когда дама поравнялась съ нимъ, онъ очутился какъ разъ передъ ней; при этомъ онъ не сдѣлалъ даже попытки дать ей дорогу, не извинился, даже не замѣтилъ ее. Дамѣ пришлось остановиться и дать ему пройти. Я удивился, неужели эта грубость сдѣлана съ намѣреніемъ. Онъ подошелъ къ стулу и сѣлъ за маленькій столикъ; у сосѣднихъ столиковъ сидѣло двое или трое другихъ мужчинъ, пившихъ подслащенную воду. Я ждалъ, проходитъ мимо молодой человѣкъ; этотъ молодецъ встаетъ и продѣлываетъ съ нимъ ту же штуку. Мнѣ все еще казалось невѣроятнымъ, чтобы онъ дѣлалъ это умышленно. Чтобы удовлетворить свое любопытство, я обошелъ кругомъ квартала и быстро направился мимо него. Когда я былъ уже близко, онъ поднялся и лѣниво двинулся мнѣ на перерѣзъ. Онъ попался мнѣ подъ ноги какъ разъ во время, чтобы принять на себя полный вѣсъ моего тѣла. Тогда я увѣрился, что предшествующее поведеніе его было умышленно, а не случайно.

Впослѣдствіи я имѣлъ случай наблюдать нѣчто подобное и въ Парижѣ, хотя и не въ видѣ забавы; тамъ это объясняется полнѣйшимъ пренебреженіемъ къ правамъ и спокойствію ближняго. Можно еще удивляться, что въ Парижѣ, гдѣ самый законъ говоритъ: «Слабый долженъ уступать дорогу сильному», подобное поведеніе наблюдается не такъ часто, какъ этого слѣдовало бы ожидать. Мы штрафуемъ кучера, если онъ собьетъ съ ногъ пѣшехода; въ Парижѣ штрафуютъ прохожаго за то, что его сбили съ ногъ. По крайней мѣрѣ, такъ говорятъ другіе, самъ же я видѣлъ совершенно иное, заставляющее меня сомнѣваться; при мнѣ однажды кучеръ сбилъ съ ногъ какую-то старую женщину, полиція тотчасъ же арестовала его и увела. Это похоже на то, что его думали наказать.

Я не буду восхвалять американскихъ обычаевъ; развѣ не служатъ они постоянно предметомъ насмѣшекъ для строгой и утонченной Европы? Однако же, я не могу удержаться, чтобы не указать превосходства нашего въ одномъ отношеніи: по нашимъ улицамъ дама можетъ ходить хоть цѣлый день, какъ и куда ей угодно, не опасаясь, чтобы кто-нибудь обезпокоилъ ее; въ Лондонѣ же даже въ полдень, если она идетъ безъ провожатаго, то непремѣнно будетъ затронута и оскорблена, и не какимъ-нибудь пьянымъ матросомъ, а человѣкомъ, имѣющимъ видъ джентльмена и соотвѣтственно этому одѣтымъ. Утверждаютъ обыкновенно, что господа эти вовсе не джентльмены, а просто проходимцы, одѣтые, какъ джентльмены. Но случай съ полковникомъ Валентиномъ Бекеромъ опровергаетъ такой аргументъ, такъ какъ никто не можетъ быть офицеромъ Британской арміи, если не имѣетъ права на титулъ джентльмена. Господинъ этотъ, находясь въ купэ какого-то поѣзда только вдвоемъ съ беззащитною дѣвушкою… но это такая гнусная исторія, да и, безъ сомнѣнія, читатель еще не забылъ о ней. Лондонъ, вѣроятно, уже попривыкъ къ подобнымъ Бекерамъ и ихъ поведенію, иначе онъ выказалъ бы болѣе возмущенія ни негодованія. Бекеръ былъ «арестованъ» въ гостиной, при чемъ его не посѣщали бы чаще и не осыпали бы большимъ вниманіемъ, если бы онъ совершилъ даже шесть убійствъ, а потомъ, когда висѣлица была бы уже готова, «обратился бы къ религіи», подобно незабвенной памяти Карлу Пису. У насъ въ Арканзасѣ, правда, нехорошо хвалить самимъ себя, и сравненія всегда дѣло щекотливое, – но все-таки въ Арканзасѣ неминуемо бы повѣсили Бекера. Я не буду спорить, его, быть можетъ, сначала бы и судили, но потомъ все-таки повѣсили; это несомнѣнно.

У насъ даже самая недостойная женщина можетъ смѣло ходить по улицамъ: ея полъ и слабость служатъ для нея достаточной защитой. Быть можетъ, она не встрѣтитъ такой утонченности, какъ въ старомъ свѣтѣ, но врядъ ли она пожалѣетъ о ней при той гуманности, къ которой она привыкла у насъ.

На слѣдующій день раннимъ утромъ насъ разбудила ослиная музыка; мы одѣлись и приготовились къ довольно страшному путешествію въ Италію, но мѣстность была такая ровная, что мы сѣли въ поѣздъ. Благодаря этому обстоятельству, мы потеряли немало времени, но что за бѣда, мы вѣдь не спѣшили. До Шамбери мы ѣхали цѣлыхъ четыре часа. Поѣзда въ Швейцарію дѣлаютъ мѣстами въ часъ не болѣе трехъ миль, но зато они вполнѣ безопасны.

Шамбери, этотъ старинный французскій городъ, такъ же красивъ и живописенъ, какъ и Гелльбруннъ. Сонная тишина и спокойствіе царили на его глухихъ улицахъ, что дѣлало прогулку по нимъ очень пріятною, если не считать почти невыносимой жары. На одной изъ этихъ улицъ, имѣвшей восемь футовъ ширины, кривой и застроенной маленькими старинными домиками, я увидѣлъ три толстыхъ свиньи, покоившихся сномъ, и мальчика (тоже спящаго), который стерегъ ихъ. На старомодныхъ страннаго вида окнахъ стояли, вытянувшись врядъ, вазоны съ цвѣтущими растеніями, а изъ одного изъ этихъ вазоновъ выглядывали свѣсившіяся черезъ край голова и лапы спящей кошки. Эти пять спящихъ фигуръ были единственными живыми существами на улицѣ. Не было слышно ни звука, царствовала абсолютная тишина. День былъ воскресный, и это было удивительно для насъ, не привыкшихъ къ такимъ соннымъ воскресеньямъ на континентѣ. Въ нашей части города эта ночь прошла шумно. Изъ Алжира прибылъ полкъ загорѣлыхъ, опаленныхъ солдатъ, которыхъ, вѣроятно, томила жажда отъ совершеннаго ими перехода. Они пѣли и пили водъ открытымъ небомъ до самаго разсвѣта.

Въ десять часовъ на слѣдующее утро мы выѣхали по желѣзной дорогѣ въ Туринъ. Весь путь въ изобиліи былъ украшенъ туннелями, но такъ какъ мы забыли разставить вдоль него фонари, то и не могли ничего видѣть. Купэ наше было полно. Въ одномъ углу сидѣла какая-то толстая дубообразная швейцарская баба, имѣвшая претензію казаться дамою, но, очевидно, привыкшая болѣе стирать бѣлье, чѣмъ носить его. Ноги ея были вытянуты на противоположное сидѣнье и подпирались кромѣ того, чемоданомъ, поставленнымъ стоймя на полу между диванами. На сидѣньѣ, такимъ образомъ отвоеванномъ, помѣщались два американца, которыхъ, конечно, ужасно стѣсняли эти копытообразныя ноги. Одинъ изъ нихъ обращается къ ней и вѣжливо проситъ снять съ дивана ноги. Уставившись на него глазами, баба молчитъ. Спустя минуту американецъ снова почтительнѣйше повторяетъ свою просьбу. На отличномъ англійскомъ языкѣ въ чрезвычайно оскорбительномъ тонѣ баба отвѣчаетъ, что она заплатила за проѣздъ и не позволитъ нарушать своихъ «правъ» какому-нибудь невоспитанному иностранцу, хоть она одна и беззащитна.

– Но вѣдь я я имѣю право, сударыня. Мой билетъ даетъ мнѣ право на одно мѣсто, а вы занимаете цѣлую половину его.

– Я не желаю говорить съ вами, сэръ. Какое право имѣете вы ко мнѣ обращаться? Я совсѣмъ васъ не знаю! Можно подумать, что вы явились изъ страны, гдѣ нѣтъ джентльменовъ. Ни одинъ д_ж_е_н_т_л_ь_м_е_н_ъ не станетъ обращаться съ дамой, какъ вы обращаетесь со мной.

– Я пріѣхалъ изъ страны, гдѣ дамы едва ли сдѣлаютъ мнѣ подобный упрекъ.

– Вы меня оскорбляете, сэръ! Вы хотите сказать, что я не дама, надѣюсь, что я не похожа на дамъ вашей страны!

– О, что касается до вашихъ опасеній въ этомъ отношеніи, то они напрасны, увѣряю васъ; тѣмъ не менѣе, я все-таки долженъ просить васъ, самымъ почтительнѣйшимъ образомъ, чтобы вы освободили мое мѣсто.

Тогда эта деликатная прачка пустилась въ слезы.

– Никогда еще меня такъ не оскорбляли! Никогда, никогда! Это стыдъ, это грубость, это низость, притѣснять и обижать беззащитную даму, не могущую владѣть ногами, которая не можетъ отъ сильной боли опустить свои ноги на полъ!

– Великій Боже, сударыня, отчего же вы не сказали этого сразу! Тысяча извиненій, самыхъ искреннихъ. Я не зналъ, я не могъ знать, это совершенно измѣняетъ все дѣло! Пожалуйста, сидите; я бы и не безпокоилъ васъ, знай я только, что вы больны. Я ужасно сожалѣю о случившемся, увѣряю васъ!

Однако же, онъ не добился отъ нея ни одного слова примиренія. Не обращая ни малѣйшаго вниманія на робкія попытки несчастнаго американца сдѣлать что-нибудь для ея удобства, она въ теченіе цѣлыхъ 2-хъ часовъ прохныкала и проныла самымъ непріятнымъ образомъ, при чемъ стѣснила своего непріятеля еще болѣе. Наконецъ, поѣздъ остановился у итальянской границы, и наша баба, вставъ со своего мѣста, вышла изъ вагона такимъ твердымъ шагомъ, которому позавидовала бы любая прачка ея сорта! Ахъ, какъ я досадовалъ, что ей удалось такъ одурачить меня!

Туринъ, восхитительный городъ. Въ отношеніи простора онъ превосходитъ даже самыя смѣлыя мечты мои. Расположенъ онъ среди обширной плоской равнины съ такою расточительностью мѣста, что можно подумать, что земля здѣсь не имѣетъ ни малѣйшей цѣнности, или что за нее не платятъ никакихъ налоговъ. Улицы очень широки и вымощены чрезвычайно прочно и хорошо, дома громадны и красивы, и образуютъ сплошныя, непрерывныя линіи, прямыя, какъ стрѣла, уходящія вдаль. Тротуары имѣютъ почти такую же ширину, какъ обыкновенныя европейскія улицы и перекрыты двойными аркадами, опирающимися на большіе каменные столбы или колонны. По всей улицѣ, изъ конца въ конецъ, вы идете все время подъ кровлей мимо лучшихъ магазиновъ и ресторановъ.

Въ Туринѣ есть широкій и длинный пассажъ съ роскошными магазинами, которые подобно магниту привлекаютъ къ себѣ прохожаго; крыша этого пассажа сдѣлана изъ стека, а полъ изъ разноцвѣтныхъ мраморныхъ плитъ мягкихъ оттѣнковъ, образующихъ изящный рисунокъ; ночью, когда все это залито яркимъ газовымъ свѣтомъ и оживлено гуляющей, болтающей и смѣющейся толпой ищущихъ развлеченія, получается зрѣлище, на которое стоитъ посмотрѣть,

Все здѣсь на большую ногу: общественныя зданія, напримѣръ, и тѣ имѣютъ чрезвычайно внушительный видъ какъ въ отношеніи архитектуры, такъ и по величинѣ. Въ обширныхъ скверахъ стоятъ бронзовыя статуи. Въ гостинницѣ намъ отвели такую громадную комнату, что намъ въ ней дѣлалось даже какъ-то не по себѣ; въ гостиной этой хоть бѣга устраивай. Хорошо еще, что погода не требовала въ гостиной огня; я думаю, что всѣ попытки отопить ее, были бы не болѣе успѣшны стараній отопить какой-нибудь паркъ. Впрочемъ, комната эта казалась бы теплою во всякую погоду, такъ какъ оконныя занавѣсы были сдѣланы изъ красной шелковой камки, а стѣны обиты тою же огненнаго цвѣта матеріей, равно какъ и четыре кушетки и цѣлый полкъ стульевъ. Какъ мебель, такъ и всѣ украшенія, канделябры и ковры были новехоньки, свѣжи и лучшаго сорта. Намъ вовсе не требовалось гоcтиной, но намъ сказали, что на каждыя двѣ спальни полагается одна такая гостиная, и что мы, если пожелаемъ, можемъ пользоваться ею. Такъ какъ это намъ ничего не стоило, то мы, конечно, и не отказывались.

Туринъ, повидимому, много читаетъ; по крайней мѣрѣ, въ немъ гораздо болѣе книжныхъ магазиновъ, чѣмъ во всѣхъ другихъ городахъ, видѣнныхъ мною. Въ Туринѣ много военныхъ. Форма итальянскихъ офицеровъ самая красивая изъ всѣхъ, какія я знаю, и человѣкъ всегда кажется въ ней красивѣе, чѣмъ онъ есть на самомъ дѣлѣ. Народъ здѣсь не особенно рослый, но прекрасно сложенъ, имѣетъ красивыя черты лица, темнооливиннаго цвѣта кожу и блестящіе черные глаза.