Текст книги "Прогулка заграницей"

Автор книги: Марк Твен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц)

ГЛАВА XXIII

Мы были убѣждены, что до Оппенау можно дойти въ одинъ день, и вотъ, чтобы провѣрить это на опытѣ, мы рѣшили выйти на слѣдующее утро тотчасъ послѣ завтрака. Дорога все время шла внизъ подъ-гору, а погода стояла великолѣпная. Заведя педометръ, мы легкимъ и мѣрнымъ шагомъ пустились по горному склону, съ наслажденіемъ вдыхая благовонный, свѣжій утренній воздухъ; въ эту минуту мы желали только одного: вѣчно идти такъ по этой дорогѣ въ Оппенау, и, придя туда, снова пуститься въ тотъ же самый путь.

Очарованіе пѣшей прогулки: заключается не въ самой ходьбѣ и не въ живописныхъ окрестностяхъ, но въ болтовнѣ. Ходьба хороша тѣмъ, что заставляетъ быстрѣе обращаться вашу кровь, возбуждаетъ умственную дѣятельность к придаетъ охоты работать языкомъ; красивые виды и смолистый запахъ лѣса, лаская глазъ и обоняніе, вызываютъ у васъ хорошее настроеніе духа; но высшее наслажденіе заключается въ болтовнѣ, въ той болтовнѣ, для которой всѣ сюжеты какъ умные, такъ и глупые, одинаково хороши. Тутъ дѣло не въ сюжетѣ, а въ томъ только, чтобы имѣть возможность шевелить губами и языкомъ передъ сочувствующими и внимательными ушами.

А какую массу разнообразныхъ сюжетовъ можно затронутъ въ теченіе одного дня пѣшей прогулки! Въ такомъ разговорѣ нѣтъ ни выпученности, ни натянутости, легко и свободно переходитъ онъ съ одного предмета на другой, такъ что собесѣдникамъ никогда не придется застрять на какомъ-нибудь одномъ сюжетѣ и пережевывать его до полнаго отвращенія. Въ теченіе первыхъ пятнадцати или двадцати минутъ мы переговорили въ это утро обо всемъ, что только знали, а затѣмъ пустились въ безграничную, завлекательную область того, чего мы не знаемъ.

Гаррисъ сказалъ, что если писатель, хотя бы самый знаменитый, пріобрѣтаетъ скверную привычку удваивать вспомогательныя глаголы, онъ перестаетъ его читать. По его словамъ, чуть ли не въ каждомъ номерѣ любой англійской газеты, а равно и въ большинствѣ нашихъ книгъ на каждомъ шагу можно натолкнуться на подобные стилистическіе перлы. Не безупречнымъ этомъ отношеніи даже грамматика Киркхама и самъ Жаколей. По мнѣнію Гарриса, гораздо приличнѣе молочный зубъ во рту взрослаго человѣка, чѣмъ всѣ подобныя удвоенія.

Послѣднее замѣчаніе дало намъ поводъ перейти къ зубоврачебному искусству. Я сказалъ, что, по моему мнѣнію, большинство людей болѣе боятся выдернуть себѣ зубъ, нежели перенести настоящую операцію, а что касается до крика и стоновъ, то въ первомъ случаѣ ихъ несомнѣнно будетъ гораздо болѣе, чѣмъ во второмъ. Философъ Гаррисъ отвѣтилъ на это, что крику ни въ томъ, ни въ другомъ случаѣ не будетъ, если паціентъ будетъ находиться передъ публикой.

– Когда наша бригада, – сказалъ онъ, – стояла разъ лагеремъ у Потомака, насъ часто тревожили первое время какіе-хо ужасные, душу раздирающіе крики. Оказалось, что это кричатъ солдаты, которымъ вырывали зубы въ палаткѣ, изображавшей нашъ походный лазаретъ. Врачи, однако, скоро нашли, какъ помочь горю: они начали производить эту операцію на открытомъ воздухѣ, и крики разомъ прекратились, по крайней мѣрѣ, со стороны оперируемаго. Въ обычный часъ, когда производились эти операціи, около стула, на которомъ возсѣдала жертва, ожидая лекаря, собиралась громадная толпа солдатъ, человѣкъ около пятисотъ, которые, только-что лекарь накладывалъ на зубъ больного свой ключъ, разомъ хватались за щеки и, прыгая на одной ногѣ, поднимали изо всей силы своихъ легкихъ такой страшный вой, что изъ-за него не было слышно стоновъ больного! Да онъ не сталъ бы кричать и въ томъ случаѣ, еслибъ ему голову отрывали. Врачи говорили, что паціенты, глядя на этихъ шутниковъ, зачастую со смѣху помирали, несмотря на сильную боль, и ни одинъ изъ нихъ не крикнулъ за все время, пока вырываніе зубовъ производилось на открытомъ воздухѣ.

Отъ дантистовъ разговоръ перешелъ къ докторамъ вообще, отъ докторовъ къ смерти, отъ смерти къ скелетамъ и такъ далѣе; легко и непринужденно переходилъ у насъ разговоръ съ предмета на предметъ, пока, наконецъ, бесѣда о скелетахъ не вызвала въ моей памяти образъ нѣкоего Никодима Должа, съ которымъ мнѣ пришлось сталкиваться лѣтъ 25 тому назадъ и котораго я успѣлъ давно позабыть. Когда я былъ еще ученикомъ въ одной изъ типографіи въ Миссури, къ намъ зашелъ однажды какой-то нескладный, длинноногій деревенскій парень лѣтъ около шестнадцати.

Не вынимая рукъ изъ глубины кармановъ своихъ штановъ и не снимая жалкихъ остатковъ истрепанной шляпы, поля которой тряпками свѣшивались ему на глаза и на уши, подобно изъѣденнымъ червями капустнымъ листьямъ, онъ равнодушно обвелъ глазами всю комнату, прислонился къ столу издателя и, скрестивъ на груди свои могучіе кулачищи, прицѣлился въ пролетавшую мимо него муху. Мгновеніе спустя муха была наповалъ убита струею слюны, пущенной этимъ ловкимъ парнемъ сквозь дырочку въ верхнемъ его зубѣ.

– Гдѣ здѣсь хозяинъ? – спросилъ онъ затѣмъ спокойно.

– Я хозяинъ, – отвѣчалъ издатель, съ любопытствомъ оглядывая съ головы до ногъ этотъ курьезный образчикъ.

– Не нужно ли вамъ человѣка для вашего дѣла? Быть можетъ, вы возьмете меня?

– Не знаю. А развѣ вы хотите выучиться этому дѣлу?

– Отецъ очень бѣденъ и не можетъ болѣе содержать меня, вотъ я и хочу попытать что-нибудь дѣлать; чѣмъ именно заняться – для меня безразлично; я здоровъ и силенъ, и не откажусь ни отъ какой работы какъ легкой, такъ и тяжелой.

– Умѣете вы читать?

– Да, но плохо.

– Писать?

– Умѣю.

– Считать?

– Не настолько, чтобы вести отчетность, но двѣнадцать на двѣнадцать умножить сумѣю.

– Откуда вы?

– Я сынъ стараго Шельби.

– Къ какому религіозному обществу принадлежитъ вашъ отецъ?

– Обществу? О, онъ кузнецъ.

– Нѣтъ, я не о ремеслѣ спрашиваю. Какого религіознаго общества онъ состоитъ членомъ?

– А, я и не понялъ васъ сразу-то. Онъ свободный каменьщикъ.

– Да нѣтъ, вы опять меня не поняли. Я хочу знать, къ какой онъ принадлежитъ церкви?

– Ну, такъ бы и говорили! А то и не поймешь васъ. Къ какой церкви принадлежитъ онъ? Да вотъ ужь сорокъ лѣтъ онъ извѣстенъ, какъ самый ревностный баптистъ. Во всей общинѣ нѣтъ лучшаго баптиста. Да, всякій вамъ скажетъ, что мой отецъ хорошій человѣкъ. А если кто и скажетъ противное, то ужь во всякомъ случаѣ, не въ моемъ присутствіи.

– А вы сами какой религіи?

– Мнѣ кажется, хозяинъ, что если человѣкъ помогаетъ своему ближнему въ несчастьи, не ругается, не дѣлаетъ подлостей и не пишетъ имени своего Спасителя съ маленькой буквы, то и довольно – онъ будетъ спасенъ не хуже, какъ если бы принадлежалъ къ любой церкви.

– Ну, а если онъ пишетъ это имя съ маленькой буквы, тогда что?

– Если онъ дѣлаетъ это съ намѣреніемъ, то не будетъ имѣть счастья, онъ не долженъ имѣть счастья, я твердо увѣренъ въ этомъ.

– Какъ ваше имя?

– Никодимъ Деджъ.

– Я думаю, что мы васъ примемъ, Никодимъ. Во всякомъ случаѣ оставайтесь на пробу.

– Ну, и ладно.

– Когда же вы начнете?

– Да сейчасъ.

Такимъ образомъ, не прошло и десяти минутъ съ момента появленія этого чудовища, какъ оно уже вошло въ составъ нашей редакціи и, снявши сюртукъ, трудилось наравнѣ съ нами.

За нашимъ домомъ находился заброшенный садъ, съ дорожками, густо заросшими цвѣтущимъ репейникомъ и его обычнымъ пріятелемъ – стройнымъ подсолнечникомъ. Какъ разъ среди этого запущеннаго и унылаго уголка стоялъ маленькій ветхій срубъ въ одно окошко и безъ потолка, что-то вродѣ давно покинутой коптильни. Вотъ эту-то уединенную и мрачную берлогу Никодимъ и избралъ себѣ въ качествѣ спальни.

Мѣстные остряки обрѣли въ лицѣ Никодима истинное сокровище и уже заранѣе предвкушали наслажденіе, которое онъ долженъ былъ имъ доставить своею простоватостью и необычайной довѣрчивостью. Георгу Джонсу принадлежитъ честь первой штуки, сыгранной надъ Никодимомъ; онъ далъ ему сигару, начиненную растертымъ порохомъ и подмигнулъ компаніи, чтобы она не расходилась; сигару взорвало и опалило Никодиму всѣ брови и рѣсницы.

– Я нахожу, что этотъ сортъ сигаръ опасенъ, – сказалъ онъ совершенно спокойно, и, казалось, не подозрѣвалъ ничего. Но на слѣдующій же день вечеромъ онъ подстерегъ Георга и вылилъ на него цѣлое ведро какъ ледъ холодной воды.

Въ другой разъ Томъ Макъ Эльрой завязалъ узлами платье Никодима, пока тотъ купался. Въ отплату Никодимъ изъ одежды Тома устроилъ что-то вродѣ потѣшныхъ огней.

Спустя день или два надъ Никодимомъ подшутили въ третій разъ. Дѣло было въ воскресенье вечеромъ, и ему пришлось прогуляться по всей деревенской церкви съ афишей, разукрашенной звѣздами и пришпиленной булавкою къ спинѣ.

Всю слѣдующую ночь шутникъ провелъ въ погребѣ покинутаго дома, причемъ Никодимъ просидѣлъ на дверкѣ этого погреба до самаго ранняго завтрака и покинулъ свой постъ вполнѣ увѣренный, что плѣнникъ имѣлъ въ своемъ распоряженій достаточно времени, чтобы убѣдиться, что всякое прегрѣшеніе влечетъ за собой суровое наказаніе. Надо прибавить, что погребъ на два фута былъ залитъ вонючей водой, а на днѣ лежалъ слой жидкой грязи глубиною около 6-ти дюймовъ.

Но пора возвратиться къ моему разсказу. Какъ я сказалъ, малый этотъ вспомнился мнѣ, благодаря тому, что разговоръ зашелъ у насъ о скелетахъ и это напомнило мнѣ слѣдующее происшествіе съ Никодимомъ. Результаты описанныхъ выше исторій заставили нашихъ шутниковъ призадуматься и сознаться, что всѣ ихъ усилія подшутить надъ простофилею «стараго Шельби» особаго успѣха не имѣли; вмѣстѣ съ тѣмъ и дальнѣйшія попытки сдѣлались болѣе рѣдкими и осторожными. На выручку имъ явился нашъ молодой докторъ, предложеніе котораго испугать на смерть Никодима было встрѣчено всеобщимъ восторгомъ и одобреніемъ. Планъ доктора состоялъ въ слѣдующемъ: у него былъ прекрасный, новый скелетъ, скелетъ недавно умершей единственной мѣстной знаменитости, пьяницы Джимми Финна; скелетъ этотъ былъ купленъ докторомъ на весьма оживленномъ аукціонѣ за 50 долларовъ отъ самого Джимми, въ то время, когда этотъ послѣдній, сильно больной, лежалъ на кожевенномъ заводѣ послѣднія четыре недѣли передъ смертью. Пятьдесятъ долларовъ ушли цѣликомъ на покупку виски, и значительно ускорили превращеніе Джимми Финна въ скелетъ. И вотъ, докторъ предложилъ положить этотъ скелетъ Никодиму на кровать!

Замыселъ былъ приведенъ въ исполненіе. въ половинѣ одиннадцатаго вечера. Въ полночь, когда Никодимъ имѣлъ обыкновеніе ложиться спать, общество деревенскихъ шутниковъ осторожно пробиралось сквозь заросли репейника и подсолнечника къ уединенной хижинѣ заброшеннаго сада. Подойдя къ окну, они заглянули внутрь. На постели въ одной короткой рубахѣ сидѣлъ нашъ длинноногій Никодимъ и, болтая съ довольнымъ видомъ ногами, насвистывалъ на гребешкѣ, обернутомъ бумагою, веселую пѣсенку «Комтоунскія гонки»; скелета не было, но зато около Никодима лежали новенькій органчикъ, волчокъ, большой резиновый мячъ, горсть крашеныхъ шариковъ, фунтовъ пять лавочныхъ леденцовъ и порядочно надгрызенный кусокъ пряника величиною съ добрую книгу. Онъ только-что продалъ скелетъ странствующему шарлатану за три доллара и наслаждался результатами своей коммерціи!

Только-что покончили мы говорить о скелетахъ, и разговоръ перешелъ на ископаемыя, какъ вдругъ мы услышали крики. Взглянувъ вверхъ по крутому откосу, мы увидѣли группу мужчинъ и женщинъ, съ испугомъ и волненіемъ глядѣвшихъ на какой-то большой предметъ, катившійся прямо на насъ внизъ по откосу. Мы поспѣшили посторониться. Предметъ этотъ, докатившись до дороги, остановился и оказался мальчикомъ. Оступившись, онъ упалъ, при чемъ ему не оставалось ничего больше, какъ только надѣяться на свое счастіе и ждать, что изъ этого выйдетъ.

Въ такихъ мѣстахъ стоитъ только упасть, а остановиться уже нѣтъ возможности, пока не достигнешь самаго дна. И какъ это умудряются люди обработывать землю на этихъ крутизнахъ, о которыхъ, если вы уже хотите быть точными, лучше всего сказать, что онѣ немного круче лѣстницы, хотя и не такъ круты, какъ мансардная кровля. Нѣкоторыя маленькія фермы, расположенныя на склонахъ холмовъ около Гейдельберга, положительно стоятъ совсѣмъ «вверхъ дномъ». Мальчикъ былъ сильно помятъ, а голова его была облита кровью, шедшей изъ ранъ и царапинъ, полученныхъ отъ ударовъ о мелкіе камни.

Пока мы съ Гаррисомъ поднимали его и усаживали на камень, подоспѣли его спутники, неся съ собою потерянную при паденіи шапку.

Изъ сосѣднихъ домиковъ повыскочили мужчины, женщины и дѣти и присоединились къ нашей толпѣ. Поблѣднѣвшаго мальчугана осыпали ласками и сожалѣніями; оглядѣвъ его со всѣхъ сторонъ, принесли ему воды, напоили его и обмыли пораненныя мѣста. А разговору-то, разговору сколько тутъ было! Всѣ свидѣтели катастрофы принялись одновременно разсказывать о ней и каждый старался перекричать другого, а одинъ черезчуръ уже увлекшійся юноша взбѣжалъ немного вверхъ по откосу и, крикнувъ товарищамъ, чтобы они смотрѣли, сдѣлалъ видъ, что оступился, упалъ и скатился намъ подъ ноги, чѣмъ чрезвычайно картинно и наглядно пояснилъ своимъ слушателямъ, какъ это все произошло.

Во всѣхъ этихъ описаніяхъ фигурировали и мы съ Гаррисонъ. Было подробно описано: и какъ мы шли, и какъ Гансъ Гроссъ крикнулъ, и какъ мы съ удивленіемъ оглянулись, какъ увидѣли Петра, подобно пушечному ядру летящаго прямо на насъ, и какъ мы посторонились и подхватили его, и какъ мы хорошо сдѣлали, что тотчасъ же посадили и отряхнули его. Словомъ, мы оказались такими же героями, какъ и всѣ остальные, за исключеніемъ самого Петра, и сообразно этому чествовались; вмѣстѣ съ Петромъ и всею толпою мы отправились въ домъ его матери, гдѣ насъ угостили хлѣбомъ, сыромъ и молокомъ и гдѣ намъ пришлось выпить пива чуть ли не съ каждымъ изъ участниковъ этого происшествія. Когда мы, наконецъ, встали, чтобы уходить, то каждый наперерывъ спѣшилъ пожать намъ руку и до тѣхъ поръ провожалъ насъ своимъ «Leb'wohl», пока мы не исчезли за поворотомъ дороги изъ глазъ своихъ новыхъ пріятелей.

Задачу свою мы выполнили и въ половинѣ девятаго вечера вошли въ Оппенау, сдѣлавъ весь путь отъ Аллерхейлигена до Оппенау (146 миль) въ 11 1/2 часовъ. По крайней мѣрѣ такое разстояніе показывалъ нашъ педометръ; что же касается до путеводителей и картъ военнаго вѣдомства, то всѣ они согласно опредѣляли его въ 10 1/2 миль – ошибка тѣмъ болѣе удивительная, что оба эти источника обыкновенно весьма точны во всемъ, что касается опредѣленія разстояній.

ГЛАВА XXIV

Да, прогулка вышла чрезвычайно пріятная, и притомъ за все наше пребываніе въ Европѣ это былъ единственный случай, когда все время намъ пришлось идти подъ гору. На слѣдующее утро мы сѣли въ поѣздъ и поѣхали обратно въ Баденъ-Баденъ, окруженные ужасными клубами пыли. День былъ воскресный и поэтому вагоны были наполнены публикой, спѣшившей за городъ на partie de plaisir. Жара стояла невыносимая, небо казалось какою-то раскаленною и наглухо закупоренною печью, въ которую не проникало ни малѣйшей струйки воздуха. Вотъ ужь поистинѣ странное время выбираютъ люди для увеселительныхъ прогулокъ.

Воскресенье на континентѣ великій день – это день свободы и веселья. Здѣсь каждый нарушаетъ воскресный покой на тысячу различныхъ способовъ и не боится совершить этимъ грѣха.

Мы не работаемъ въ воскресенье, потому что заповѣдью запрещено эхо, по той же причинѣ не работаютъ въ воскресенье и нѣмцы. Мы отдыхаемъ въ этотъ день, потому что этого требуютъ отъ насъ заповѣди, то же и по той же причинѣ дѣлаютъ и нѣмцы. Все различіе заключается лишь въ опредѣленіи понятія «покой». Для насъ это значитъ сидѣть дома и ничего не дѣлать. Повидимому, то же самое думаютъ и нѣмцы. Но они даютъ отдыхъ только тѣмъ способностямъ человѣка, которыя утомлены недѣльною работою, и ни въ какомъ случаѣ другимъ – неутомленнымъ; и надо сознаться, что, поступая такимъ образомъ, они достигаютъ цѣли гораздо лучше. Итакъ, если обязанности заставляютъ человѣка всю недѣлю сидѣть дома, то воскреснымъ отдыхомъ для него будетъ уйти изъ дому; если обязанность его состоитъ въ чтеніи серьезныхъ и скучныхъ книгъ, то въ воскресенье онъ съ удовольствіемъ отдохнетъ за легкимъ чтеніемъ; если онъ имѣетъ дѣло цѣлую недѣлю со смертью, съ похоронами, то въ воскресенье ему не грѣхъ сходить и въ театръ и въ теченіе двухъ, трехъ часовъ хохотать надъ веселой комедіей; если онъ усталъ оттого, что цѣлую недѣлю копалъ рвы или рубилъ деревья, то отдыхомъ въ воскресенье будетъ для него лежанье дома; если у человѣка устали отъ бездѣятельности руки, мозгъ, языкъ или другія какія-либо части тѣла, но новый день, проведенный этими частями праздно, не дастъ имъ отдыха. Если же, наоборотъ, онѣ устали отъ чрезмѣрной работы, то отдыхомъ для нихъ будетъ, конечно, праздность. Вотъ какъ, повидимому, понимаютъ нѣмцы отдыхъ. Мы же понимаемъ это гораздо уже. Всѣ мы отдыхаемъ въ воскресенье одинаковымъ образомъ – сидимъ по домамъ и предаемся бездѣйствію, не обращая вниманія на то, можетъ ли оно дать намъ дѣйствительный отдыхъ или нѣтъ. Артисты, проповѣдники и пр. принуждены въ Германіи работать и въ воскресенье. Ко тому же самому поощряемъ и мы своихъ проповѣдниковъ, издателей, типографщиковъ и другихъ спеціалистовъ, но при этомъ воображаемъ, что сами остаемся непричастными къ грѣху; вѣдь если типографщику грѣшно работать въ воскресенье, то не менѣе грѣшно и пастору проповѣдывать, такъ какъ заповѣдь не дѣлаетъ различія между спеціальностями, и я, право, не знаю, какъ мы можемъ мириться съ такимъ противорѣчіемъ. Покупая въ понедѣльникъ утреннюю газету, мы тѣмъ самымъ поощряемъ воскресную работу печатавшихъ ее людей. На будущее время я не буду покупать этихъ газетъ.

Нѣмцы помнятъ день субботній и чтятъ его, воздерживаясь отъ работы, какъ это приказываетъ заповѣдь. Мы же, воздерживаясь отъ работы, воздерживаемся въ то же время и отъ увеселеній, что вовсе не запрещено. И строго говоря, мы-то именно и нарушаемъ заповѣдь, такъ какъ въ большинствѣ случаевъ нашъ обычай проводить воскресенье можетъ быть названъ отдыхомъ только по имени.

Этихъ соображеній оказалось вполнѣ для меня достаточно, чтобы оправдаться передъ собственной совѣстью, когда мнѣ вздумалось въ это воскресенье побродить по Баденъ-Бадену. Мы поспѣли какъ разъ во-время, чтобы почиститься и поспѣть въ англійскую церковь до начала службы. Въ церковь мы пріѣхали весьма торжественно; такъ какъ мы очень торопились, то хозяинъ приказалъ привести для насъ первый попавшійся экипажъ; случилось такъ, что экипажъ попался очень хорошій, а кучеръ былъ одѣтъ въ пышную ливрею, такъ что насъ приняли, вѣроятно, за какихъ-нибудь странствующихъ принцевъ; по крайней мѣрѣ, чѣмъ же другимъ можно было объяснить, что въ наше распоряженіе предоставили отдѣльную ложу по лѣвую сторону отъ алтаря среди самой избранной публики. Какъ разъ впереди насъ сидѣли двѣ дамы очень просто и скромно одѣтыя, одна изъ нихъ была уже пожилая, другая молодая и чрезвычайно красивая; вся же остальная публика кругомъ насъ блистала богатыми нарядами и драгоцѣнными украшеніями.

Мнѣ показалось, что пожилая дама находится въ большомъ смущеніи, видя себя такъ скромно одѣтою на такомъ видномъ мѣстѣ; мнѣ сдѣлалось очень ее жаль и я сталъ наблюдать за нею. Она дѣлала видъ, что углублена въ свой молитвенникъ и совсѣмъ не замѣчаетъ того, что она здѣсь не у мѣста, но я подумалъ про себя; «это ей плохо удается – ея дрожащій голосъ говоритъ, что смущеніе ея все болѣе и болѣе возрастаетъ!» Когда было провозглашено имя Спасителя, въ своемъ волненіи она совсѣмъ растерялась и, вмѣсто того, чтобы слегка склонить голову, какъ сдѣлали всѣ другіе, встала и поклонилась. Кровь прилила мнѣ въ лицо отъ жалости; я обернулся и бросилъ на разряженную публику взглядъ, молящій о состраданіи, т. е. я хотѣлъ бросилъ такой взглядъ, но чувство взяло перевѣсъ и взглядъ этотъ, вѣроятно, говорилъ: «если кто-нибудь изъ васъ, баловни фортуны, вздумаетъ смѣяться надъ этой бѣдняжкой, то онъ заслуживаетъ, чтобы съ него содрали кожу». Дѣло принимало все худшій и худшій оборотъ, такъ что, наконецъ, мысленно я и совсѣмъ взялъ эту даму подъ свое покровительство. Забывъ проповѣдь, я наблюдалъ только о ней. Между тѣмъ волненіе все болѣе и болѣе овладѣвало ею; она схватила пробку отъ своего флакона съ нюхательною солью; пробка издала рѣзкій и громкій звукъ, но бѣдняжка въ своемъ смущеніи не замѣтила этого и продолжала вертѣть въ рукахъ пробку, не сознавая, повидимому, того, что дѣлаетъ. Но высшей степени смущеніе ея достигло, когда стали обходить съ блюдомъ: небогатые клали по нѣскольку пенни, господа и богачи – серебряныя монеты, – она же положила на полочку для молитвенника золотую монету въ 20 марокъ, упавшую со звономъ. «Она отдала все свое богатство, чтобы купить сочувствіе этой безжалостной толпы. Какое печальное зрѣлище!» подумалъ я про себя. Я просто не осмѣливался оглядываться; но когда служба уже кончалась, я подумалъ: «Пусть ихъ смѣются до поры до времени, но при выходѣ изъ церкви они увидятъ, какъ она сядетъ вмѣстѣ съ нами въ нашу пышную карету, которая и отвезетъ ее домой.

Но вотъ она встаетъ, и вмѣстѣ съ нею поднимается вся конгрегація и остается на ногахъ, пока она проходитъ по церкви. Это была императрица германская.

Дѣло въ томъ, что она и не думала находиться въ замѣшательствѣ, какъ мнѣ казалось. Мое воображеніе натолкнуло меня на ложный слѣдъ, а разъ это случилось, то весьма понятно, что во всемъ остальномъ я видѣлъ только то, что согласовалось съ первоначальнымъ предположеніемъ. Молодая дама, бывшая вмѣстѣ съ ея величествомъ, оказалась придворною дамою – я же все время принималъ ее за одну изъ пансіонерокъ заинтересовавшей меня особы.

Это было единственный разъ, когда подъ моимъ личнымъ покровительствомъ оказалась императрица, и, принимая во вниманіе мою неопытность, я даже удивляюсь, что такъ удовлетворительно справился съ этой задачей. Хорошо еще, что я раньше не зналъ, какое трудное обязательство я на себя принимаю, сколько бы доставило мнѣ это затрудненій!

Намъ сообщили, что императрица живетъ въ Баденъ-Баденѣ уже не мало времени и посѣщаетъ исключительно англійскую церковь.

Все остальное время въ это воскресенье я пролежалъ въ постели и предавался отдыху послѣ совершенной прогулки, Гарриса же послалъ присутствовать вмѣсто себя при вечернемъ богослуженіи; у меня за правило положено бывать по воскресеньямъ на двухъ службахъ и я ни подъ какимъ видомъ не дозволяю себѣ нарушать это правило.

Вечеромъ въ городскомъ саду собралась многочисленная публика, желавшая послушать, какъ будетъ исполнять оркестръ „Фремерсбергъ“. Пьеса эта возникла изъ старинной легенды здѣшней мѣстности, повѣствующей, что однажды въ средніе вѣка какой-то рыцарь заблудился въ окрестныхъ горахъ и скитался тамъ вмѣстѣ съ своими собаками въ страшную бурю, пока до слуха его не достигъ отдаленный благовѣстъ, сзывавшій монастырскую братію къ ночному служенію; онъ направился въ ту сторону, откуда неслись звуки и такимъ образомъ спасся. Черезъ всю пьесу безостановочно слышится прекрасная мелодія; мѣстами она раздается весьма громко, мѣстами затихаетъ до того, что едва можетъ быть различаема, но тѣмъ не менѣе не умолкаетъ ни на минуту; величественно звучитъ она среди ужаснаго свиста вѣтра, шума проливного дождя и оглушительныхъ ударовъ грома; нѣжно, чуть слышно льется она среди такихъ слабыхъ и отдаленныхъ звуковъ, какъ звонъ монастырскаго колокола, мелодическіе перекаты отдаленнаго охотничьяго рога, тревожнаго лая собакъ и торжественнаго пѣнія монаховъ; вотъ она крѣпнетъ снова и все растетъ и растетъ подъ праздничный звонъ колоколовъ и сливается съ мотивами мѣстныхъ пѣсенъ и танцевъ поселянъ, собравшихся въ монастырскомъ залѣ и привѣтствующихъ охотника, счастливо избѣгнувшаго опасности и утоляющаго свой голодъ за монастырской трапезой. Инструменты воспроизводятъ всѣ эти звуки съ удивительною точностью. Не разъ, когда музыкальная буря начинала свирѣпствовать съ особенною яростью, а потоки дождя, казалось, грозили затопить землю, публика хваталась за свои зонтики; я съ трудомъ удерживался отъ невольнаго стремленія ухватиться за шляпу всякій разъ, когда вой и свистъ вѣтра доходили до fortissimo; когда же раздавались внезапные и восхитительно естественные удары грома, то не было никакой возможности удержаться отъ содроганія.

Я полагаю, что „Фремерсбергъ“ – пьеса весьма въ музыкальномъ отношеніи посредственная, я даже увѣренъ въ этомъ, иначе бы она не приводила бы меня въ такой восторгъ, не трогала бы, не возбуждала бы, не плѣняла меня до такой степени, что я чуть съ ума не сходилъ отъ восторга. Съ самаго дня моего рожденія не приходилось еще мнѣ испытывать подобнаго наслажденія. Торжественное и величественное пѣніе монаховъ изображалось не оркестромъ, но настоящимъ пѣніемъ; оно то затихало, то вновь разгоралось, смѣшиваясь со звономъ колокола, съ неумолкаемой очаровательной мелодіей и прочими звуками въ одно стройное цѣлое. Нѣтъ, такая божественно-прекрасная музыка не можетъ не быть посредственной музыкой. Многочисленная публика, собравшаяся слушать „Фремерсбергъ“, только подтверждаетъ мое мнѣніе, такъ какъ для пониманія хорошей музыки только очень немногіе имѣютъ достаточное развитіе. Что касается, напримѣръ, меня, то классическая музыка не доставляетъ мнѣ ни малѣйшаго наслажденія поэтому я и не признаю оперу, которую, хотя и стараюсь полюбить, но безуспѣшно.

Я думаю, что есть два рода музыки: одинъ, который понятенъ всякому, даже устрицѣ, и другой, для пониманія котораго необходимо болѣе высокое дарованіе, развитое особымъ воспитаніемъ. Но если и посредственная музыка удовлетворяетъ большинство изъ насъ, зачѣмъ требовать тогда другой? Мы требуемъ этой другой музыки только потому, что она цѣнится весьма немногими знатоками, обладающими болѣе развитымъ, нежели у насъ, чутьемъ. Не находя въ ней никакого удовольствія, мы дѣлаемъ видъ, что наслаждаемся ею, чтобы только при помощи этой лжи попасть въ разрядъ знатоковъ, дѣйствительно понимающихъ музыку. Я знаю не мало этого сорта людей и думаю, что и самъ буду изъ числа ихъ, когда вернусь домой и буду хвастаться своимъ европейскимъ образованіемъ.

То же самое и въ живописи. Пока я не началъ изучать искусства, то Тёрнеровскій „Невольничій корабль“ былъ для меня тѣмъ же, чѣмъ бываетъ красная тряпка для быка. Мистеръ Рёскинъ понимаетъ искусство и потому картина эта приводитъ его въ безумный восторгъ, равносильный той ярости, въ которую приходилъ я, пока былъ невѣждою. Развитіе дѣлаетъ м-ра Рёскина способнымъ, а теперь и меня, видѣть воду въ этой блестящей желтой грязи, и восхитительные, натуральные эффекты тамъ, гдѣ профанъ видитъ только безобразную смѣсь дыма, пламени и неестественныхъ малиновыхъ красокъ солнечнаго заката; развитіе примиряетъ м-ра Рёскина, а вмѣстѣ съ тѣмъ и меня теперь, съ плавающимъ со водѣ желѣзнымъ цѣпнымъ канатомъ; оно примиряетъ насъ съ этими рыбами, плывущими по верху грязи, т. е. воды, хотѣлъ я сказать. Почти вся картина состоитъ изъ явныхъ несообразностей, можно сказать, изъ лжи, и только строгое образованіе даетъ человѣку возможность находить во лжи истину. Къ такимъ истинно образованнымъ людямъ принадлежимъ и мы съ м-ромъ Рёскиномъ. Какой-то репортеръ одной изъ бостонскихъ газетъ отозвался объ этой картинѣ, сказавъ, что она напоминаетъ ему кошку со шкурой черепаховаго рисунка, лежащую въ обморокѣ на блюдѣ съ томатами. Будучи тогда еще профаномъ, я полагалъ, что репортеръ этотъ обладаетъ весьма вѣрнымъ взглядомъ на вещи. М-ръ же Рёскинъ навѣрное бы сказалъ: „человѣкъ этотъ не что иное, какъ оселъ“. Теперь и я сказалъ бы тоже самое [9]9
  Мѣсяцъ спустя послѣ того, какъ были написаны эти строчки, мнѣ случилось быть въ Лондонской Національной галлереѣ, гдѣ я до того былъ восхищенъ картиною Тернера, что съ трудомъ могъ отъ нея оторваться. Впослѣдствіи я неоднократно бывалъ въ этой галлереѣ съ цѣлью осмотрѣть ее, но чары Тёрнера были настолько сильны, что я не могъ побороть ихъ. Однако же, картина эта не напоминала мнѣ «Невольничьяго корабля».


[Закрыть].

Мы ожидали въ Баденъ-Баденѣ своего курьера. Разсчитывая въ скоромъ времени проѣхать въ Италію и не зная тамошняго языка, мы полагали, что курьеръ намъ будетъ необходимъ и потому поспѣшили запастись имъ. Впрочемъ, оказалось, что и курьеръ не знаетъ итальянскаго языка, Мы встрѣтили его у гостинницы, готоваго вступить въ исполненіе своей обязанности. На мой вопросъ о готовности онъ отвѣчалъ утвердительно и былъ правъ. Съ нимъ былъ сундукъ, два небольшихъ мѣшка и зонтикъ. Я долженъ былъ платить ему 55 долларовъ въ мѣсяцъ и стоимость проѣзда по желѣзнымъ дорогамъ. Между тѣмъ, на континентѣ за провозъ сундука берутъ почти столько же, сколько и съ пассажира. Курьеры не платятъ нигдѣ ни за столъ, ни за квартиру. На первый взглядъ это кажется туристу просто спасеньемъ, такъ какъ ему и въ голову не приходитъ, что кто-нибудь да долженъ же платитъ за это. Но въ концѣ концовъ, въ одну изъ свѣтлыхъ минутъ, мысль эта несомнѣнно придетъ ему въ голову.