Текст книги "Прогулка заграницей"

Автор книги: Марк Твен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 30 страниц)

– Двое съ каждой стороны – это обычное число. Я упомянулъ о „главныхъ“ врачахъ, такъ какъ, приглашая во вниманіе высокое положеніе нашихъ кліентовъ, не мѣшало бы съ каждой стороны пригласить еще по нѣсколько врачей-ассистентовъ, выбравъ ихъ изъ числа болѣе знающихъ. Они могутъ явиться въ своихъ собственныхъ каретахъ. Приготовили ли вы гробъ?

– Простите мое невѣжество, совсѣмъ и не подумалъ объ этомъ! Сейчасъ бѣгу за нимъ. Безъ сомнѣнія, я кажусь вамъ совершеннымъ профаномъ, но надѣюсь, что вы будете снисходительны; дѣло въ томъ, что я никогда еще не видалъ подобной торжественной дуэли. Тамъ, на Тихоокеанскомъ побережьѣ мнѣ, правда, не рѣдко приходилось имѣть съ ними дѣло, но теперь для меня ясно, что то было не болѣе, какъ варварство. Гробъ – чортъ возьми! Мы просто оставляли своихъ мертвецовъ валяться тамъ, гдѣ они упали и предоставляли забирать ихъ и вѣдаться съ ними всякому, кто пожелаетъ. Имѣете вы еще что-нибудь сказать мнѣ?

– Ничего, за исключеніемъ развѣ того, что главные агенты конторы похоронныхъ процессій поѣдутъ вмѣстѣ, какъ это всегда принято. Помощники же ихъ и факельщики пойдутъ, конечно, пѣшкомъ. Я повидаюсь еще съ вами завтра часовъ въ 8 утра, и мы сговоримся относительно порядка процессіи. Затѣмъ, имѣю честь пожелать вамъ всего хорошаго.

Я возвратился къ своему довѣрителю, встрѣтившему меня словами:

– Ну, въ которомъ же часу назначена встрѣча?

– Въ половинѣ десятаго.

– Отлично. Дали вы знать въ газеты?

– Сэръ, если наша долговременная и тѣсная дружба не избавляетъ меня отъ подозрѣнія въ подобной низости…

– Тс, тс!..Съчего вы это взяли, мой дорогой другъ? Неужели я оскорбилъ васъ? А простите меня; я вижу, что задаю вамъ черезчуръ уже много работы. Итакъ, занимайтесь другими хлопотами, а это оставьте. Нѣтъ сомнѣнія, что кровожадный Фурту позаботится о томъ, или же я самъ – да, этакъ будетъ даже лучше, напишу пару словъ своему пріятелю, журналисту г. Нуару.

– О, если такъ, то вы можете избавить себя отъ хлопотъ; секундантъ противной стороны уже увѣдомилъ г. Нуара.

– Гм… мнѣ слѣдовало бы догадаться. Узнаю въ этомъ Фурту, который всегда любитъ выказать себя.

Въ половинѣ десятаго утра процессія приближалась къ Плесси-Пике въ слѣдующемъ порядкѣ: впереди ѣхала наша карета и въ ней только мы съ г-номъ Гамбеттой вдвоемъ; затѣмъ карета съ г. Фурту и его секундантомъ; затѣмъ карета съ двумя поэтами-ораторами, которые не вѣровали въ Бога; изъ грудныхъ кармановъ ихъ сюртуковъ торчали похоронныя элегіи; въ слѣдующей каретѣ ѣхали главные врачи со своими инструментами; за ними слѣдовало 8 каретъ съ консультантами; затѣмъ шарабанъ, два гроба и карета съ главными агентами компаніи похоронныхъ процессій; за ними слѣдовалъ цѣлый кортежъ ихъ подчиненныхъ и факельщиковъ пѣшкомъ. Далѣе сквозь туманъ виднѣлась безконечная вереница зѣвакъ и полиціи.

Да, процессія была изъ солидныхъ и доставила бы великолѣпное зрѣлище, если бы только погода была хоть немножко получше. Процессія двигалась въ молчаніи; я нѣсколько разъ заговаривалъ со своимъ принципаломъ, но онъ, какъ видно, даже не замѣчалъ того, такъ какъ все время былъ углубленъ въ свою записную книжку и разсѣянно повторялъ: „Я умираю за Францію“.

Прибывъ на мѣсто, я вмѣстѣ съ секундантомъ противной стороны отмѣрилъ на землѣ 35 ярдовъ и кинулъ жребій, кому на какое мѣсто выпадетъ встать. Послѣднее, впрочемъ, было не болѣе, какъ пустою формальностью, такъ какъ, принимая въ соображеніе состояніе погоды, всѣ мѣста были одинаковы. Закончивъ эти приготовленія, я вернулся къ своему пріятелю и спросилъ, готовъ ли онъ. Онъ выпрямился во весь свой ростъ и отвѣчалъ твердымъ голосомъ: „Я готовъ! Заряжайте батарею!“.

Пистолеты были заряжены въ присутствіи мрачно-настроенныхъ свидѣтелей. При этомъ, по причинѣ плохой и темной погоды, намъ пришлось прибѣгнуть къ помощи фонаря. Затѣмъ мы развели противниковъ по мѣстамъ.

Въ эту минуту полиція замѣтила, что присутствующая публика тѣснится очень близко справа и слѣва отъ поля сраженія и поэтому потребовала пріостановки дуэли съ цѣлью удалить этихъ неосторожныхъ на безопасное разстояніе. Требованіе ея было исполнено.

Полиція раздѣлила всю толпу зрителей на двѣ части и каждую часть помѣстила позади каждаго изъ противниковъ, послѣ чего намъ было предоставлено продолжать свое дѣло. Такъ какъ туманъ сгустился еще болѣе прежняго, то мы съ секундантомъ противника согласились, что, прежде чѣмъ дать роковой сигналъ, мы издадимъ громкій крикъ, который поможетъ нашимъ друзьямъ опредѣлить хотъ приблизительно мѣстонахожденія своего противника.

Возвратившись къ своему другу, я съ тревогой замѣтилъ, что одушевленіе начинаетъ покидать его. Я приложилъ всѣ старанія, чтобы ободрить его.

– Сэръ, дѣла не такъ уже плохи, какъ кажутся. Принимая во вниманіе качество оружія, ограниченное число выстрѣловъ, которыми вамъ дозволено обмѣняться, большое разстояніе, непроницаемость окружающаго насъ тумана, а кромѣ того, еще то обстоятельство, что одинъ изъ противниковъ имѣетъ всего одинъ глазъ, а другой страдаетъ косоглазіемъ и близорукостью, – принимая все это во вниманіе, можно смѣло надѣяться, что столкновеніе не будетъ имѣть рокового исхода. Много шансовъ, что даже вы оба останетесь вх живыхъ. Итакъ, ободритесь, не падайте духомъ!

Рѣчь эта настолько ободрила моего принципала, что онъ тотчасъ же протянулъ руку и сказалъ:

– Я готовъ; дайте оружіе!

Оружіе было положено на протянутую ко мнѣ ладонь; и какимъ же жалкимъ и ничтожнымъ показался этотъ пистолетикъ на мощной ладони моего друга!

Взглянувъ на это смертельное оружіе, онъ вздрогнулъ и взволнованнымъ голосомъ прошепталъ:

– Увы, не смерти я боюсь, но возможности быть изувѣченнымъ.

Я снова началъ ободрять его и съ такимъ успѣхомъ, что онъ, наконецъ, сказалъ:

– Пустъ же начнется трагедія. Встаньте позади и не покидайте меня, другъ мой, въ эти роковыя минуты.

Я обѣщалъ ему. Затѣмъ я помогъ навести ему пистолетъ по тому направленію, гдѣ по моимъ предположеніямъ стоялъ его противникъ, и посовѣтовалъ ему слушать хорошенько и въ дальнѣйшемъ руководиться крикомъ секунданта противной стороны. Затѣмъ я всталъ позади Гамбетты и издалъ громкое „гопъ-гопъ!“ Откуда-то изъ-за тумана послышался отдаленный отвѣтный крикъ, послѣ чего я немедленно же прокричалъ:

– Разъ, два, три, – п_л_и!

Раздались два слабенькіе звука, что-то вродѣ п_и_т_ь! п_и_т_ь! и въ тоже мгновеніе я былъ повергнутъ на землю и придавленъ цѣлою горою мяса. Я былъ совершенно разбитъ и оглушенъ. Откуда-то сверху до меня долетѣли слѣдующія слова:

– Я умираю за…. за… чортъ возьми, за что же я умираю?.. Да, за Францію! Я умираю за Францію!

Врачи съ зондами въ рукахъ толпились вокругъ лежавшаго. Самое тщательное изслѣдованіе обширной поверхности тѣла г. Гамбетты при помощи микроскоповъ не могло отрыть ничего похожаго на какую-нибудь рану. Тогда послѣдовала умилительная ни возвышающая душу сцена.

Наши гладіаторы упали другъ другу въ объятія и пролили потоки гордыхъ и счастливыхъ слезъ; секундантъ противника обнималъ меня; врачи, ораторы, главные агенты компанія похоронныхъ процессій, полиція, зрители – всѣ обнимались, всѣ радовались, всѣ кричали и, казалось, самый воздухъ преисполнился неописуемымъ восторгомъ и ликованіемъ.

Въ ту минуту я предпочелъ бы быть лучше героемъ французской дуэли, нежели вѣнценоснымъ державнымъ монархомъ.

Когда всеобщее возбужденіе немного поулеглось, то врачи составили консультацію и послѣ долгихъ дебатовъ рѣшили, что при условіи хорошаго ухода и питанія есть надежда, что я оправлюсь отъ полученныхъ поврежденій, оказавшихся весьма серьезными, такъ какъ, повидимому, сломанное ребро проткнуло мнѣ легкое, а многіе изъ органовъ потерпѣли настолько сильное смѣщеніе противъ натуральнаго своего положенія, что было весьма сомнительнымъ могутъ ли они правильно исполнять свои функціи. Затѣмъ они положили въ лубки мою сломанную въ двухъ мѣстахъ лѣвую руку, вправили правую ногу, вывихнутую въ бедрѣ, и возстановили мой носъ. Я былъ предметомъ громаднаго интереса и даже восхищенія. Весьма многія мягкосердечныя и почтенныя особы пожелали познакомиться со мной и говорили, что будутъ гордиться знакомствомъ съ единственнымъ человѣкомъ, раненымъ во Франціи на дуэли въ теченіе послѣднихъ 40 лѣтъ.

Я былъ помѣщенъ въ лазаретномъ фургонѣ, и во главѣ процессіи, въ ореолѣ своей славы, явился въ Парижъ, гдѣ и былъ положенъ въ госпиталь.

Впослѣдствіи мнѣ былъ даже пожалованъ орденъ Почетнаго Легіона, впрочемъ, мало кто не имѣетъ здѣсь этого знака отличія. Такова истинная исторія самаго замѣчательнаго столкновенія нашего времени.

Я ни на кого не хочу жаловаться и самъ отвѣчаю за послѣдствія своихъ поступковъ, но безъ всякаго хвастовства я позволяю себѣ сказать, что смѣло встану передъ любымъ изъ французскихъ дуэлистовъ, но ни за что не соглашусь, пока еще не сошелъ съ ума, вторично встать позади него.

ГЛАВА IX

Какъ-то разъ мы сѣли въ вагонъ и отправились въ Маннгеймъ, чтобы посмотрѣть, какъ играютъ въ Германіи «Короля Лира». Это было большою ошибкою. Просидѣвъ на своихъ мѣстахъ цѣлыхъ три часа, мы ничего не поняли, кромѣ грома и молніи, да вдобавокъ еще, явленіе это, по мнѣнію нѣмцевъ, происходитъ совершенно навыворотъ, т. е. сначала гремитъ громъ, а затѣмъ-ужъ слѣдуетъ молнія.

Публика вела себя безукоризненно; не слышно было ни шарканья, ни шепоту, ни другого какого-нибудь шума, каждый актъ дослушивался въ молчаніи до самаго конца, и апплодисменты начинались уже, когда занавѣсъ спускался. Двери театра отворились въ половинѣ пятаго, спектакль начался ровно въ половинѣ шестого, а двѣ минуты спустя всѣ зрители были уже на своихъ мѣстахъ и внимательно слушали.

Какой-то пассажиръ, нѣмецъ, говорилъ намъ еще въ вагонѣ, что въ Германіи очень любятъ Шекспира и что театръ будетъ полонъ. Предсказаніе оправдалось: всѣ шесть ярусовъ были полнехоньки и оставались таковыми до самаго конца спектакля; это доказывало, что въ Германіи Шекспиръ нравится не одной галлереѣ, но и партеру и ложамъ.

Будучи другой разъ въ Маннгеймѣ, мы слушали какое-то шаривари – или же оперу – подъ названіемъ «Лоэнгринъ». Стуку, грому и треску было сверхъ всякаго вѣроятія, и отъ всего злосчастнаго вечера въ памяти у меня остались только тѣ страданія, которыя заставляли меня, словно отъ физической боли, стискивать зубы. Но были обстоятельства, заставлявшія меня оставаться, и я досидѣлъ до конца, хотя и теперь еще воспоминаніе объ этихъ невыразимыхъ мукахъ заставляетъ меня иногда содрогаться. Необходимость молчать и сидѣть спокойно еще болѣе увеличивала мучительность такого положенія. Я сидѣлъ въ ложѣ вмѣстѣ съ восемью или десятью незнакомыми лицами, между которыми были и дамы, что и заставляло меня сдерживаться, но, при всемъ томъ, были моменты, когда я съ трудомъ удерживался отъ слезъ. По мѣрѣ того, какъ завываніе, крики и ревъ пѣвцовъ а громъ, трескъ и взрывы громаднаго оркестра дѣлались все болѣе и болѣе громкими и оглушительными, я еле удерживался отъ крика, и непремѣнно бы закричалъ, если бы не былъ окруженъ публикой. Никто, конечно, не удивился бы моимъ крикамъ, если бы съ меня сдирали кожу, но крикъ въ театрѣ въ то время, когда идетъ опера, безъ сомнѣнія, поразилъ-бы ихъ и заставилъ бы обратить на меня вниманіе, хотя въ настоящемъ случаѣ я, право, предпочелъ бы быть ободраннымъ. По окончаніи перваго дѣйствія наступилъ получасовой антрактъ и я могъ бы выйти и отдохнуть немного, но не рѣшился, потому что чувствовалъ, что не совладаю съ искушеніемъ и сбѣгу. Около девяти часовъ быть другой получасовой антрактъ, но я былъ уже настолько измученъ, что остатокъ энергіи покинулъ меня и единственное желаніе, которое я въ себѣ еще сознавалъ, это было желаніе остаться одному. Всѣмъ этимъ я вовсе не хочу сказать, что и остальная публика чувствовала то же самое, что и я; совсѣмъ напротивъ. Потому ли, что ей дѣйствительно нравился весь этотъ шумъ, потому ли, что она хотѣла привыкнуть къ нему, чтобы потомъ полюбить его, я ничего не могъ сказать по этому поводу, но только она вела себя такъ, какъ будто онъ ей очень нравился. Всѣ терпѣливо сидѣли на своихъ мѣстахъ и имѣли довольный и счастливый видъ, какъ коты, которымъ чешутъ за ухомъ; всякій разъ, какъ падалъ занавѣсъ, всѣ разомъ поднимались со звоихъ мѣстъ и разражались цѣлымъ ураганомъ апплодисментовъ, а развѣвающіеся носовые платки словно снѣгомъ наполняли весь театръ. Это было совершенно для меня непонятно, такъ какъ, безъ сомнѣнія, въ числѣ публики было не мало лицъ, которыхъ ничто не удерживало въ театрѣ противъ воли; къ тому же и ложи всѣ были также полны подъ конецъ, какъ и въ началѣ спектакля. Все это служитъ доказательствомъ, что публика дѣйствительно ощущаетъ удовольствіе.

Сама пьеса была тоже весьма любопытна.

Что касается костюмовъ и декорацій, то они были достаточно хороши, но нельзя сказать того же объ игрѣ.

Актеры не столько дѣйствовали, сколько говорили и притомъ всегда самымъ свирѣпымъ, бурнымъ тономъ. Это, если можно такъ выразиться, была какая-то повѣствовательная игра, гдѣ каждое дѣйствующее лицо тянуло свой безконечный монологъ и при этомъ на что-то жаловалось.

Мѣста весьма обыкновенныя въ другихъ операхъ, когда теноръ и сопрано стоятъ у рампы и поютъ замирающими голосами свой дуэтъ, то протягивая другъ къ другу руки, то отнимая ихъ, то прижимая ихъ къ груди съ различными жестами – такихъ мѣстъ немало попадается въ этой оперѣ; здѣсь каждый бѣснуется самъ по себѣ, не обращая вниманія на другихъ. Каждый по очереди поетъ свой обвинительный актъ подъ аккомпаниментъ всего оркестра въ 60 инструментовъ; когда же такой пѣвецъ кончитъ, и слушатель начинаетъ питать надежду, что дѣйствующія лица, наконецъ, пришли уже къ соглашенію и производимый ими шумъ. уменьшается, вдругъ начинаетъ пѣть громадный составленный, вѣроятно, изъ сумасшедшихъ, хоръ, и въ теченіе 2-хъ или 3-хъ минутъ я снова переживаю всѣ тѣ мученія, которыми терзался, когда горѣлъ сиротскій пріютъ.

Среди этого терзающаго слухъ шума выдалось всего одно мѣстечко, доставившее намъ ощущеніе неземного блаженства и покоя. Это былъ свадебный хоръ въ 3-мъ актѣ въ то время, когда проходитъ пышная процессія. Для моего непосвященнаго уха это была дѣйствительно музыка, – могу даже сказать божественная музыка. Въ то время, когда моя измученная душа съ жадностью пила бальзамъ этихъ очаровательныхъ звуковъ, мнѣ казалось, что я готовъ снова еще разъ перестрадать уже испытанное, если наградою за мученіе будетъ повтореніе этой мелодіи. Вотъ гдѣ заключается гвоздь всей оперы. Этотъ хоръ, великолѣпный уже самъ по себѣ, кажется еще лучше при сравненіи со всею остальной музыкою. Въ оперѣ хорошая арія кажется еще лучшею, чѣмъ, если бы она была пропѣта отдѣльно; подобно тому какъ и честность въ человѣкѣ на политической аренѣ блеститъ ярче, чѣмъ гдѣ бы то ни было.

Изъ всего этого я вывелъ заключеніе, что нѣмцы ничего такъ не любятъ, какъ оперу. Они просто влюблены въ нее. Это является естественнымъ результатомъ не только привычки, но и всего воспитанія. Мы, американцы, повидимому, тоже любимъ оперу, но развѣ одинъ изъ пятидесяти, посѣщающихъ у насъ оперу, дѣйствительно любитъ ее, остальные же сорокъ девять ходятъ туда или по привычкѣ, или же затѣмъ, чтобы запастись темами для разговора и разыгрывать изъ себя знатоковъ. Эти послѣдніе во время хода пьесы имѣютъ обыкновеніе подпѣвать, чтобы публика видѣла что они слушаютъ эту оперу уже не въ первый разъ. Къ величайшему моему сожалѣнію, люди эти чрезвычайно долговѣчны.

На этомъ спектаклѣ какъ разъ передъ нами сидѣли двѣ дамы: хорошенькая молодая дѣвушка лѣтъ семнадцати и особа, сильно смахивающая на старую дѣву. Въ антрактахъ онѣ разговаривали между собою и я понималъ ихъ, хотя нѣмецкая рѣчь съ нѣкотораго отдаленія совершенно для меня непонятна.

Сначала онѣ нѣсколько остерегались насъ, но потомъ, услышавши, что я говорю со своимъ компаньономъ по-англійски, перестали стѣсняться и я имѣлъ возможность подслушать кой-какіе ихъ секреты, впрочемъ, виноватъ – ея секреты – т. е. секреты старшей изъ дамъ, такъ какъ молодая дѣвушка только слушала и не произносила ни одного слова, ограничиваясь утвердительными кивками головы. Какъ хороша и мила была она! Мнѣ страшно захотѣлось, чтобы она заговорила. Но, очевидно, она была погружена въ свои мысли, въ свои дѣвическія мечты и находила большее удовольствіе въ молчаніи. Но это были не сонныя грезы – нѣтъ, она не дремала, она бодрствовала, она была оживлена; она ни минуты не сидѣла спокойно. Какой чудесный этюдъ вышелъ бы изъ нея! На ней было платье изъ нѣжной шелковой матеріи, отдѣланное тонкими, изящными кружевами, плотно облегавшее молодыя округленныя формы ея и сидящее на ней, какъ кожа на рыбѣ. Она имѣла большіе, глубокіе глаза съ длинными пушистыми рѣсницами, щеки, какъ два персика, подбородокъ съ ямочкой и хорошенькій маленькій ротикъ, подобный свѣжему, росистому бутону розы. Она казалась такою чистой, такой изящной, красивой и очаровательной и напоминала собою голубку. Въ продолженіе долгихъ часовъ я ждалъ, чтобы она заговорила. Наконецъ, мое желаніе исполнилось: она раскрыла свои пунцовыя губки и высказала волновавшія ее мысли и при томъ съ такимъ неподдѣльнымъ и милымъ воодушевленіемъ:

– Тетя, – сказала она, – я чувствую, что по мнѣ ползаетъ, по крайней мѣрѣ, пятьсотъ блохъ.

Число это, вѣроятно, выше средняго. Даже можно навѣрное сказать, что оно немного превышаетъ среднее. По оффиціальному отчету министерства внутреннихъ дѣлъ за текущій годъ среднее число для молодой особы (если она одна) въ великомъ герцогствѣ Баденскомъ можно принять въ 45 блохъ, для пожилыхъ же особъ число это измѣнчиво и не можетъ быть опредѣлено, такъ какъ всякій разъ, когда какая-нибудь молодая дѣвушка находится въ присутствіи своихъ родственниковъ, то количество блохъ у этихъ послѣднихъ тотчасъ же уменьшается, увеличиваясь, наоборотъ, у нея самой. Она играетъ, такимъ образомъ, роль какой-то ловушки. Это милое молодое созданіе, сидѣвшее вмѣстѣ съ нами въ театрѣ, совсѣмъ не сознавая того, собрала цѣлую коллекцію. Благодаря ей, многія худощавыя пожилыя особы, сидѣвшія въ нашемъ сосѣдствѣ, были вполнѣ счастливы и наслаждались спокойствіемъ.

Среди многочисленной публики на этомъ спектаклѣ сильно выдѣлялись восемь дамъ, сидѣвшихъ въ шляпкахъ. Какъ бы хорошо было, еслл бы и въ нашихъ театрахъ дамы, сидящія въ шляпкахъ, составляли бы исключеніе! Собственно говоря, въ Европѣ ни дамамъ, ни мужчинамъ не дозволяется входить въ залъ въ шляпахъ, въ пальто, съ зонтиками и тросточками; но въ Маннгеймѣ правило это соблюдается не строго, такъ какъ большая часть публики состоитъ изъ пріѣзжихъ, среди которыхъ всегда найдется немало такихъ боязливыхъ дамъ, которыя боятся, что опоздаютъ къ поѣзду, если имъ придется зайти по окончаніи спектакля въ уборную за своими шляпками. И все-таки большинство пріѣзжихъ предпочитаетъ лучше рисковать опоздать къ поѣзду, нежели погрѣшить противъ правилъ приличія и въ теченіе трехъ-четырехъ часовъ привлекать всеобщее вниманіе.

ГЛАВА X

Три или четыре часа это не малый промежутокъ времени, чтобы просидѣть на одномъ мѣстѣ, все равно, привлекаешь ты на себя общее вниманіе или не привлекаешь, а вѣдь есть и такія оперы Вагнера, которыя оглушаютъ васъ цѣлыхъ шесть часовъ подъ-рядъ! Но публика сидитъ до конца, наслаждается и была бы не прочь, чтобы оперы тянулись и еще дольше. Одна нѣмка въ Мюнхенѣ говорила мнѣ, что музыка Вагнера никому съ перваго раза не нравится, что понимать и цѣнить ее научаются только со временемъ, слушая ее какъ можно чаще; что научившись такимъ образомъ любить ее, всякій такъ сильно къ ней пристращается, что не можетъ обойтись безъ нея. Она говорила, что шесть часовъ Вагнеровской музыки совсѣмъ не такъ уже много, и прибавляла, что этотъ композиторъ произвелъ въ музыкѣ коренной переворотъ и похоронилъ одинъ за другимъ всѣхъ прежнихъ композиторовъ. Она утверждала, что оперы Вагнера имѣютъ передъ всѣми другими то неоцѣнимое достоинство, что музыкальны не только въ отдѣльныхъ мѣстахъ, какъ другія, но сплошь, отъ первой и до послѣдней ноты могутъ быть названы истинной музыкой. Тутъ ужь я удивился и сказалъ, что я самъ слышалъ одинъ изъ его сумбуровъ и не нашелъ въ немъ никакой музыки, за исключеніемъ одного свадебнаго хора. Нѣмка отвѣчала, что «Лоэнгринъ» дѣйствительно нѣсколько шумнѣе всѣхъ остальныхъ оперъ Вагнера, но что если я прослушаю его еще нѣсколько разъ, то непремѣнно соглашусь, что и онъ чрезвычайно музыкаленъ, и полюблю его. Я могъ бы ее спросить: «Но неужели нашелся бы такой человѣкъ, который пожелалъ бы каждый день въ теченіе двухъ лѣтъ мучиться отъ зубной боли, если бы онъ зналъ, что по истеченіи этого времени онъ научится любить эту боль?» Однако же, я не спросилъ этого.

Дама эта не могла нахвалиться первымъ теноромъ, пѣвшимъ въ Вагнеровской оперѣ наканунѣ; она распространялась о необыкновенной прежней его славѣ и о почестяхъ, которыми онъ былъ осыпаемъ при всѣхъ царствующихъ домахъ Германіи. Для меня это было вторымъ сюрпризомъ, такъ какъ черезъ своего компаньона, бывшаго на этой самой оперѣ, я имѣлъ о немъ самыя подробныя и точныя свѣдѣнія.

– Но, сударыня, – отвѣчалъ я, – с_о_б_с_т_в_е_н_н_ы_й мой опытъ заставляетъ меня утверждать, что теноръ этотъ совсѣмъ даже не поетъ, а просто кричитъ, кричитъ, какъ гіена!

– Совершенно вѣрно, – сказала она, – теперь онъ не въ состояніи пѣть, такъ какъ давно потерялъ всякій голосъ, но какъ онъ пѣлъ раньше, божественно. Но и теперь когда онъ поетъ, то театръ не въ состояніи вмѣстить всѣхъ желающихъ его слушать, Ja wohl, bel Gott. Да, когда-то голосъ его былъ поистинѣ wunderschön.

Я замѣтилъ ей, что своими словами она раскрываетъ для меня довольно благородную особенность въ характерѣ нѣмцевъ, заслуживающую подражанія, что у насъ по ту сторону океана публика не такъ снисходительна и благодарна, и если пѣвецъ потеряетъ голосъ, а танцоръ своя ноги, то карьера ихъ на старомъ поприщѣ кончена. Я сказалъ ей, что слышалъ оперу и въ Ганноверѣ, и въ Маннгеймѣ, и въ Мюнхенѣ (въ лицѣ уполномоченнаго моего компаньона) и что такая значительная опытность позволяетъ мнѣ вывести заключеніе, что нѣмцы предпочитаютъ такихъ пѣвцовъ, которые совсѣмъ не могутъ пѣть. И это не парадоксъ, такъ какъ и въ Гейдельберге весь городъ только и говорилъ объ этой знаменитости еще за недѣлю до того, какъ ему предстояло выступить на сценѣ тамошняго театра, хотя голосъ этого пѣвца, право, ничѣмъ не отличается отъ того ужаснаго скрипа, который производитъ гвоздь при треніи о стекло. Я говорилъ объ этомъ на другой день послѣ спектакля одному изъ своихъ друзей въ Гейдельбергѣ, на что тотъ самымъ спокойнѣйшимъ образомъ отвѣчалъ, что слова мои вполнѣ справедливы, но что раньше голосъ этого пѣвца былъ замѣчательно хорошъ. Въ Ганноверѣ же я натолкнулся на другой образчикъ подобнаго тенора. Одинъ нѣмецъ, съ которымъ я шелъ въ оперу, съ чрезвычайнымъ энтузіазмомъ разсказывалъ мнѣ объ этомъ тенорѣ.

– Ach Gott, – говорилъ онъ, – что за великій человѣкъ! Воть вы сами послушаете его… Какъ онъ знаменитъ во всей Германіи! Знаете, онъ получаетъ отъ правительства пенсію. Этотъ разъ онъ даже и не обязанъ пѣть; онъ обязанъ пѣть всего два раза въ годъ, но если онъ не выступитъ дважды въ годъ на сцену, то у него отнимутъ пенсію.

Мы отправились. Когда на сценѣ появился знаменитый, но состарѣвшійся теноръ, со стороны моего компаньона раздался торопливый и возбужденный шепотъ:

– Сейчасъ вы услышите!

Но, увы! Меня постигло ужасное разочарованіе. Если бы эта «знаменитость» пѣла за ширмами, то я подумалъ бы, что ему дѣлаютъ какую-нибудь операцію. Я взглянулъ на своего пріятеля и къ величайшему удивленію увидѣлъ, что онъ просто упоенъ восторгомъ.

Когда занавѣсъ упалъ, онъ принялся ожесточенно апплодировать и вмѣстѣ со всей остальной публикой не переставалъ хлопать до тѣхъ поръ, пока сей злосчастный теноръ въ третій разъ не вышелъ на авансцену, чтобы поблагодарить публику. Когда мой пламенный энтузіастъ отеръ со своего лица потъ, я сказалъ ему:

– Я не хочу никого оскорблять, со скажите пожалуйста, неужели вы думаете, что онъ можетъ еще пѣть?

– Онъ? Нѣтъ! Gott im Himmel aber, но какъ онъ пѣлъ лѣтъ 25 тому назадъ? (затѣмъ, буквально) Ach, нѣтъ, теперь онъ уже не поетъ, а только кричитъ. Воображая, что онъ поетъ, онъ только кричитъ, какъ разсерженная кошка.

Откуда и почему это составилось у насъ о нѣмцахъ мнѣніе, какъ о флегматической и положительной расѣ, право, не знаю? Въ дѣйствительности какъ разъ наоборотъ, нѣмцы пылки, восторженны, вспыльчивы, чувствительны, они легко проливаютъ слезы, но также легко и вызвать у нихъ смѣхъ. По невыдержанноcти нѣмцы настоящія дѣти, въ сравненіи съ ними мы можемъ считаться образцомъ хладнокровія и степенности. Они готовы каждую минуту обниматься, цѣловаться, кричать, шумѣть, танцовать и пѣть; тамъ, гдѣ мы употребимъ одно уменьшительное или ласкательное слово, нѣмецъ употребитъ цѣлую сотню. Самый языкъ ихъ полонъ ласкательныхъ и уменьшительныхъ, которыя они производятъ отъ каждаго слова, будь то домъ, собака, лошадь, бабушка или другое какое твореніе, одушевленное или неодушевленное.

Въ театрахъ Ганновера, Маннгейма и Гамбурга существуетъ очень разумное обыкновеніе. Какъ только занавѣсъ поднимается, большинство огней въ театрѣ тушится; публика сидитъ въ полуосвѣщенной залѣ, сумракъ которой еще сильнѣе оттѣняетъ яркій свѣтъ на сценѣ. Это сберегаетъ газъ, да и зрители къ тому же не потѣютъ до смерти.

На сценѣ нѣмецкихъ театровъ перемѣна декорацій производится весьма быстро к отчетливо; по крайней мѣрѣ, такъ было, когда я смотрѣлъ «Короля Лира». Если нѣмцамъ требуется замѣнить лѣсъ какимъ-нибудь храмомъ, то вы не увидите, что лѣсъ вдругъ раскалывается пополамъ и съ крикомъ убѣгаетъ, представляя вамъ уничтожающее всякую иллюзію зрѣлище рукъ и пятокъ двигающей его силы – нѣтъ, у нихъ на мгновеніе падаеть занавѣсъ, при чемъ за нимъ не слышится ни малѣйшаго звука, когда же онъ вновь поднялся, лѣсъ уже исчезъ. Даже когда перемѣняютъ декораціи на всей сценѣ, то ни тогда не бываетъ никакого шума. За весь спектакль въ этотъ вечеръ занавѣсъ ни разу не опускался болѣе какъ на двѣ минуты. Оркестръ играетъ только до начала спектакля передъ поднятіемъ занавѣса; затѣмъ онъ совсѣмъ удаляется изъ театра. Да для музыки нѣтъ и времени, такъ какъ антракты для смѣны декораціи не длились даже и двухъ минуть. По крайней мѣрѣ, я лично двухминутный антрактъ видѣлъ всего разъ и то не здѣсь, а въ какомъ-то другомъ театрѣ.

Какъ-то разъ я былъ на концертѣ въ Мюнхенѣ и тоже наблюдалъ за публикой, которая поспѣшно входила въ театръ. Какъ только стрѣлка часовъ подошла къ цифрѣ семь, тотчасъ же началась музыка, и всякое движеніе въ зрительномъ залѣ прекратилось – не видно было нк стоящихъ, ни разгуливающихъ въ проходахъ, ни проталкивающихся къ своимъ мѣстамъ; потокъ входящихъ какъ будто бы изсякъ.

Сидя на своемъ креслѣ, я все ожидалъ появленія какого-нибудь запоздавшаго, который съ билетомъ въ рукахъ будетъ разыскивать свое мѣсто и протискиваться черезъ мои колѣни, но былъ чрезвычайно пріятно разочарованъ; ничего подобнаго не случилось и я безъ помѣхи въ теченіе 15 минутъ слушалъ музыку. Но только-что замерла въ воздухѣ послѣдняя нота, какъ движеніе въ залѣ возобновилось. Дѣло въ томъ, что всѣ запоздавшіе, какъ только началась музыка, не идутъ сейчасъ же въ залъ, а ожидаютъ окончанія пьесы въ удобно устроенномъ фойе.

Въ первый разъ въ жизни пришлось мнѣ увидѣть, что этотъ разрядъ преступниковъ лишенъ обычной своей привилегіи отравлять удовольствіе всей остальной ни въ чемъ неповинной публикѣ. Нѣкоторые изъ нихъ были довольно важныя отцы, но тѣмъ не менѣе, и они должны были дожидаться въ фойе на глазахъ у двойного ряда ливрейныхъ лакеевъ и женской прислуги, спиною подпиравшей стѣны прихожей, а въ рукахъ державшихъ пальто и накидки своихъ господъ.

У насъ не было лакеевъ, чтобы хранить верхнюю одежду, а брать ее съ собой въ концертный залъ воспрещается; затрудненіе это уладилось тѣмъ, что при театрѣ имѣется особая прислуга какъ мужская, такъ и женская, которая беретъ на себя попеченіе о вещахъ зрителей. Одному изъ такихъ служителей отдали и мы свое платье, получивъ взамѣнъ квитанцію; установленная цѣна – 5 центовъ вносится впередъ.

Въ Германіи слушаютъ оперу не такъ, какъ у насъ; я хочу сказать, что нѣмцы слушаютъ все до послѣдней ноты, мы же обыкновенно конецъ аріи заглушаемъ настоящимъ землетрясеніемъ изъ апплодисментовъ. Въ результатѣ мы только обкрадываемъ сами себя и лишаемся лучшаго, такъ какъ всѣ заключительныя, по большей: части наиболѣе красивыя нотки каждой арій или дуэта, для насъ совершенно пропадаютъ; мы выпиваемъ свою виски, но оставляемъ сахаръ на днѣ стакана.

Впрочемъ, нашъ обычай апплодировать и во время хода пьесы, не дожидаясь конца акта, мнѣ нравится болѣе, чѣмъ обычай апплодировать только тогда, когда занавѣсъ опускается, какъ это принято въ Маннгеймѣ. Я просто не понимаю, какъ можетъ актеръ увлечься и правдиво изобразить какую-нибудь сильную страсть передъ холодною, молчаливою публикой. Мнѣ кажется, что онъ долженъ чувствовать себя въ очень глупомъ положеніи. Мнѣ даже больно становится, когда я вспоминаю, какъ въ ту ночь этотъ старый нѣмецкій Лиръ бѣсновался и метался по сценѣ, не встрѣчая, повидимому, отъ зрителей никакого сочувствія, не слыша ни одного апплодисмента до самаго конца акта. Мнѣ сдѣлалось какъ-то не по себѣ, когда настала та глубокая, торжественная тишина, которая слѣдуетъ всегда за бурными и шумными взрывами чувства этого несчастнаго старика. На мѣстѣ артиста я просто не выдержалъ бы. Изъ опыта я знаю, какъ скверно и глупо себя чувствуешь, когда настаетъ такое молчаніе. Мнѣ вспоминается одно происшествіе, котораго я былъ очевидцемъ и которое… но лучше я разскажу все по порядку:

Однажды вечеромъ на одномъ изъ пароходовъ на Миссисипи, въ койкѣ спалъ мальчикъ, высокій длинноногій мальчикъ лѣтъ десяти; спалъ онъ въ одной коротенькой ночной рубашкѣ; эта была первая его поѣздка на пароходѣ, которая такъ сильно утомила его своими впечатлѣніями и новизной, что онъ отправился въ постель съ головою, полною всякихъ взрывовъ, пожаровъ и прочихъ ужасовъ. Часовъ около 10 вечера въ дамскомъ салонѣ сидѣло общество дамъ около 20-ти, занимавшихся разговоромъ, шитьемъ, вышиваніемъ и проч.; среди нихъ находилась какая-то добрая, почтенная старушка съ круглыми очками на носу, занятая своимъ рукодѣліемъ. Вдругъ, въ самую середину этого мирнаго общества, влетаетъ нашъ тонконогій молодецъ, въ своей коротенькой рубашенкѣ и, поводя дико глазами, съ волосами поднявшимися дыбомъ, кричитъ: «Огонь, огонь, прыгай, спасайся, пароходъ въ огнѣ, нельзя терять ни минуты!» Всѣ дамы посмотрѣли на него и улыбнулись, но ни одна не пошевелилась; старушка же спустила свои очки пониже, и поглядѣвъ поверхъ нихъ на мальчяка, мягко сказала: «Но ты такъ можешь простудиться, мой милый. Бѣги скорѣе назадъ и застегни свою запонку у рубашки, а тогда приходи и разскажи намъ въ чемъ дѣло».