Текст книги "Прогулка заграницей"

Автор книги: Марк Твен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 30 страниц)

ГЛАВА XIX

Большую часть времени въ Венеціи туристъ проводитъ въ соборѣ, въ которомъ есть что-то чарующее, частію по чрезвычайной древности его, частію по безпримѣрному безобразію его. Большая часть сооруженій, пользующихся міровою извѣстностью, страдаетъ отсутствіемъ весьма важнаго элемента красоты – гармоніи; всѣ они представляютъ какую-то случайную смѣсь безобразнаго съ прекраснымъ, не имѣющую никакого опредѣленнаго выраженія. Зритель изъ созерцанія ея выноситъ впечатлѣніе неловкости и безпокойства, которыхъ объяснить онъ не въ состояніи. Но, созерцая св. Марка, тотъ же зритель останется совершенно спокойнымъ, спокойствіе это не нарушится, будетъ ли онъ находиться внутри собора или на вершинѣ его, или же въ подземельяхъ; художественное безобразіе всѣхъ составныхъ частей его нигдѣ не нарушается неумѣстною красотою какой-нибудь детали и результатомъ такой выдержанности являетъ великое гармоничное цѣлое, успокаивающее и восхищающее душу безобразіе. При взглядѣ на что-либо совершенное, вызванное имъ удивленіе, съ теченіемъ времени не ослабѣваетъ, а все растетъ и растетъ, наоборотъ, если наблюдатель замѣтитъ, что какой-нибудь предметъ дѣйствуетъ на него вышеописаннымъ образомъ, то онъ можетъ быть увѣренъ, что предъ нимъ совершенство. Св. Маркъ совершененъ. Своимъ величественнымъ, безпримѣрнымъ безобразіемъ онъ пріобрѣлъ надо мною такую власть, что я не могъ безъ него обойтись даже на короткое время. Всякій разъ, какъ приземистый куполъ его пропадалъ у меня изъ виду, мною овладѣвало уныніе; появлялся онъ снова и уныніе исчезало и замѣнялось восторгомъ. Я не знаю часовъ болѣе счастливыхъ, какъ тѣ, которые я проводилъ около большого сквера въ созерцаніи этого зданія. Своимъ куполомъ, покрытылъ какими-то утолщеніями или возвышеніями и опирающимся на длинный рядъ низкихъ колоннъ, оно напоминало бородавчатаго клопа, совершающаго свою медлительную прогулку. Конечно, св. Маркъ еще не самое старое зданіе на землѣ, а между тѣлъ онъ кажется такимъ въ особенности внутри. Вся мозаика его стѣнъ, въ случаѣ поврежденія, только лишь исправляется, но отнюдь не замѣняется новою, вслѣдствіе чего сохранились даже самые причудливые и забавные сюжеты. Древность прекрасна сама по себѣ, и украшать ее не для чего. Однажды я сидѣлъ въ притворѣ на скамьѣ изъ краснаго мрамора и разсматривалъ древнюю, повидимому, ученическую-мозаичную работу, по сюжету могущую служить иллюстраціей къ завѣту «размножайтесь и наполняйте собою землю». Самый соборъ кажется очень старымъ, но эта картина говоритъ о такомъ періодѣ въ исторіи, предъ которымъ соборъ можетъ показаться совсѣмъ молодымъ. Однако же, совершенно неожиданно я нашелъ такую древность, предъ которой стушевывается древность и этого собора и всего, что въ нетъ находится: эта была спиралевидная окаменѣлость величиною въ донышко шляпы, заключенная въ мраморъ скамьи и до такой степени засиженная туристами, что казалась отполированною. Въ сравненіи съ невѣроятною древностью этой скромной окаменѣлости, все остальное казалось чѣмъ-то новымъ, грубымъ, оконченнымъ не ранѣе вчерашняго дня. Кажущаяся древность собора безслѣдно исчезла передъ такою поистинѣ почтенной старостью.

Св. Маркъ монументаленъ. Онъ изображаетъ собою нетлѣнный памятникъ глубокаго и наивнаго религіознаго чувства среднихъ вѣковъ. Въ тѣ времена существовало обыкновеніе грабить гдѣ только можно языческіе храмы, и добычей, взятой изъ нихъ, украшать храмы христіанскіе. Именно такимъ способомъ, при помощи безчисленныхъ грабежей, украсился и соборъ св. Марка. Въ наши дни не принято выходить на большія дороги, чтобы достать кирпичъ для храма, но тогда это не считалось грѣхомъ. Самъ св. Маркъ оказался разъ жертвою любопытнаго грабежа. Происшествіе это подало даже въ историческія хроники Венеціи; его смѣло можно бы было помѣстить въ арабскія сказки, оно было бы тамъ какъ разъ у мѣста.

Четыреста пятьдесятъ лѣтъ тому назадъ сокровищами св. Марка вздумалъ попользоваться одинъ кандіотъ по имени Стамнэто, служившій въ свитѣ одного изъ принцевъ изъ дома Эсте. Съ злымъ умысломъ въ своемъ сердцѣ онъ спрятался за алтаремъ, но былъ замѣченъ и выгнанъ изъ храма однимъ изъ священниковъ. Вскорѣ послѣ того онъ снова проникъ въ храмъ, на этотъ разъ съ помощію поддѣльнаго ключа. Онъ провелъ тамъ нѣсколько ночей подъ-рядъ въ упорной и трудной работѣ; побѣдивъ шагъ за шагомъ безчисленныя затрудненія безъ всякой посторонней помощи, онъ, наконецъ, сдвинулъ громадную мраморную глыбу, составлявшую часть облицовки стѣны, за которою была скрыта сокровищница. Глыбу эту онъ укрѣпилъ на старомъ мѣстѣ такимъ образомъ, что по желанію могъ во всякое время снова сдвинуть ее.

Въ теченіе многихъ недѣль онъ каждую полночь спускался въ свою геніальную мину, наслаждаясь въ безопасности блескомъ скрытыхъ сокровищъ, на утро же еще до разсвѣта скрывался въ свое мрачное жилище, унося подъ плащемъ царскую добычу. Рисковать и захватить все сразу онъ не хотѣлъ, такъ какъ спѣшить ему было не для чего. Обладая эстетическимъ чувствомъ, онъ даже дѣлалъ тщательный выборъ. Въ какой безопасности онъ себя чувствовалъ показываетъ то обстоятельство, что онъ унесъ оттуда рогъ единорога, предметъ, интересный только по своей рѣдкости, который ему пришлось распилить на двое, такъ какъ онъ не проходилъ въ отверстіе, – работа, стоившая ему многихъ часовъ усиленнаго труда. Пряча награбленное у себя дома, онъ продолжалъ свои похожденія, пока они не потеряли прелести новизны и не надоѣли ему; почувствовавъ себя удовлетвореннымъ, онъ рѣшилъ прекратить ихъ. Да и пора было; добыча его по теперешней оцѣнкѣ достигала пятидесяти милліоновъ долларовъ!

Онъ могъ бы уѣхать къ себѣ на родину и сдѣлаться однимъ изъ самыхъ богатыхъ людей своего времени, причемъ прошли бы года, прежде чѣмъ покража открылась бы, но онъ былъ тоже человѣкъ; ему надоѣло наслаждаться видомъ сокровищъ одному, и онъ рѣшилъ подыскать себѣ товарища, съ которымъ бы можно было раздѣлить свои восторги. И вотъ, взявъ страшную клятву съ одного кандіотскаго дворянина, по имени Кріони, онъ пригласилъ его въ свое жилище и показалъ ему свое сокровище. Но въ лицѣ своего пріятеля онъ замѣтилъ такое выраженіе, которое возбудило въ немъ опасенія, и если бы Кріони не поспѣшилъ объяснить, что измѣненіе его лица произошло вслѣдствіе величайшаго удивленія и радости, то онъ не поколебался бы вонзить въ его грудь свой кинжалъ. Стаммэто подарилъ Кріони одну изъ лучшихъ государственныхъ драгоцѣнностей: громадный карбункулъ, который впослѣдствіи украшалъ парадную шапку герцога. Затѣмъ пріятели разстались; Кріони тотчасъ же пошелъ во дворецъ и разсказалъ о преступленіи, при чемъ карбункулъ послужилъ ему доказательствомъ правдивости. Стаммэто арестовали, предали суду и осудили съ быстротой, свойственной венеціанскому правосудію прежняго времени. Онъ былъ повѣшенъ между двумя большими колоннами Піаццы, при чемъ веревка, на которой его повѣсили, была позолочена, вѣроятно, въ видѣ намека на любовь къ золоту, изъ-за которой онъ потерялъ жизнь, Онъ даже не успѣлъ воспользоваться своей добычей, которая была найдена совершенно въ цѣлости.

Въ Венеціи мы пользовались роскошью, чрезвычайно рѣдко выпадавшею на нашу долю во время путешествія нашего по континенту – я хочу сказать, что въ Венеціи мы пользовались домашнимъ обѣдомъ въ частномъ семействѣ. Если бы въ Европѣ всегда можно бы было устраиваться подобнымъ образомъ, то путешествіе по ней много бы выиграло въ привлекательности. Теперь же приходится, конечно, останавливаться въ гостинницахъ, что крайне непріятно. Человѣкъ, привыкшій къ американской пищѣ и американской домашней кухнѣ, если и не умретъ въ Европѣ отъ голода, то во всякомъ случаѣ будетъ медленно чахнуть и въ концѣ концовъ все-таки умретъ отъ истощенія. Прежде всего ему приходится начинать свой день безъ привычнаго утренняго завтрака. Это составляетъ такое серьезное лишеніе, что онъ будетъ страдать очень долго. Онъ будетъ стараться устроить себѣ что-нибудь такое, что бы замѣнило ему нашъ ранній завтракъ, но все это будетъ безцвѣтно, слабо и неудовлетворительно; того, къ чему онъ привыкъ, здѣсь не купишь ни за какія деньги.

Разберемъ этотъ вопросъ подробнѣе: обыкновенный, простой американскій завтракъ состоитъ изъ кофе и бифштекса; въ Европѣ же кофе вещь совершенно неизвѣстная; правда, вы здѣсь достанете то, что въ европейскихъ гостинницахъ извѣстно подъ именемъ кофе, но напитокъ этотъ столько же напоминаетъ настоящій кофе, сколько лицемѣрный святоша напоминаетъ настоящаго святого. Это такая же противная, безвкусная, выдохшаяся бурда, какъ и та, которая подается въ американскихъ гостинницахъ. Молоко, съ которымъ эту бурду пьютъ, относится къ тому сорту, который во Франціи называется «христіанскимъ», т. е. такимъ молокомъ, которое употребляется при крещеніи.

Проживъ въ Европѣ нѣсколько мѣсяцевъ и видя постоянно передъ собою этотъ «кофе», начинаешь забывать о настоящемъ, душистомъ домашнемъ кофе съ толстымъ слоемъ желтыхъ пѣнокъ на его поверхности и въ концѣ концовъ приходишь къ заключенію, что напитокъ этотъ никогда даже и не существовалъ въ дѣйствительноcти, и есть не болѣе, какъ плодъ разыгравшейся фантазіи.

Затѣмъ возьмемъ европейскій хлѣбъ, который, правда, довольно хорошъ на видъ, но вязокъ и невкусенъ; и при томъ ни малѣйшей перемѣны въ его вкусѣ: постоянно одна и та же безвкусная, противная масса.

Затѣмъ, масло – такая же безвкусная вещь, какъ и хлѣбъ – ни крошки соли, и сдѣлано Богъ знаетъ какъ.

Бифштексъ. Есть въ Европѣ и бифштексы, но приготовлять ихъ здѣсь не умѣютъ. Не только приготовлять, но даже разрѣзать, какъ слѣдуетъ. Его подаютъ на столъ на маленькомъ оловянномъ блюдѣ, обложивъ кругомъ прожареннымъ въ жирѣ картофелемъ. Размѣрами: толщиною и формою бифштексъ этотъ напоминаетъ кисть человѣческой руки съ отрѣзанными пальцами, онъ и пережаренъ и подсушенъ, не имѣетъ никакого вкуса и не возбуждаетъ въ васъ ни малѣйшаго восторга.

Представьте себѣ, что въ то время, когда несчастный изгнанникъ сидитъ за столомъ и смотритъ печально на подобную пародію на бифштексъ, какой-нибудь добрый геній, внезапно спустившись на землю, поставилъ бы предъ нимъ хорошій, добрый кусокъ мяса, дюйма въ полтора толщиною, горячій и брыжжущій масломъ; бифштексъ, посыпанный душистымъ перцемъ, сдобренный крошечкой растопленнаго масла безукоризненной чистоты и свѣжести; изъ мяса идетъ сокъ и мѣшается съ подливкой, въ которой плаваютъ цѣлые архипелаги грибовъ; представьте себѣ, что два или три акра нѣжнаго желтаго жира окружаютъ квадратную милю такого бифштекса, что изъ мяса торчитъ еще длинная бѣлая кость, отдѣляющая филейную часть; наконецъ, представьте, что геній прибавилъ сюда большую чашку домашняго американскаго кофе со сливками и густыми пѣнками, немного настоящаго масла, твердаго, желтаго и свѣжаго, нѣсколько горячихъ, дымящихся бисквитовъ, тарелку горячаго каравая изъ гречихи, облитаго прозрачнымъ сиропомъ – хватитъ ли словъ, чтобы описать восторгъ и благодарность этого изгнанника?

Европейскій обѣдъ нѣсколько лучше европейскаго завтрака, но и въ немъ можно найти не мало несовершенствъ, и онъ не въ состояніи удовлетворить человѣка. Вы явились къ столу голодные и съ жадностью принимаетесь за супъ, онъ вамъ не нравится, хотя причину этого вы, быть можетъ, указать и не въ состояніи; вы принимаетесь за второе блюдо, положимъ, рыбу, пробуете и остаетесь недовольны; вы думаете, что, быть можетъ, третье блюдо дастъ вамъ возможность какъ слѣдуетъ утолить голодъ, берете его, но увы, и въ немъ есть что-то такое, что васъ отталкиваетъ. И вотъ, вы переходите отъ одного блюда къ другому, какъ мальчикъ за мотылькомъ, недающимся ему въ руки; въ концѣ-концовъ вы достигаете такого же результата, какъ и этотъ мальчикъ: желудокъ вашъ полонъ, но печально протестуетъ; мальчикъ набѣгался, натѣшился въ волю, но мотылька все-таки не поймалъ. Встрѣчаются въ Америкѣ люди, которые будутъ говорить вамъ про себя, что они вставали изъ-за европейскаго табль-дота вполнѣ удовлетворенными, но не слѣдуетъ упускать изъ виду и того обстоятельства, что вѣдь и въ Америкѣ найдется не мало лгуновъ.

Количество блюдъ вполнѣ достаточно, но всѣ онѣ какія-то безцвѣтныя, приготовлены какъ-то на одинъ ладъ и похожи одно на другое. Быть можетъ, если бы жаркое подавалось на столъ однимъ кускомъ и разрѣзывалось бы на глазахъ вашихъ, то это придало бы ему соблазнительности и возбудило бы вашъ аппетитъ, но, къ сожалѣнію, и это здѣсь не принято; жаркое подается уже разрѣзаннымъ на маленькіе ломтики, и вы остаетесь совершенно къ нему равнодушнымъ и холоднымъ. А толстый, жирный жареный голубь, лежащій на спинѣ и вытянувшій вверхъ свои ножки, въ то время какъ обильный сокъ струится изъ его жирнаго тѣла… но, нѣтъ, я лучше замолчу, такъ какъ здѣсь и этого не умѣютъ готовить. Здѣсь не умѣютъ даже зажарить какъ слѣдуетъ цыпленка, котораго они къ тому же разрубаютъ на части топоромъ.

Вотъ обычное лѣтнее меню за здѣшнимъ табль-дотомъ:

Супъ (безвкусный).

Рыба – камбала, лососина – довольно сносно приготовленная.

Жаркое – баранина или говядина – безвкусно; къ нему немного прошлогодняго картофеля.

Пате или другое подобное же блюдо, въ которомъ хорошаго одно только названіе.

Овощи – по большей части или безвкусная чечевица или бобы, или же весьма посредственная спаржа.

Жареные цыплята, по вкусу напоминающіе скорѣе тряпку.

Салатъ – посредственный.

Затѣмъ весьма непрезентабельныя по виду клубника или вишни.

Изрѣдка подаются свѣжіе абрикосы и фиги, но по своей рѣдкости они не играютъ большой роли.

Виноградъ большею частью весьма хорошъ, а иногда, вѣроятно по ошибкѣ, можно получить и довольно сносные персики.

Уклоненія отъ приведеннаго здѣсь меню очень незначительны, да и тѣ болѣе кажущіяся, нежели дѣйствительныя, Проведя здѣсь четыре недѣли, вы легко замѣчаете, что на третьей недѣлѣ вамъ подаютъ то, что было на первой, а на четвертой – бывшее на второй. Три или четыре мѣсяца такого утомительнаго однообразія могутъ убить самый лучшій аппетитъ.

Ужь много мѣсяцевъ прошло со времени моего отъѣзда изъ дому и до сего момента, когда я пишу настоящія строки; лишенный все это время привычной пищи, постоянно мечтая о ней, я составилъ маленькій списокъ блюдъ, который и пошлю домой незадолго передъ отъѣздомъ своимъ изъ Европы съ тѣмъ, чтобы ко времени моего возвращенія приготовили мои любимыя блюда. Вотъ этотъ списокъ:

Редисъ. Печеные яблоки со сливками.

Жареныя устрицы; вареныя устрицы.

Лягушки.

Мясо кускомъ.

Саратогскій картофель.

Жареные на вертелѣ цыплята, по-американски.

Горячіе бисквиты, въ южномъ вкусѣ.

Горячія гренки изъ пшеничной муки, въ южномъ вкусѣ.

Горячій каравай изъ гречихи.

Поджареный хлѣбъ по-американски.

Настоящій кленовый сиропъ.

Жареная на вертелѣ виргинская ветчина.

Желе изъ вишневыхъ косточекъ.

Супъ изъ устрицъ.

Устрицы, жареныя въ раковинѣ, въ сѣверномъ вкусѣ.

Мягкокожіе крабы.

Желѣзница изъ Коннектикута.

Балтиморскіе окуни.

Ручейная форель, изъ Сіерра-Невады.

Озерная форель изъ озера Тагое.

Американскій ростбифъ.

Жареные голуби.

Брусника. Сельдерей.

Жареные дикіе голуби. Кулики. Балтиморскія утки.

Степныя куры, изъ Иллинойса.

Жареныя на вертелѣ миссурійскія куропатки.

Кофе по-американски съ настоящими сливками.

Американское масло.

Жареные цыплята, въ южномъ вкусѣ.

Опоссумъ.

Ветчина съ зеленью, въ южномъ вкусѣ.

Вареный лукъ. Рѣпа.

Различнаго сорта тыквы. Спаржа.

Бобы. Сладкій картофель.

Латтукъ.

Протертый картофель.

Грибной соусъ.

Вареный картофель въ мундирѣ.

Молодой картофель чищеный.

Ранній красный картофель, печеный въ золѣ, въ южномъ вкусѣ, горячій.

Рубленые томаты, съ сахаромъ или уксусомъ.

Вареные томаты.

Свѣжее зерно, очищенное отъ колоса и приготовленное съ масломъ и перцемъ.

Свѣжее зерно съ колосьями.

Горячій каравай, въ южномъ вкусѣ.

Сыворотка. Мороженое.

Яблочный пирогъ съ настоящими сливками.

Яблочный тортъ.

Яблочное печенье.

Яблочное слоеное пирожное, въ южномъ вкусѣ.

Персиковый тортъ.

Торты изъ различныхъ тыквъ.

Всевозможныя американскія пирожныя.

Свѣжіе американскіе фрукты всякаго сорта, включая сюда и клубнику, и притомъ не въ такихъ микроскопическихъ порціяхъ, какъ будто это какая-нибудь драгоцѣнность, но въ неограниченномъ количествѣ.

Замороженную воду, приготовленную не по здѣшнему, въ рюмкахъ, а въ настоящихъ холодильникахъ.

Американцы, намѣревающіеся провести годъ или около того въ европейскихъ гостинницахъ, хорошо сдѣлаютъ, если снимутъ съ этого списка копію и возьмутъ съ собою; въ печальныя и безотрадныя минуты, которыя имъ предстоитъ провести за тамошнимъ табль-дотомъ, она окажетъ имъ хорошую услугу въ смыслѣ возбужденія аппетита.

Я думаю, что иностранцы, въ свою очередь, не болѣе будутъ прельщены нашими кушаньями, чѣмъ мы европейскими. И въ этомъ нѣтъ ничего удивительнаго, такъ какъ вкусы не родятся съ человѣкомъ, а вырабатываются въ немъ всѣмъ строемъ жизни. Я могъ бы до хрипоты распинаться за достоинство составленнаго мною меню, и все-таки, едва бы я замолчалъ, какъ шотландецъ, покачавъ головою, спросилъ бы: «А гдѣ же у васъ!хамисъ?», а житель острововъ Фиджи вздохнулъ бы и произнесъ: «Но у васъ ничего не сказано о жареномъ миссіонерѣ».

Ко всему, что касается съѣдобнаго, у меня замѣчается неоспоримый талантъ. Нерѣдко я даже составлялъ рецепты для повареныхъ книгъ. Приведу здѣсь нѣкоторыя изъ наставленій, какъ приготовлять торты и другія печенья, недавно составленныя мною для предполагаемой поваренной книги одного моего пріятеля.

Приготовленіе пирожнаго въ золѣ.

Возьмите воды и размѣшайте въ ней достаточное количество грубой индѣйской муки; прибавьте немного соли и сдѣлайте изъ этого тѣста кирпичъ. Давъ ему постоять нѣкоторое время, разгребите въ печи горячую золу и положите туда вашъ кирпичъ, прикрывъ его слоемъ горячей золы въ одинъ дюймъ толщиною. Затѣмъ выньте готовое пирожное изъ печи, обдуйте съ него излишне приставшую золу и кушайте, помазавши масломъ.

NB. Ни одно хозяйство не въ состояніи обойтись безъ этого талисмана. Замѣчено, что ни одинъ бродяга, получивъ кусокъ такого пирожнаго, не вернется, чтобы попросить второй порціи.

Новое англійское печенье.

Для приготовленія этого печенья, весьма пригоднаго для завтрака, поступаютъ слѣдующимъ образомъ: берутъ достаточное количество воды и муки и приготовляютъ крутое тѣсто, которое раскатываютъ въ двѣ плоскія круглыя лепешки. Края одной изъ этихъ лепешекъ загибаютъ вверхъ, приблизительно на три четверти дюйма, и сушатъ ее въ теченіе двухъ дней въ печи при невысокой, но постоянной температурѣ. Изъ другой лепешки подобнымъ же образомъ приготовляется покрышка. Внутрь кладутся тертыя печеныя яблоки и обсыпаются гвоздикой, цедрой и ломтиками лимона; прибавивъ затѣмъ двѣ части ньюорлеанскаго сахару, примазываютъ другъ на друга обѣ половинки и отставляютъ въ сторонку, пока все не окаменѣетъ. Подавайте на завтракъ въ холодномъ видѣ и приглашайте своихъ враговъ.

Рецептъ для приготовленія нѣмецкаго кофе.

Возьмите боченокъ воды и дайте ему вскипѣть; потрите затѣмъ кусочекъ цикорія о кофейное зернышко и опустите его въ воду. Продолжайте кипятять и выпаривать воду до тѣхъ поръ, пока ароматъ и крѣпость кофе и цикорія не уменьшится въ надлежащей степени, послѣ чего снимите съ огня, чтобы остыло. Затѣмъ возьмите замученную на тяжелой работѣ корову, положите ее подъ гидравлическій прессъ и, получивъ такимъ образомъ чайную ложку блѣдно-голубой жидкости, которую нѣмцы, но недоразумѣнію, называютъ молокомъ, разбавьте ее бутылкой теплой воды съ цѣлью уменьшить излишнюю его крѣпость. Затѣмъ можете звонить къ завтраку. Напитокъ разливайте въ холодныя чашки и пейте умѣренно, обертывая голову мокрыми тряпками, чтобы предохранить себя отъ дѣйствія этого напитка, обладающаго сильными возбудительными свойствами.

ГЛАВА XX

Нѣкоторыя вещи до крайности удивляютъ меня. Такъ, напримѣръ, искусство и въ настоящее время въ изображеніи неприличнаго пользуется почти такой свободою, какою оно пользовалось много вѣковъ назадъ, тогда какъ привилегіи литературы въ этомъ отношеніи значительно урѣзаны за послѣднія восемьдесятъ или девяносто лѣтъ. Тогда какъ Фильдингъ и Смоллетъ могли описывать грубые нравы и скотскіе инстинкты своихъ современниковъ, не стѣсняясь въ выраженіяхъ, мы, имѣя передъ своими глазами не менѣе всякихъ мерзостей, говоря о нихъ, не можемъ мало-мальски вдаться въ подробности даже при всей осторожности въ выборѣ выраженій. Не то съ искусствомъ. Кисть художника совершенно свободна какъ въ выборѣ сюжета, такъ и въ изображеніи подробностей, даже самыхъ отталкивающихъ и неприличныхъ. Чрезвычайно любопытно пройтись по улицамъ Рима и Флоренціи и посмотрѣть, что сдѣлало наше послѣднее поколѣніе со статуями. Простоявъ цѣлыя вѣка въ своей цѣломудренной наготѣ, онѣ теперь снабжены всѣ фиговыми листами. Это можно принять за самый злостный сарказмъ; прежде никто, быть можетъ, даже не замѣчалъ наготы ихъ, теперь же, если бы даже кто и хотѣлъ, то не можетъ не замѣтить ея, такъ какъ фиговый листокъ только подчеркиваетъ ее. Но комичнѣе во всемъ этомъ, что холодный, безжизненный мраморъ, который бы безъ этого отвратительнаго и глупаго символа скромности остался бы такимъ же чистымъ и холоднымъ, снабжается имъ, тогда какъ живопись, гораздо болѣе нескромная по причинѣ натуральнаго цвѣта, которымъ она изображаетъ тѣло, отлично обходится безъ него.

Во Флоренціи, у входа въ Уфици, вы наталкиваетесь на двѣ статуи – мужчины и женщины, лишенныя носовъ; побитыя, покрытыя толстымъ слоемъ грязи, онѣ съ трудомъ напоминаютъ человѣческія существа, и тѣмъ не менѣе, фальшивая стыдливость нашего времена прикрыла ихъ наготу фиговымъ листикомъ. Но, войдя, вы попадаете въ небольшую, но всегда полную зрителей, галлерею, именно Трибуну, и тамъ вамъ прямо въ глаза бросается самая безстыдная, самая грубая и неприличная картина въ мірѣ: Венера Тиціана, не имѣющая на себѣ ни повязки, ни листика. Дѣло совсѣмъ не въ томъ, что она нагая и лежитъ вытянувшись на ложѣ; нѣтъ, неприличіе заключается въ положеній одной изъ ея рукъ. Какой бы поднялся крикъ, если бы я осмѣлился описать это положеніе; а между тѣмъ смотрѣть на нее, это ничего, это можно; лежать такъ Венера эта имѣетъ даже право, такъ какъ она произведеніе искусства, а искусство имѣетъ свои привилегіи. Я видѣлъ, какъ на нее украдкой кидали взгляды молодыя дѣвушки; я видѣлъ молодыхъ мужчинъ, долго и пристально разсматривающихъ ее; я видѣлъ дряхлыхъ стариковъ, пришедшихъ въ трогательное восхищеніе отъ ея прелестей. Хотѣлось бы мнѣ описать ее, хоть бы затѣмъ только, чтобы посмотрѣть, какое поднимется негодованіе и какъ станетъ меня обвинять въ сальности и грубости неразмышляющая посредственность. Всѣ какъ нельзя лучше согласны между собою въ томъ, что никакое описаніе соблазнительнаго не имѣетъ и сотой части той силы и наглядности, какъ одинъ взглядъ, брошенный собственными глазами, и все-таки каждый скорѣе согласится допустить, чтобы его сынъ или дочь шли смотрѣть на изображенное Тиціаномъ животное, нежели, чтобы они прочли простое описаніе этой картины. Не ясно ли, что люди вовсе не такъ послѣдовательны, какъ бы имъ слѣдовало быть.

Здѣсь не мало есть другихъ картинъ, тоже изображающихъ нагихъ женщинъ, которыя, я увѣренъ, тѣмъ не менѣе не возбуждаютъ дурныхъ инстинктовъ. Такихъ картинъ я не осуждаю. Я хочу установить только тотъ фактъ, что «Венера» Тиціана совсѣмъ не такого сорта картина. Нѣтъ сомнѣнія, что она писана для какого-нибудь вертепа, куда не была принята, такъ какъ оказалась черезчуръ ужь выразительной. Да и правда, врядъ ли она окажется гдѣ у мѣста, кромѣ развѣ одной галлереи искусствъ. Въ Трибунѣ помѣщаются двѣ «Венеры» кисти Тиціана; лица, видѣвшія ихъ, легко поймутъ, о которой изъ нихъ я говорилъ выше.

Во всякой европейской галлереѣ найдется не мало самыхъ отталкивающихъ картинъ, изображающихъ потоки крови, рѣзню, разлетающіеся мозги, гніеніе – картинъ невыносимаго страданія, всевозможныхъ ужасовъ, написанныхъ съ мельчайшими деталями; подобныя же картины пишутся и въ наше время и выставляются передъ публикой безъ опасенія возбудить этимъ негодованіе: все это позволительно, такъ какъ это произведенія искусства. Но попробовалъ бы писатель подробно описать какую-нибудь изъ этихъ мерзостей, критика съ живого содрала бы съ него кожу! Ну, да что объ этомъ говорятъ, пусть будетъ такъ, искусство сохранило свои привилегіи, а литература утратила ихъ. Пусть кто хочетъ другой трудится надъ выясненіемъ всѣхъ этихъ «отчего» и «почему», я же не имѣю на это времени.

«Венера» Тиціана оскорбляетъ и унижаетъ Трибуну; фактъ не имѣетъ оправданія, но зато «Моисей», работа того же Тиціана, составляетъ ея славу. Простая искренность этого благороднаго произведенія привлекаетъ сердца посѣтителей и вызываетъ восторгъ какъ ученыхъ, такъ и невѣждъ. Какое восхищеніе чувствуетъ зритель, утомленный легіонами противныхъ, толстыхъ и безсмысленныхъ ребятъ, которыми полны всѣ картины старинныхъ мастеровъ Италіи, очутившись передъ этимъ восхитительнымъ ребенкомъ и чувствуя въ себѣ трепетъ, лучше всего говорящій ему, что передъ нимъ великое твореніе. Да, это, дѣйствительно человѣческое дитя и при томъ настоящее, неподдѣльное. Вы уже тысячи разъ видѣли его, видѣли его именно такимъ, какимъ оно здѣсь изображено, и вы безусловно сознаете, что Тиціанъ дѣйствительно былъ мастеромъ. Глядя на кукольныя лица другихъ дѣтей, вы можете думать и то и другое, но при взглядѣ на «Моисея» для васъ становится совершенно яснымъ, что хотѣлъ выразить своею картиной художникъ. Самые строгіе критики единогласно говорятъ про нее: «Здѣсь не можетъ быть мѣста для сомнѣній, ясно, что это дитя находится въ затрудненіи».

По моему мнѣнію, во всѣхъ произведеніяхъ старыхъ мастеровъ вы не найдете ни одного равнаго «Моисею»; и исключеніе я допускаю только для божественнаго сундука кисти Бассано. Я увѣренъ, что если бы всѣ произведенія старыхъ мастеровъ погибли и остались бы только два упомянутыя, то міръ только выигралъ бы отъ этого.

Единственною цѣлью моей поѣздки во Флоренцію было желаніе посмотрѣть на этого безсмертнаго «Моисея», и къ великому моему счастью, я попалъ какъ разъ во-время, такъ какъ состоялось уже рѣшеніе перенести эту картину въ другое менѣе доступное и лучше охраняемое помѣщеніе, рѣшеніе, вызванное усилившимися въ то время кражами въ большихъ галлереяхъ Европы.

Я нашелъ хорошаго художника, чтобы снять съ этой картины копію, а Паннемакеръ сдѣлалъ для меня съ нея гравюру.

Затѣмъ мы побывали въ Римѣ и нѣкоторыхъ другихъ итальянскихъ городахъ; изъ Италіи проѣхали мы въ Мюнхенъ, а оттуда въ Парижъ, куда попали отчасти изъ любопытства, но главнымъ образомъ потому, что городъ этотъ значился въ нашей программѣ, которую мы хотѣли выполнить въ точности.

Основавъ въ Парижѣ главную квартиру, я дѣлалъ экскурсіи по Голландіи и Бельгіи, большею частью пѣшкомъ, частію по желѣзнымъ дорогамъ и каналамъ, причемъ время прошло довольно пріятно. Съ Испаніей и нѣкоторыми другими мѣстностями я познакомился черезъ своихъ агентовъ, чѣмъ сберегъ время и сапоги. Побывавъ въ Англіи, мы сѣли, наконецъ, на «Галлію», прекрасное судно компаніи Кюнэрдъ, и на немъ благополучно совершили обратный переѣздъ черезъ океанъ. Я былъ радъ, неизмѣримо радъ вернуться домой, радъ до такой степени, что, казалось, ничто въ мірѣ не въ состояніи будетъ заставить меня опять уѣхать изъ отечества. Всѣ удовольствія заграничнаго путешествія показались мнѣ блѣдными и ничтожными въ сравненіи съ тѣмъ восхищеніемъ, которое охватило меня при видѣ Нью-Іоркской гавани. Европа имѣетъ не мало преимуществъ предъ нами, но все это ничто въ сравненіи съ тѣми благами жизни, гораздо болѣе существенными, какія можно найти только у насъ. Тамъ мы живемъ, какъ на бивакахъ. Даже сами европейцы въ этомъ отношеніи находятся не въ лучшемъ положеніи. Они сами живутъ въ мрачныхъ и холодныхъ, хотя и большихъ могилахъ, быть можетъ, дорогихъ, но ужь, безъ сомнѣнія, не представляющихъ никакихъ удобствъ. Жить такъ, какъ живетъ большая часть европейскихъ семействъ, для всякаго американца показалось бы невыносимымъ.

Въ общемъ, я думаю, что небольшая поѣздка по Европѣ для насъ гораздо лучше продолжительной, прежде всего потому, что первая не позволитъ намъ объевропеиться, она поддержитъ въ насъ чувство патріотизма и заставитъ еще сильнѣе полюбить свой народъ; продолжительное же пребываніе притупляетъ всѣ эти чувства, по крайней мѣрѣ, это замѣчается въ большинствѣ случаевъ. Я думаю, что всякій, кому случалось встрѣчаться съ американцами, долго проживавши заграницей, подтвердитъ мое заключеніе.

КОНЕЦЪ.

1880