Текст книги "Прогулка заграницей"

Автор книги: Марк Твен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 30 страниц)

ГЛАВА XXVI

Дворцовая церковь славится своимъ органомъ. Въ теченіе лѣта, около 6 часовъ вечера, туристы цѣлыми толпами наполняютъ церковь и, заплативъ одинъ франкъ, наслаждаются шумомъ. Посѣтители не стоятъ спокойно на одномъ мѣстѣ, а разгуливаютъ по всему храму, и шныряютъ въ толпѣ входящихъ, при чемъ шаги ихъ звонко раздаются по полу изъ каменныхъ плитъ. Ходьба эта взадъ и впередъ почти не прерывается и сопровождается по минутнымъ хлопаньемъ дверей, кашлемъ, разговорами и чиханьемъ многочисленной публики. Между тѣмъ громадный органъ гремитъ во всю свою силу, какъ будто бы задавшись непремѣнною цѣлью доказать всему міру, что онъ дѣйствительно самый большой и самый сильный органъ въ цѣлой Европѣ и что эта маленькая, подобно какому-то ящику, церковь и есть самое подходящее мѣсто, чтобы какъ можно рельефнѣе выказать всю его мощь. Правда, и на этомъ органѣ исполняютъ иногда очень недурныя и мелодическія вещи, но постоянный шумъ шаговъ не даетъ возможности прослушать и даже иногда замѣтить ихъ, тѣмъ болѣе что какъ бы опомнившійся органистъ тотчасъ же затѣмъ начинаетъ извлекать цѣлую лавину звуковъ.

Торговля Люцерна состоитъ главнымъ образомъ въ продажѣ различнаго рода бездѣлушекъ для туристовъ на память; лавки биткомъ набиты альпійскими кристаллами, фотографіями видовъ и вещицами, рѣзанными изъ дерева и слоновой кости. Я не могу утаить того обстоятельства, что большинство этихъ послѣднихъ представляетъ копіи съ Люцернскаго Льва. Этихъ львовъ повсюду цѣлые милліоны. И всѣ эти милліоны львовъ не болѣе какъ пасквили на оригиналъ, въ которомъ есть что-то неуловимое, торжественно трогательное, чего не могутъ схватить копіисты. Даже солнце оказывается несостоятельнымъ; и фотографы, и ваятели даютъ вамъ умирающаго льва, но и только. Фигура его правильна, постановка правильна, пропорціи всѣ вѣрны, но то необъяснимое нѣчто, которое дѣлаетъ изъ настоящаго «Люцернскаго Льва» самую живую и въ тоже время самую меланхолическую глыбу камня, отсутствуетъ.

Левъ лежитъ на своемъ логовищѣ у отвѣснаго края не высокой скалы, которая служитъ ему постаментомъ; какъ самая фигура, такъ и постаментъ высѣчены изъ материковой скалы, выступившей въ этомъ мѣстѣ надъ уровнемъ земли. Величина его колоссальна, осанка полна благородства. Голова его наклонена, сломанное копье торчитъ у него за плечами, вытянутыя лапы покоятся на лиліяхъ Франціи. Со скалы свѣшивается виноградъ и колышется отъ набѣгающаго вѣтерка, откуда-то сверху бѣжитъ прозрачная струя воды и падаетъ въ бассейнъ у подножія, а въ спокойной водѣ бассейна, среди водяныхъ лилій, какъ въ зеркалѣ, отражается фигура льва.

Кругомъ трава и деревья. Все мѣсто хорошо защищено ими, преисполнено какого-то спокойствія и удалено отъ всякаго шума и суеты; качества эти какъ нельзя болѣе соотвѣтствуютъ фигурѣ льва, такъ какъ львы, по всѣмъ вѣроятіямъ, именно въ такіе уголки и отправляются, чтобы умереть спокойно, а не на гранитные пьедесталы публичныхъ скверовъ съ вычурными желѣзными рѣшетками. Левъ Лидерна будетъ производить впечатлѣніе на зрителя гдѣ бы то ни было, но нигдѣ онъ не произведетъ впечатлѣнія большаго, какъ именно на этомъ мѣстѣ, гдѣ онъ находится въ настоящее время. Мы такъ и не купили ни одной статуэтки Льва, ни изъ слоновой кости, ни изъ чернаго дерева, ни изъ мрамора, или гипса, или сахара, или шоколада, ни одной даже фотографической каррикатуры на него. И правда, копіи эти такъ многочисленны какъ въ лавкахъ, такъ и повсюду, что онѣ, наконецъ, дѣлаются нестерпимы для глаза, точно такъ же, какъ модная, всѣмъ надоѣвшая, мелодія можетъ сдѣлаться невыносимою для уха. Въ Люцернѣ рѣжутъ изъ дерева и разныя другія вещицы и при этомъ настолько хорошо, что на нихъ не безъ пріятности можно взглянуть потомъ дома; но здѣсь и онѣ скоро пріѣдаются. Намъ быстро надоѣли всѣ эти насѣдки съ цыплятами на часовыхъ постаментахъ. а еще больше знаменитыя серны, прыгающія по деревяннымъ скаламъ или лежащія на нихъ цѣлыми группами. Въ первый день я непремѣнно бы накупилъ ихъ сотни полторы, если бы были деньги, но такъ какъ ихъ не было, то я купилъ всего три вещицы; но черезъ два дня въ этой своего рода болѣзни наступилъ переломъ, и я выздоровѣлъ; впослѣдствіи я еще разъ былъ въ лавкахъ, чтобы продать и тѣ три, что купилъ раньше. Попытка моя, однако, не удалась, что, впрочемъ, и къ лучшему, такъ какъ вещицы очень не дурны и могутъ доставить удовольствіе, когда вернусь домой.

Когда-то было моею мечтою имѣть часы съ кукушкою; но здѣсь я попалъ, если можно такъ выразиться, на самую ихъ родину; куда бы я не пошелъ, вездѣ въ ушахъ у меня раздавалось раздражающее: «ку-ку! ку-ку! ку-ку!». Для нервнаго человѣка это, вѣроятно, не дурно. Есть звуки болѣе или менѣе непріятные, но нѣтъ, я думаю, звука, болѣе ненавистнаго, надоѣдливаго, чѣмъ это «ку-ку!» Я купилъ одни такіе часы и повезу ихъ съ собою въ подарокъ одной особѣ. Я давно собирался, если представится случай, сдѣлать ей какую-нибудь непріятность; подъ этимъ я подразумѣвалъ сначала что-нибудь въ родѣ того, чтобы переломить ей ногу или вообще подобное же, но въ Люцернѣ я тотчасъ же сообразилъ, что ее слѣдуетъ свести съ ума. Такое мщеніе гораздо чувствительнѣе, а, главное, послѣдствія его останутся на болѣе продолжительное время. Поэтому я и купилъ для нея часы съ кукушкою, и если только я вернусь благополучно домой, то особа эта неминуемо сдѣлается «моимъ кусочкомъ», какъ говорятъ у насъ рудокопы. Я думалъ и еще объ одномъ кандидатѣ, о нѣкоемъ рецензентѣ, котораго, если бы пожелалъ, то могъ бы и назвать, но, поразмысливши, я не купилъ ему часовъ съ кукушкой. Я не могу свести его съ ума.

Мы осматривали два длинныхъ крытыхъ деревянныхъ моста, перекинутыхъ надъ сверкающимъ новорожденнымъ Рейномъ немного ниже того мѣста, гдѣ онъ шумно и весело вытекаетъ изъ озера. Эти длинныя рѣшетчатыя туннели, съ ихъ висячими бесѣдками, выходящими на рѣку, весьма недурная вещь. Въ нихъ мы видѣли нѣсколько сотенъ старинныхъ картинъ, работы старыхъ швейцарскихъ мастеровъ, этихъ почтенныхъ живописцевъ вывѣсокъ, процвѣтавшихъ до появленія нынѣшнихъ декадентовъ искусства.

Озеро кишитъ рыбой, которая ясно видна съ берега, вслѣдствіе чрезвычайной прозрачности воды. Парапетъ набережной вдоль гостинницъ обыкновенію унизанъ рыбаками всевозможнаго возраста. Однажды мнѣ вздумалось остановиться и посмотрѣть, хорошо ли ловится рыба. Результатъ моихъ наблюденій напомнилъ мнѣ чрезвычайно живо одно происшествіе, забытое мною и случившееся цѣлыхъ 12 лѣтъ тому назадъ. Вотъ оно:

ЧЕЛОВѢКЪ, ОСТАНОВИВШІЙСЯ У ГАДСБАЯ.

Въ 67 г. я и мой чудаковатый пріятель Рилей были газетными корреспондентами въ Вашниггонѣ. Однажды зимою, около полуночи, мы шли по Авеню Пенсильванія. Погода была ужасная: дулъ сильный вѣтеръ и шелъ снѣгъ. Вдругъ, при свѣтѣ уличныхъ фонарей, мы увидѣли какого-то мужчину, который поспѣшно шелъ намъ навстрѣчу. Человѣкъ этотъ, поравнявшись съ нами, внезапно остановился и воскликнулъ:

– Вотъ счастье! Это вы, мистеръ Рилей, неправда ли?

Рилей, какъ мнѣ кажется, былъ самымъ невозможнымъ, флегматичнымъ человѣкомъ во всей республикѣ. Онъ остановился, окинулъ незнакомца съ ногъ до головы взглядомъ и, наконецъ, сказалъ:

– Да, я мистеръ Рилей. Итакъ, вы счастливы видѣть меня?

– Именно такъ, или почти что такъ, – отвѣчалъ незнакомецъ весело, – это замѣчательнѣйшее счастье въ свѣтѣ, что я встрѣтилъ васъ. Меня зовутъ Ляйкинсъ. Я одинъ изъ учителей высшей школы въ Санъ-Франциско. Какъ только я узналъ, что должность почтмейстера въ Санъ-Франциско вакантна, мнѣ сейчасъ же пришло въ голову занять ее – и вотъ я здѣсь.

– Да, – сказалъ Рилей медленно, – какъ вы совершенно вѣрно замѣтили… мистеръ Ляйкинсъ… вы уже здѣсь. И что же, получили вы это мѣсто?

– Нѣтъ еще, но скоро получу. Я уже подалъ прошеніе, подписанное главнымъ интендантомъ народнаго просвѣщенія, всѣми учителями и болѣе чѣмъ двумя стами другихъ лицъ. Теперь же мнѣ бы хотѣлось, чтобы вы были настолько добры, что сейчасъ же пошли бы вмѣстѣ со мною въ собраніе уполномоченныхъ тихоокеанскаго округа; мнѣ бы хотѣлось покончитъ разомъ совсѣмъ этимъ и уѣхать домой.

– Развѣ дѣло такое спѣшное, что вы хотите идти въ собраніе сейчасъ же ночью, – спросилъ Рилей тономъ для непривычнаго уха, повидимому, совершенно серьезнымъ.

– О, да, непремѣнно сейчасъ же ночью! У меня нѣтъ лишняго времени валандаться здѣсь. Я хочу получить отъ нихъ обѣщаніе теперь же, прежде чѣмъ лягу въ постель; и это не пустыя слова, я такъ и сдѣлаю!

– Да… и вы отлично сдѣлаете. Когда вы пріѣхали!

– Всего часъ тому назадъ.

– И когда полагаете уѣхать?

– Въ Нью-Іоркъ завтра вечеромъ – въ Санъ-Франциско на слѣдующее утро.

– Такъ скоро… Что же вы сдѣлаете за одинъ завтрашній день?

– Что сдѣлаю! Пойду къ президенту съ прошеніемъ и получу назначеніе, не правда ли?

– О, да… совершенно справедливо… вы правы. А затѣмъ?

– А затѣмъ, исполнительное засѣданіе сената назначено въ 2 часа пополудни – назначеніе будетъ утверждено, довольны ли вы теперь?

– Да… да… – отвѣчалъ Рилей съ разстановкою, – вы опять правы. Итакъ, вы сядете на нью-іоркскій поѣздъ завтра вечеромъ, а на другой день утромъ будете уже ѣхать на пароходѣ въ Санъ-Франциско?

– Именно, такъ я и разсчитываю.

Рилей подумалъ съ минуту и сказалъ:

– А вы не можете подождать еще… ну, день… ну, скажемъ два дня?

– Богъ съ вами, ни за что? Это не въ моемъ характерѣ! Я не такой человѣкъ, чтобы долго возиться съ чѣмъ-нибудь; я съ одного налету обдѣлываю дѣла, я уже говорилъ вамъ.

Буря свирѣпствовала попрежнему, густой снѣгъ валилъ хлопьями. Рилей съ минуту или даже болѣе простоялъ молча, какъ будто погруженный въ раздумье, затѣмъ пробудился и сказалъ:

– Не слыхали ли вы когда-нибудь о человѣкѣ, который однажды остановился у Гадсбая?.. Да нѣтъ, я вижу, что не слыхали.

Прижавши мистера Ляйкинса къ желѣзной оградѣ, онъ взялъ его за пуговицу и, устремивши на него свои глаза, какъ какой-нибудь морякъ старыхъ временъ, онъ приступилъ къ своему разсказу съ такимъ спокойствіемъ, какъ будто бы мы находились на покрытомъ цвѣтами лугу, а не стояли ночью подъ дождемъ и снѣгомъ.

– Я разскажу вамъ объ этомъ человѣкѣ. Было это во времена Джэксона. Лучшею гостинницей была тогда гостинница Гадсбая. Человѣкъ этотъ пріѣхалъ изъ Теннеси около 9-ти часовъ утра, пріѣхалъ въ великолѣпномъ экипажѣ, запряженномъ четверкою лошадей, съ чернымъ кучеромъ и прекрасною собакою, которою онъ, очевидно, очень гордился; когда онъ подъѣхалъ къ Гадсбаю, то и клеркъ, и хозяинъ, и вся прислуга высыпали встрѣчать его; но онъ сказалъ «не надо, не надо» и, выскочивъ изъ экипажа, приказалъ своему кучеру ожидать его, сказавъ, что ему нѣтъ времени даже поѣсть, что онъ только получитъ маленькую ассигновку, сейчасъ же пойдетъ въ казначейство, получитъ деньги и поѣдетъ назадъ въ Теннеси, куда ему необходимо вернуться какъ можно скорѣе.

«Хорошо. Около 11 часовъ ночи онъ вернулся и заказалъ себѣ постель, а лошадей распорядился поставить въ конюшню; ассигновку, по его словамъ, онъ получитъ на другой день утромъ. Это было въ январѣ, вы понимаете, въ январѣ 1834 г., 3 числа въ среду.

„Отлично, 5-го февраля онъ продалъ свою элегантную коляску и купилъ другую подешевле, похуже сортомъ, сказавъ, что и такая будетъ достаточно хороша, чтобы отвезти на ней домой деньги, а объ изящности онъ не хлопочетъ.

„11-го августа онъ продалъ пару своихъ прекрасныхъ лошадей, сказавъ, что всегда думалъ, что ѣздить по этимъ сквернымъ горнымъ дорогамъ лучше парою, чѣмъ четверней, и что сумма, которую ему предстоитъ получить не настолько велика, чтобы ее нельзя было довезти до дому на парѣ.

«Въ декабрѣ, 31-го числа, онъ продалъ еще одну лошадь, говоря, что для такого легкаго экипажа совершенно за глаза и одной лошади для небольшихъ разъѣздовъ, тѣмъ болѣе что зима давно уже установилась и дороги находятся въ прекрасномъ состояніи.

„17-го февраля 1835 г. онъ продалъ прежній экипажъ и купилъ дешевый, плохенькій бегги, сказавъ, что бегги гораздо удобнѣе для грязныхъ, размытыхъ весеннихъ дорогъ и что онъ всегда хотѣлъ испробовать бегги по этимъ горнымъ дорогамъ.

„1-го августа онъ продалъ и бегги и купилъ какую-то полуразвалившуюся одноколку, будто бы потому, что ему хочется посмотрѣть, какъ будутъ таращить глаза, точно никогда въ жизни не видавшіе раньше одноколки, всѣ дураки въ Теннеси, когда онъ вернется домой.

«Отлично, 29-го августа онъ продалъ своего чернаго кучера на томъ основаніи, что, имѣя одноколку, совсѣмъ не нуждается въ кучерѣ, тѣмъ болѣе что для двоихъ въ одноколкѣ даже не хватаетъ и мѣста, между тѣмъ какъ Провидѣніе не каждый же день будетъ посылать ему такого дурака, который бы согласился отсчитать ему 900 долларовъ за такого плохого негра, какъ его кучеръ; онъ будто бы уже давно собирался избавиться отъ этого животнаго, но не могъ же онъ выкинуть его за окошко.

„Восемнадцать мѣсяцевъ спустя, т. е. 15-го февраля 1837 г., онъ продалъ одноколку и купилъ сѣдло, говоря, что доктора давно совѣтуютъ ему ѣздить верхомъ, а, кромѣ того, не дуракъ же вѣдь онъ, чтобы рисковать своей шеей, разъѣзжая среди зимы поэ тимъ проклятымъ горамъ въ колесномъ экипажѣ.

„9-го апрѣля онъ продалъ сѣдло, говоря, что при той скверной подпругѣ, какая оказалась у его сѣдла, онъ не желаетъ подвергать свою жизнь опасности, ѣздивши на немъ по распустившимся отъ апрѣльскихъ дождей дорогамъ, что онъ лучше будетъ ѣздить совсѣмъ безъ сѣдла и чувствовать себя вполнѣ безопаснымъ отъ всякой случайности, тѣмъ болѣе что онъ и всегда ненавидѣлъ верховую ѣзду на сѣдлѣ.

«24-го апрѣля онъ продалъ и лошадь, сказавъ: „Хотя мнѣ уже 57 лѣтъ, но я здоровъ и бодръ; это даже нехорошо въ такую прелестную погоду ѣздить постоянно верхомъ; для такого здоровяка, какъ я, нѣтъ ничего лучше, какъ пѣшія прогулки по живописнымъ холмамъ среди распускающихся деревьевъ – что же касается до моей получки, то такой маленькій пакетикъ отлично можетъ снести и моя собака. Итакъ, завтра утромъ я встаю какъ можно раньше, получаю свои деньги и отправляюсь домой въ Теннеси на собственныхъ ногахъ и говорю, наконецъ, этому Гадсбаю послѣднее „прощай“.

„Въ іюнѣ, 22-го числа, онъ продалъ собаку, говоря: «Чтобы чортъ ее взялъ, эту проклятую тварь! Куда бы вы ни пошли съ нею погулять въ этихъ прекрасныхъ мѣстахъ, вездѣ непріятности: то гоняется за бѣлками, лаетъ и визжитъ, то въ рѣку залѣзетъ, просто нѣтъ возможности ни помечтать, ни полюбоваться природой, такъ что я предпочитаю нести свой сверточекъ самъ, такъ оно будетъ гораздо спокойнѣе; нельзя положиться въ денежныхъ дѣлахъ на собаку – она черезчуръ замѣтна. Прощайте, прощайте, говорю это ужь въ послѣдній разъ, такъ какъ завтра рано утромъ отправляюсь съ веселымъ сердцемъ на собственныхъ здоровыхъ ногахъ домой въ Теннеси!»

Онъ кончилъ, наступило молчаніе, прерываемое только шумомъ вѣтра и ударами мокраго снѣга. Мистеръ Ляйкинсъ нетерпѣливо возразилъ:

– Ну, и что же?

– Да ничего, – отвѣтилъ Рилей, – это случилось тридцать лѣтъ тому назадъ.

– Хорошо, хорошо, но что же дальше?

– Я очень друженъ съ этимъ древнимъ патріархомъ. Каждый день вечеромъ онъ приходитъ ко мнѣ проститься. Часъ тому назадъ я видѣлся съ нимъ по обыкновенію; онъ отправляется завтра утромъ въ Теннеси; говорилъ, что разсчитываетъ получить свои деньги и тронуться въ дорогу раньше, нежели такой полуночникъ, какъ я, встанетъ съ постели. Слезы стояли въ его глазахъ, такъ онъ былъ радъ, что скоро еще разъ увидитъ свой старый Теннеси и всѣхъ друзей.

Опять наступило молчаніе, прерванное, наконецъ, незнакомцемъ.

– И это все?

– Все.

– Однако, принимая во вниманіе, что теперь ночь и такая скверная ночь, мнѣ кажется, что исторія ваша черезчуръ уже длинна. Но что же дальше?

– О, ничего особеннаго.

– Да, въ чемъ же, наконецъ, смыслъ всего этого?

– О, да почти никакого. Только, если вы не очень ужь спѣшите возвратиться въ С. Франциско, получивъ назначеніе, то я бы посовѣтывалъ вамъ «остановиться у Гадсбая» и немного отдохнуть. Прощайте. Богъ да поможетъ вамъ!

Сказавъ это, Рилей преспокойно повернулся на каблукахъ и ушелъ отъ изумленнаго школьнаго учителя, неподвижная, фигура котораго, занесенная снѣгомъ, еще долго виднѣлась на мѣстѣ при слабомъ мерцаніи уличныхъ фонарей.

Онъ такъ и не получилъ мѣста почтмейстера. Возвращаюсь, однако, къ Люцерну и его рыболовамъ; послѣ почти девяти часовъ ожиданія я рѣшилъ, что тотъ, кто пожелаетъ дождаться, когда хоть одна изъ этихъ откормленныхъ опытныхъ рыбъ будетъ поймана на удочку, хорошо сдѣлаетъ, если «остановится у Гадсбая» и не будетъ очень спѣшить. Похоже на то, что въ теченіе послѣднихъ сорока лѣтъ ни одной еще рыбы не было поймано съ этой набережной, и тѣмъ не менѣе терпѣливый рыбакъ весь день сидитъ у воды, наблюдаетъ за своимъ поплавкомъ и, какъ кажется, вполнѣ доволенъ своею судьбой. Такихъ же довольныхъ, счастливыхъ и терпѣливыхъ рыболововъ и почти въ такомъ же количествѣ можно еще видѣть развѣ въ Парижѣ, на берегахъ Сены, хотя общая молва и утверждаетъ, что единственная добыча, которая за послѣднее время была тамъ поймана – это дохлыя собаки и кошки.

ГЛАВА XXVII

Вблизи Люцернскаго Льва находится единственное въ своемъ родѣ мѣстечко, которое называютъ здѣсь «Ледниковымъ садомъ»; расположено оно на возвышенности. Четыре или пять лѣтъ тому назадъ работники, копавшіе здѣсь рвы для фундамента какого-то зданія, случайно натолкнулись на эти любопытные остатки давно минувшихъ лѣтъ. Ученые нашли въ нихъ подтвержденіе своихъ гипотезъ относительно ледниковаго періода, и по настояніямъ ихъ этотъ маленькій кусочекъ земли былъ купленъ и навсегда сохраненъ отъ возможности быть застроеннымъ. Со всего участка былъ снятъ верхній слой почвы, подъ которымъ были погребены всѣ слѣды въ видѣ царапинъ и рытвинъ, оставленныхъ когда-то существовавшимъ на этомъ мѣстѣ ледникомъ при медленномъ, но неудержимомъ движеніи его внизъ. На протяженіи всего этого участка въ материковой скалѣ оказались громадныя ямы, имѣющія форму котла, и образованныя вслѣдствіе вращенія на одномъ мѣстѣ большихъ камней; силою, вращающею эти камни, являются тѣ стремительные потоки, которые существуютъ въ глубинѣ каждаго ледника. Камни эти и по сіе время лежатъ въ своихъ котлахъ, стѣнки которыхъ, равно какъ и сами камни, отполированы, какъ нельзя быть лучше, вслѣдствіе долговременнаго шлифованія другъ о друга, которому они подвергались въ ту отдаленную отъ нашихъ дней эпоху. Не малая нужна сила для того, чтобы вращать такимъ образомъ эти громадныя глыбы камня. Вся окрестность въ то время имѣла, вѣроятно, совершенно иную форму, чѣмъ теперь: долины поднялись и сдѣлались холмами, а изъ холмовъ образовались долины. Камни, найденные въ котлахъ, несомнѣнно совершили большое путешествіе, такъ какъ скалъ подобнаго рода ближе весьма отдаленнаго Ронскаго ледника въ окружающей мѣстности не найдено.

Въ теченіе нѣсколькихъ дней мы довольствовались тѣмъ, что любовались на голубое Люцернское озеро и на обступившія его со всѣхъ сторонъ горныя вершины, покрытыя вѣчнымъ снѣгомъ; и нельзя не сознаться, что зрѣлище этихъ исполиновъ безразлично были ли они освѣщены яркимъ солнцемъ или мягкимъ свѣтомъ луны, одинаково имѣло въ себѣ какую-то необъяснимую и чарующую прелесть. Наконецъ, мы порѣшили, что не дурно бы было прокатиться намъ по озеру на пароходѣ, а затѣмъ сдѣлать пѣшую прогулку на вершину Риги. Поѣздка на пароходѣ до Флюслена была восхитительна, чему много способствовала ясная солнечная погода съ легкимъ вѣтеркомъ. Всѣ пассажиры безъ исключенія сидѣли на скамейкахъ верхней палубы подъ растянутымъ тентомъ; всѣ болтали, смѣялись; отовсюду слышались восторженныя восклицанія по поводу прелестныхъ пейзажей. Поистинѣ прогулка по этому озеру можетъ доставить громадное удовольствіе! Горы развертывали предъ нами свои нескончаемыя красоты. Мѣстами онѣ поднимались точно прямо изъ водъ озера и своею ужасною массою подавляли нашъ крошечный пароходикъ. Горы эти, хотя и не достигали границы вѣчнаго снѣга, однако же, были достаточно высоки и своими вершинами заходили за облака, которыя окутывали ихъ какъ бы покрываломъ; горы эти состояли на изъ голой и безжизненной скалы, но были покрыты зеленью и производили на зрителя пріятное и веселое впечатлѣніе. Мѣстами онѣ были настолько круты и обрывисты, что трудно было себѣ представить, чтобы человѣкъ могъ ходить по нимъ, а между тѣмъ и на нихъ есть тропинка и швейцарцы ходятъ каждый день.

Нижняя часть нѣкоторыхъ изъ горъ имѣетъ довольно пологій наклонъ, подобно громадной крышѣ надъ кораблемъ, стоящемъ въ докѣ; подъемъ верхней части гораздо круче и дѣлаетъ впечатлѣніе чего-то въ родѣ мансардной кровли. Хорошій глазъ можетъ иногда различить на такой мансардѣ какія-то крошечныя постройки въ родѣ западни для куницъ; и только, хорошо присмотрѣвшись, можно разобрать, что это стоятъ крестьянскія жилища; вотъ ужъ, поистинѣ, можно сказать про такое мѣсто, что оно на вольномъ воздухѣ. А что если крестьянинъ, расхаживая такъ, задремлетъ или ребенокъ его выскочитъ какъ-нибудь за калитку? Не легкую прогулку придется совершить его друзьямъ съ этихъ заоблачныхъ высотъ внизъ, чтобы разыскать его останки. А все-таки, какъ привлекательно выглядываютъ эти воздушные домики! Они такъ удалены отъ всѣхъ заботъ и тревогъ свѣта, и какъ бы погружены въ атмосферу мира и дремоты, что, поживъ въ нихъ, врядъ ли кто захочетъ перейти на жительство снова на наши равнины.

Мы плыли по одному изъ красивѣйшихъ маленькихъ рукавовъ озера среди колоссальныхъ зеленыхъ стѣнъ, наслаждаясь все новыми и новыми красотами по мѣрѣ того, какъ панорама обоихъ береговъ постепенно какъ бы развертывалась передъ ними и исчезала, вслѣдствіе кривизны рукава, позади; временами, въ видѣ сюрприза, горы раздавались и передъ нами появлялась чудовищная бѣлая громада снѣговой горы, какъ напримѣръ, отдаленная, но все же доминирующая надъ всѣмъ, Юнгфрау, или другой изъ гигантовъ, на цѣлую голову превышавшій всю остальную массу не меньшихъ горъ. Въ одну изъ такихъ минутъ, когда я всецѣло быль погруженъ въ созерцаніе подобнаго сюрприза, стараясь навѣки запечатлѣть его въ своей памяти, пока онъ не исчезъ еще за поворотомъ, какой-то молодой, беззаботный голосъ внезапно оторвалъ меня отъ волшебной картины.

– Вы, кажется, американецъ? Я тоже американецъ.

Передо мной стоялъ юноша лѣтъ около восемнадцати или девятнадцати, средняго роста, и довольно стройный; лицо его сіяло довольствомъ и прямодушіемъ; глаза быстро перебѣгали съ предмета на предметъ, но смотрѣли довольно смѣло; вздернутый кверху носъ какъ будто бы сторонился отъ шелковистыхъ небольшихъ усиковъ, съ которыми, вѣрно, онъ не успѣлъ еще познакомиться. Сильно развитыя челюсти говорили о хорошемъ аппетитѣ. На головѣ у него была соломенная съ узкими полями шляпа, съ низкой тульею, вокругъ которой была обвита широкая голубая лента съ вышитымъ спереди якоремъ; сюртукъ съ короткой тальей, панталоны, жилетъ, все было изящно, опрятно и по самой послѣдней модѣ; на ногахъ были одѣты чулки съ красными полосками и кожаные патентованные съ низкими задниками башмаки, зашнурованные черною тесьмою; воротничекъ рубашки сильно открывалъ шею, повязанную голубой ленточкой; дорогая булавка съ брилліантомъ, совершенно новыя перчатки, длинные рукавчики, зашпиленные большими изъ оксидированнаго серебра запонками съ изображеніемъ головы англійскаго мопса довершали его костюмъ. Въ рукахъ у него была элегантная тросточка съ набалдашникомъ въ видѣ головы бульдога съ красными стеклянными глазами. Подъ мышкой онъ держалъ нѣмецкую грамматику Отто. Волосы были коротко острижены, а по затылку, какъ я успѣлъ замѣтить, когда онъ повернулся шелъ тщательно разобранный проборъ. Вынувъ изъ щегольскаго портсигара сигаретку, онъ вставилъ ее въ мундштукъ изъ морской пѣнки, который онъ носилъ при себѣ въ сафьянномъ футлярѣ, и потянулся за моей сигарой. Когда онъ закурилъ, я отвѣтилъ:

– Да, я американецъ.

– Я такъ и зналъ. Я всегда могу узнать американца. На какомъ суднѣ вы сдѣлали переходъ черезъ океанъ?

– На «Голсатіи».

– А мы на «Батавіи Кюнэрдъ», знаете? Какъ удалась ваша поѣздка?

– Погода была порядочно бурная.

– Такая же была и во время нашего перехода. Капитанъ говорилъ, что ему рѣдко встрѣчалось видѣть болѣе бурную погоду. Вы откуда?

– Изъ Новой Англіи.

– И я также. Я изъ Нью-Блюмфильда. Вы не одинъ путешествуете?

– Нѣтъ, съ пріятелемъ.

– А мы такъ всѣмъ семействомъ. Ужасная скука разъѣзжать одному, неправда ли?

– Да, довольно скучно.

– Бывали вы здѣсь раньше?

– Да.

– А я не былъ еще. Это мое первое путешествіе по здѣшнимъ мѣстамъ. Но зато мы были повсюду, между прочимъ, въ Парижѣ. Я поступаю въ слѣдующемъ году въ Гарвардъ и теперь все свое время посвящаю изученію нѣмецкаго языка. Безъ него я не могу и поступить. Французскій языкъ я знаю порядочно и не встрѣчалъ въ этомъ отношеніи никакихъ затрудненій ни въ Парижѣ, ни въ другихъ мѣстахъ, гдѣ говорятъ по-французски.

– Въ какой гостинницѣ вы остановились?

– Въ «Швейцергофѣ».

– Развѣ! Но я никогда не встрѣчалъ васъ въ пріемной. Я, знаете, большую часть времени провожу въ пріемныхъ, потому что тамъ очень много американцевъ. Я завелъ массу знакомствъ. Я узнаю американца съ перваго взгляда, сейчасъ же заговариваю съ нимъ и тутъ же завожу знакомство. Я очень люблю заводить новыя знакошетва, а вы?

– О, безъ сомнѣнія.

– Они, знаете, вносятъ разнообразіе въ такія путешествія. Я никогда не соскучусь въ такомъ путешествіи, если есть возможность завести знакомыхъ и поговорить. Но я думаю, что въ этихъ путешествіяхъ очень легко соскучиться, если нельзя завести знакомства и поболтать. Я большой любитель поговоритъ, а вы?

– Ужасный.

– Не надоѣло вамъ еще это путешествіе?

– Не совсѣмъ, хотя временами и бываетъ скучно.

– Вотъ то-то и есть, вы видите, что необходимо имѣть какъ можно больше знакомыхъ и больше говорить. Это мое правило, которому я всегда и слѣдую; я бываю вездѣ, завожу знакомство со всякимъ и говорю, говорю безъ конца и никогда не соскучусь. Были вы уже на Риги?

– Нѣтъ.

– Пойдете?

– Думаю, что пойду.

– Въ какой гостинницѣ вы остановитесь тамъ?

– Не знаю еще. Развѣ ихъ нѣсколько?

– Три. Останавливайтесь у Шрейбера. Вы найдете у ними массу американцевъ. На какомъ суднѣ переплыли вы черезъ океанъ?

– «Антверпенъ».

– Нѣмецкій, вѣроятно. Будете вы въ Женевѣ?

– Да.

– Въ какой гостинницѣ думаете тамъ остановиться.

– Въ гостиницѣ «l'Ecu de Genève».

– Ни подъ какимъ видомъ. Тамъ ни одного американца! Остановитесь въ одной изъ тѣхъ большихъ гостинницъ, что за мостомъ, онѣ полны американцами.

– Но я хочу практиковаться въ арабскомъ языкѣ.

– Боже правый! Вы говорите по-арабски?

– Да, въ достаточной степени, чтобы объясняться.

– Но, чортъ возьми, для чего же вамъ ѣхать тогда въ Женеву, тамъ никто не говоритъ по-арабски, тамъ всѣ говорятъ по-французски. Въ какой гостинницѣ вы здѣсь остановились?

– Въ гостинницѣ «Pension-Beaurivage».

– Э, вамъ слѣдовало бы остановиться въ «Швейцергофѣ.» Развѣ вы не знаете, что «Швейцергофъ» лучшая гостинница во всей Швейцаріи? Загляните-ка въ свой Бедекеръ.

– Знаю, но я полагалъ, что тамъ, быть можетъ, мало американцевъ.

– Мало американцевъ! Да Богъ съ вами, «Швейцергофъ» просто кишитъ ими. Я все время провожу тамъ въ большой пріемной. Я завелъ тамъ массу знакомыхъ. Не такъ, впрочемъ, много, какъ прежде, теперь тамъ остались одни новички, прежніе же почти всѣ повыѣхали. Вы изъ какой мѣстности?

– Изъ Арканзаса.

– Вотъ какъ! А я изъ Новой Англіи; Нью-Бляшфильдъ мой родной городъ. Я теперь великолѣпно провожу время, а вы?

– Восхитительно.

– Именно такъ. Я люблю такое блужданье безъ опредѣленной цѣли, обильное новыми знакомствами, когда можно вдоволь поболтать. Я сразу узнаю американца, сейчасъ же подхожу къ нему, заговариваю и завожу знакомство. И мнѣ никогда не надоѣстъ такое путешествіе, если я могу дѣлать знакомства и поговорить. Я ужасный любитель поговорить, если попадется подходящій человѣкъ, а вы?

– А я предпочитаю болтовню всѣмъ другимъ развлеченіямъ.

– Точь въ точь, какъ я. Другіе любятъ взять книгу, усѣсться съ ней и читать, и читать, и читать безъ конца, или же скитаться повсюду и зѣвать на всѣ эти озера, горы и тожу подобныя вещи, но это не въ моемъ вкусѣ; нѣтъ, сэръ, если это имъ нравится, то и пусть они такъ поступаютъ; не буду имъ мѣшать; но что касается меня, то я люблю поболтать. Были вы на Риги?

– Былъ.

– Въ какой гостинницѣ вы тамъ останавливались?

– У Шрейбера.

– Прекрасная гостинница, я тоже у него останавливался. Полна американцами, не правда ли? И это всегда такъ, всегда такъ! Это всѣмъ извѣстно. На какомъ суднѣ перешли вы черезъ океанъ?

– На пароходѣ «Парижъ».

– Французская компанія, вѣроятно! Какая погода… Виноватъ, на одну только минуту – вонъ стоятъ еще американцы, которыхъ я еще ни разу не видѣлъ.

И онъ ушелъ. Ушелъ совершенно невредимъ. Меня ужасно подмывало загарпунить его въ спину своимъ альпенштокомъ и я уже поднялъ оружіе, но потомъ раздумалъ; я почувствовалъ, что у меня не хватаетъ духу убить такого жизнерадостнаго, невиннаго и добродушнаго болвана.

Полчаса спустя, я вдѣлъ на скамейкѣ и съ живѣйшимъ интересомъ разсматривалъ громадную глыбу, мимо которой мы плыли – глыбу, въ видѣ чудовищной пирамиды въ восемьдесятъ футовъ величиною, оформленную не человѣкомъ, а великою, свободною рукою природы, десятки милліоновъ лѣтъ назадъ заготовившею этотъ монолитъ для человѣка, который окажется достойнымъ этого памятника. Такой избранникъ, наконецъ, найденъ, и на скалѣ на передней ея поверхности громадными буквами начертано имя Шиллера. Весьма замѣчательно, что памятникъ этотъ ничѣмъ еще не оскверненъ и не поруганъ. Разсказываютъ, что года два тому назадъ нашелся какой-то чужестранецъ, который помощью веревокъ и доски спустился съ вершины скалы и по всей лицевой ея сторонѣ буквами еще большими тѣхъ, которыми написано имя Шиллера, вывелъ синею краскою слѣдующія слова:

«Испробуйте Созодонть».

«Покупайте Солнечный Печной Лакъ».

«Испытайте Бензалинъ».

Онъ былъ арестованъ и оказался американцемъ. Во время разбирательства дѣла судья сказалъ ему:

– Вы пріѣхали изъ страны, гдѣ всякій наглецъ можетъ безнаказанно профанировать и оскорблять природу, а слѣдовательно и самого Творца ея, если только это можетъ прибавить хоть одну копѣйку въ его карманѣ. Но здѣсь на такіе поступки смотрятъ иначе. Такъ какъ вы иностранецъ, и кромѣ того невѣжественны, то я налагаю на васъ легкое взысканіе; если бы вы были здѣшнимъ уроженцемъ, то я поступилъ бы съ вами гораздо строже. Слушайте же и повинуйтесь. Немедленно вы должны уничтожить на памятникѣ Шиллера всѣ слѣды вашего оскорбительнаго поступка; вы заплатите десять тысячъ франковъ штрафу; на два года вы будете отданы въ принудительныя работы; затѣмъ васъ слѣдовало бы наказать плетью, осмолить и посыпать перьями, отрѣзать вамъ уши, и, выведя на границу кантона, изгнать навсегда изъ его предѣловъ. Послѣднія тяжкія наказанія не будутъ примѣнены къ вамъ, не изъ снисхожденія лично къ вамъ, но къ той великой республикѣ, которая имѣетъ несчастіе быть вашимъ отечествомъ.