Текст книги "Прогулка заграницей"

Автор книги: Марк Твен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 30 страниц)

ГЛАВА XX

Слѣдующее утро принесло намъ добрыя вѣсти – наши пожитки, наконецъ, прибыли изъ Гамбурга. Пусть это послужитъ для читателя предостереженіемъ. Нѣмцы чрезвычайно добросовѣстны и пунктуальны. Если вы попросите нѣмца сдѣлать что-либо немедленно, то онъ ловитъ васъ на словѣ, такъ какъ не сомнѣвается, что вы, дѣйствительно, того и хотите, чего просите; онъ и исполняетъ немедленно, хотя, надо правду сказать, что понятіе о словѣ «немедленно» у него довольно своеобразно – это значитъ черезъ недѣлю, если дѣло идетъ о томъ, напримѣръ, чтобы сшить платье и черезъ часъ или два, если ему прикажутъ подать форель. Вслѣдствіе той же самой особенности характера, если вы скажете нѣмцу, что желаете послать свои вещи «малою скоростью», то онъ и тутъ поймаетъ васъ, онъ пошлетъ вещи съ такою скоростью, что вамъ вполнѣ хватитъ времени, чтобы подивиться точности, съ какою на нѣнецкомъ языкѣ словами «малая скорость» выражается понятіе о медленности. Волосы на головѣ моихъ пожитковъ, когда я получилъ ихъ съ корабля по приходѣ въ Гамбургъ, были густы, въ Гейдельбергъ же онѣ явились сильно порѣдѣвшими, можно сказать, что вещи мои полысѣли отъ времени. Однако, уже и то хорошо, что онѣ были цѣлы и нисколько не поломаны. Надо отдать справедливость, въ Германіи съ багажемъ обращаются очень осторожно. Теперь ничто не препятствовало нашему отъѣзду и мы взялись за приготовленія.

Понятно, первая забота моя была о моей коллекціи по керамикѣ, которую, конечно, я не могъ везти съ собою; это было бы и неудобно да и опасно. Я обратился за совѣтомъ къ знатокамъ по этой части, но лучшіе изъ нихъ не сходились между собой въ мнѣніяхъ: одни совѣтовали упаковать всю коллекцію получше и сдать на храненіе въ кладовую, другіе же говорили, что слѣдуетъ попытаться помѣстить ее въ музей великаго герцога въ Маннгеймѣ, гдѣ она будетъ гораздо сохраннѣе. Тогда я рѣшился послѣдовать обоимъ совѣтамъ заразъ и раздѣлить коллекцію на двѣ части, при чемъ въ музей отдать тѣ изъ предметовъ, которые поцѣннѣе и болѣе ломки.

Въ эту категорію попала и этрусская слезница, купленная мною у продавца рѣдкостей за четыреста пятьдесятъ долларовъ. Это чрезвычайно рѣдкая вещь. Продавецъ говорилъ мнѣ, что въ подобныхъ вазахъ этруски имѣли обыкновеніе хранить слезы или вообще что-то подобное, и что въ настоящее время очень трудно найти такую другую вазу, даже разбитую. Съ тою же цѣлью я отложилъ и блюдо, нѣкогда принадлежавшее Генриху II. Это то же очень цѣнная и рѣдкая вещь и притомъ чрезвычайно изящной и своеобразной формы. Къ сожалѣнію, я не въ состояніи описать тѣ великолѣпные рисунки, которыми оно было покрыто. Довольно сказать, что я цѣню его еще выше, чѣмъ свою этрусскую вазу, и что продавецъ утверждалъ, что другого подобнаго ему нѣтъ въ цѣломъ свѣтѣ. Онъ прибавлялъ, что поддѣльной посуды, якобы принадлежавшей Генриху II, обращается въ продажѣ немало, но что подлинность моей вещи внѣ всякаго сомнѣнія. Онъ даже показалъ мнѣ его родословную или исторію, если это вамъ больше нравится; въ документѣ этомъ отмѣчены всѣ переходы изъ рукъ въ руки, которые совершало это блюдо отъ самаго дня своего рожденія, а равно записано, кто, отъ кого и за какую цѣну покупалъ его, начиная отъ перваго покупщика и кончая мною; изъ этого же источника я узналъ, что цѣна его все поднимается и поднимается и съ 35 центовъ дошла до 700 долларовъ. Онъ говорилъ, что вѣсть о переходѣ этой вещицы въ мое владѣніе, равно какъ и суммѣ, за которую она была продана, разнесется по всѣмъ закоулкамъ, гдѣ только есть хоть одинъ любитель рѣдкостей.

Да, были мастера въ то старое время! Увы, теперь уже нѣтъ такихъ. Главная цѣнность этого куска глины заключается, конечно, въ его цвѣтѣ, въ томъ дѣйствующемъ на чувства, струистомъ, измѣнчивомъ, глубокомъ, неподдающемся описанію синеватомъ цвѣтѣ, который вызываетъ зависть въ современномъ искусствѣ.

Однако, не слѣдуетъ отнимать у читателя времени этими мелочами. Первоначально, я даже и не хотѣлъ входить въ детали, но такова ужь общая слабость всѣхъ собирателей старинной посуды и вообще коллекціонистовъ всѣхъ другихъ родовъ оружія, что, разъ начавъ говорить или писать о своемъ любимомъ предметѣ, они уже не въ силахъ остановиться ранѣе полнаго истощенія. Чувство мѣры имъ не болѣе знакомо, чѣмъ и всякому любовнику въ разговорѣ съ своей возлюбленной. Какое-нибудь «клеймо» на глиняномъ черепкѣ способно привести меня въ состояніе болтливаго экстаза. Я готовъ оставить безъ помощи своего тонущаго родственника, лишь бы только не пропустить спора, возникшаго по поводу сомнѣнія въ истинности пробки отъ флакона съ духами умершаго Буонъ Ретиро.

Многіе находятъ, что для мужчины собираніе какихъ бы то ни было рѣдкостей занятіе настолько же подходящее, какъ и шитье платьевъ для куколъ или украшеніе бабочками японскихъ горшковъ при помощи декалькомани; насмѣшники эти закидываютъ грязью англичанина Бинга, написавшаго книгу «Собиратель рѣдкостей», и потѣшаются надъ его страстью собирать то, что они называютъ «его жалкія бездѣлушки», а также надъ его «изліяніями» и его «совершенно дѣтскимъ восторгомъ» по поводу того, что они называютъ «собраніе презрѣнныхъ пошлостей»; немало ему досталось и за то, что въ началѣ своей книги онъ помѣстилъ собственный портретъ, на которомъ онъ изображенъ сидящимъ «съ тупымъ, самодовольнымъ выраженіемъ среди его смѣшной коллекціи никому ненужной дряни».

Не трудно бранить насъ, не трудно презирать насъ; ну и пусть себѣ тѣшится весь этотъ народъ; если они не умѣютъ чувствовать такъ же, какъ чувствуетъ Бингъ, то имъ же хуже, не намъ. Что касается лично до меня, то я не стыжусь того, что собираю рѣдкія вещи; мало того, я горжусь названіемъ коллекціонера. Пускай лучше я потеряю голову оттого, что увижу на днѣ какого-нибудь кувшина несомнѣнное «клеймо», нежели оттого, что опорожню этотъ кувшинъ. Однако, пора вернуться къ своему разсказу. Итакъ, одну часть моей коллекціи я запаковалъ и помѣстилъ на храненіе въ складъ, а другую, испросивъ разрѣшеніе, отдалъ въ распоряженіе Маннгеймскаго музея, которому, между прочимъ, я подарилъ и свою старую синюю китайскую кошку.

Однако же, при укладкѣ я понесъ довольно чувствительную потерю, раздавивъ яйцо, которое я сохранилъ отъ своего завтрака въ этотъ день. Я ужасно сожалѣлъ о немъ, такъ какъ лучшіе знатоки въ Гейдельбергѣ, которымъ я его показывалъ, всѣ въ одинъ голосъ говорили мнѣ, что это величайшая древность. Дня два мы провели въ прощальныхъ визитахъ, а затѣмъ поѣхали въ Баденъ-Баденъ. Переѣздъ доставилъ намъ немалое удовольствіе, такъ какъ дорога шла по восхитительной долинѣ Рейна. Насъ даже опечалила непродолжительность нашего путешествія, которое, насколько мнѣ помнится, заняло всего два часа времени, почему я и полагаю, что разстояніе до Баденъ-Бадена очень не велико, не болѣе какъ миль пятьдесятъ. Въ Оосѣ мы оставили поѣздъ и остатокъ пути сдѣлали пѣшкомъ,

Однимъ изъ первыхъ, кого мы встрѣтили на улицахъ Баденъ-Бадена, былъ его преподобіе мистеръ N, старинный мой пріятель еще до Америкѣ; встрѣча эта сильно меня обрадовала, такъ какъ общество этого человѣка, чрезвычайно воспитаннаго и мягкаго, дѣйствуетъ на меня какъ-то освѣжительно. Правда, мы знали, что онъ тоже находится въ Европѣ, но никакъ не ожидали, что встрѣтимъ его такъ неожиданно. Послѣ взаимнаго изъявленія восторговъ, мистеръ N сказалъ:

– Ну, мнѣ есть о чемъ съ вами побесѣдовать; во мнѣ, если можно такъ выразиться, сидятъ цѣлыхъ двѣ сорокаведерныя бочки: одна до краевъ полна всевозможными темами для разговора; другая – наоборотъ, совершенно пуста и, надѣюсь, вы не замедлите ее наполнить; мы съ вами засядемъ до самой полуночи, чтобы всласть наговориться; я вѣдь уѣзжаю отсюда завтра утромъ. На этомъ мы съ нимъ и порѣшили.

Нѣсколько разъ во время этого разговора я замѣчалъ, что рядомъ съ нами идетъ какой-то человѣкъ. Два или три взгляда, брошенные на него украдкою, убѣдили меня, что это былъ стройный, высокій юноша съ добродушнымъ, но независимымъ выраженіемъ лица, едва тронутаго первымъ пушкомъ молодости, одѣтый съ головы до ногъ въ легкое, бѣлоснѣжное полотняное платье. Мнѣ показалось также, что голову онъ держитъ такъ, какъ бы прислушивается къ нашему разговору. Какъ разъ въ эту минуту преподобный мистеръ N сказалъ:

– Тротуаръ очень узокъ для троихъ, такъ я пойду позади, но вы говорите, говорите, нечего терять времени, можете быть спокойны, и я не останусь въ долгу. – Только что онъ пропустилъ насъ впередъ, какъ съ нимъ поровнялся этотъ бѣлоснѣжный парень и, дружески ударивъ его своей широкой ладонью по плечу, заговорилъ съ нимъ добродушнымъ, веселымъ голосомъ.

– А_м_е_р_и_к_а_н_ц_ы, держу пять противъ одного и деньги впередъ, неправда ли?

Преподобный поморщился, но тѣмъ не менѣе кротко отвѣчалъ:

– Да, мы американцы.

– Богъ да благословитъ васъ; можете смѣло идти на пари съ кѣмъ угодно, что и я американецъ! Вашу руку!

Онъ протянулъ свою обширную, какъ Сахара, ладонь и когда на нее преподобный положилъ свою миніатюрную ручку, то послѣдовало такое сердечное рукопожатіе, что мы слышали, какъ лопнула перчатка нашего пріятеля.

– Не правда ли, какъ ловко я отгадалъ?

– О, да.

– Ха! Я тотчасъ же увидѣлъ, что мы вами съ одного поля ягода, какъ только прислушался къ вашему разговору. Давно уже вы здѣсь?

– Мѣсяца четыре. А вы?

– Давно ли я? Да ужь могу сказать, что не мало я здѣсь пожилъ! Вотъ ужь два года, какъ я сюда пріѣхалъ! Скажите пожалуйста, вы не скучаете по дому?

– Нѣтъ, не могу на это пожаловаться. А вы?

– Ахъ, ужасно! – Эти слова были сказаны имъ съ большимъ воодушевленіемъ.

Преподобный видимо сжился и чувствовалъ себя не совсѣмъ ловко. Хотя мы и не смотрѣли на него, но внутреннее чувство подсказывало намъ, что онъ поднялъ сигналъ бѣдствія, призывая насъ на помощь. Тѣмъ не менѣе, мы не трогались его положеніемъ и не спѣшили ему на помощь.

Между тѣмъ, юноша, взявъ своего собесѣдника подъ руку, продолжалъ идти рядомъ съ нимъ съ довольнымъ видомъ человѣка, который давно уже жаждалъ найти симпатичнаго и терпѣливаго слушателя, съ которымъ можно, наконецъ, отвести душу въ разговорѣ на родномъ языкѣ. Но, увы, языкъ плохо повиновался ему; мускулы рта, по привычкѣ, пріобрѣтенной съ дѣтства, работали попрежнему, но тѣмъ не менѣе шипящіе звуки нашего языка плохо ему удавались и многія слова изъ его фразъ не годились бы для хрестоматіи воскресныхъ школъ. Если читатель въ дальнѣйшемъ изложеніи найдетъ какія-нибудь неправильноcти, то я слагаю съ себя всякую отвѣтственность.

– Клянусь честью! Ужь если я не американецъ, то на свѣтѣ совсѣмъ нѣтъ американцевъ. И какъ только я услышалъ, какъ вы заговорили на нашемъ, славномъ, старомъ американскомъ нарѣчіи, то чортъ меня подери, если я едва удержался, чтобы не обнять расъ. Я, знаете, совсѣмъ вывихнулъ себѣ языкъ, выговаривая эти собачьи, девятисложныя нѣмецкія слова, какъ пріятно послѣ этой ломки поговоритъ по-христіански! Я вѣдь изъ западнаго Нью-Іорка. Зовутъ меня Чоллей Адамсъ. Я, знаете, студентъ. Живу здѣсь уже два года, и готовлюсь на ветеринара. Я, знаете, люблю эту науку, но, представьте, эти нѣмцы не желаютъ учить васъ на вашемъ родномъ языкѣ, они требуютъ, чтобы вы научились по-нѣмецки; и вотъ, прежде чѣмъ приняться за науку, я долженъ еще терять время, на изученіе этого несчастнаго языка.

«Сначала-то я и не предполагалъ, что это такъ затруднитъ меня; теперь же мнѣ сдается, что я оплѣшивѣть успѣю, пока изучу его. Мало того, они заставляли меня учиться и латинскому языку. Между нами будь сказано, я бы и гроша ломаннаго не далъ за всю эту латынь, и первое, что я сдѣлаю, когда кончатся всѣ мои мытарства, – это постараюсь какъ можно скорѣе забыть ее. Надѣюсь, что это не займетъ у меня много времени. И, вѣдь, что я вамъ скажу: наше ученье и здѣшнее – совсѣмъ не одно и то же. Мы у себя дома и понятія о здѣшнемъ ученьѣ не имѣемъ! Здѣсь вы должны долбить, и долбить, и долбить безъ перерыва; у васъ и минуты свободной не выдастся, чтобы хоть передохнуть немного; и все, чѣмъ вы тутъ набиваете голову, вы должны знать твердо, чортъ возьми, не то придется имѣть дѣло съ этими старыми, сморщенными, кривоногими чучелами въ очкахъ, нашими профессорами. Я прожилъ здѣсь уже довольно и, право, могу вамъ сказать что измучился страшно. Старикъ писалъ мнѣ, что пріѣдетъ сюда въ іюнѣ, а въ августѣ возьметъ меня домой, все равно кончилъ ли я, или нѣтъ свое ученье, да Богъ его знаетъ, что-то не ѣдетъ до сего времени, даже не пишетъ почему; прислалъ мнѣ цѣлую кипу какихъ-то букварей, и совѣтуетъ быть мнѣ умникомъ, и потерпѣть еще немного. Очень они мнѣ нужны, – чтобы ихъ чортъ побралъ! А все-таки я ихъ читаю, потому, что этого хочетъ мой старикъ, а чего хочетъ старикъ, то должно быть исполнено. Да, вотъ въ угоду ему, я и вожусь со всѣмъ этимъ, хоть оно меня весьма мало привлекаетъ. Кромѣ того, я чрезвычайно скучаю по своимъ мѣстамъ. Я прямо таки боленъ, боленъ съ головы до ногъ; но ничего не подѣлаешь, долженъ здѣсь сидѣть и ждать, пока старикъ не позоветъ. Да, сэръ, вотъ и чахну въ этой проклятой странѣ, пока старикъ не скажетъ: „пріѣзжай!“ А между тѣмъ, можете прозакладывать послѣдній долларъ, что это ожиданіе достанется мнѣ не такъ легко, какъ для кошки родить двойню!»

Эта длинная и простодушная рѣчь, была заключена громогласнымъ «ухъ», которымъ онъ облегчилъ свои утомленныя легкія, и обнаружилъ глубину взволнованнаго чувства, вылившагося передъ тѣмъ. Затѣмъ, онъ тотчасъ же пустился въ дальнѣйшія изліянія, и не прерывалъ ихъ до того момента, когда мы достигли дверей своей гостинницы.

Мы уже думали, что онъ освободить, наконецъ, нашего друга, какъ вдругъ, онъ началъ упрашивать его пойти къ нему, и просилъ такъ жалобно, что нашъ мягкосердечный пріятель не устоялъ и, какъ и подобаетъ истинному христіанину, отправился вмѣстѣ съ этимъ почтительнымъ сыномъ въ его жилище, отужиналъ съ нимъ, и прослушалъ его наивныя жалобы, вплоть до самой полночи, оставивъ своего собесѣдника, по собственному его выраженію, счастливымъ «по самыя уши». Изъ разговора оказалось, что «Чодлей», папаша Адама, былъ значительнымъ торговцемъ лошадьми въ западномъ Нью-Іоркѣ, что и объясняетъ выборъ профессіи нашего новаго знакомаго. Его преподобіе составилъ весьма высокое мнѣніе объ этомъ юношѣ, я нашелъ въ немъ всѣ задатки будущаго хорошаго гражданина; по его словамъ, это драгоцѣнный камень, хотя и не обдѣланный.

ГЛАВА XXI

Баденъ-Баденъ расположенъ на противолежащихъ склонахъ холмовъ и можетъ по справедливости быть названъ однимъ изъ красивѣйшихъ городовъ, красота котораго зависитъ какъ отъ естественныхъ условій мѣстности, такъ и отъ разумно приложеннаго человѣческаго труда. Самое дно долины, образованной двумя рядами холмовъ, представляетъ полосу ровнаго грунта, проходящую черезъ весь городъ изъ конца въ конецъ и даже загородъ; оно обращено въ родъ парка съ высокими тѣнистыми деревьями и многочисленными сверкающими фонтанами, расположенными въ равныхъ другъ отъ друга разстояніяхъ. Три раза въ день передъ зданіемъ собранія играетъ прекрасный оркестръ музыки, а по вечерамъ вся эта мѣстность биткомъ набита фешенебельной публикой обоего пола, марширующей взадъ и впередъ мимо большой бесѣдки, въ которой помѣщается оркестръ. Публика эта, повидимому, сильно скучаетъ, хотя силится доказать совершенно противное. Впрочемъ, большинство живетъ здѣсь съ цѣлью леченія ревматизмовъ, которые они и вывариваютъ въ здѣшнихъ теплыхъ ваннахъ. Больныхъ этого рода, съ трудомъ бродящихъ съ палочками и костылями, можно встрѣтить здѣсь повсюду, и меланхолическій видъ ихъ достаточно говоритъ о ихъ настроеніи. Говорятъ, что Германія со своими сырыми каменными домами является настоящимъ отечествомъ ревматизмовъ. Если это такъ, то становится понятнымъ, почему Провидѣніе заботилось наполнить всю эту страну такимъ количествомъ теплыхъ источниковъ. Быть можетъ, ни въ одной странѣ нельзя встрѣтить цѣлебные источники въ такомъ изобиліи, какъ въ Германіи. Притомъ источники Германіи черезвычайно разнообразны по своимъ качествамъ и помогаютъ отъ многихъ болѣзней. Нѣкоторыя болѣзни не поддающіяся лечебной силѣ одного источника, излечиваются отъ пользованія нѣсколькими источниками за-разъ, такъ, многіе больные пьютъ Баденъ-Баденскую воду, въ которой растворяютъ ложку соли изъ Карлсбадскаго источника.

Воды здѣшнихъ источниковъ не продаются; вы входите въ курзалъ и видите, что тамъ сидятъ двѣ или три какихъ-то дѣвицы, расфранченныя и изящныя не хуже любого трехдоллароваго клерка въ правительственномъ учрежденіи, всѣ онѣ заняты какимъ-то дамскимъ рукодѣльемъ и, повидимому, совсѣмъ васъ не замѣчаютъ.

Время отъ времени то одна, то другая изъ нихъ встаетъ и съ измученнымъ видомъ начинаетъ «потягиваться»; она такъ вытягиваетъ руки и все свое тѣло, что, наконецъ, пятки ея отдѣляются отъ полу, вслѣдъ затѣмъ она освѣжаетъ себя такимъ отчаяннымъ зѣвкомъ, что все лицо ея скрывается за верхнею губою, при чемъ при желаніи нетрудно разсмотрѣть все ея внутреннее устройство, затѣмъ пасть медленно закрывается, кулаки и пятки приходятъ въ нормальное положеніе, дѣвица разслабленно подходить къ своему столику, внимательно разсматриваетъ васъ, наконецъ, наливаетъ въ стаканъ горячую воду и ставитъ его передъ вами такъ, что необходимо тянуться за нимъ. Вы берете стаканъ и спрашиваете: «Сколько?» и слышите слѣдующій нищенскій отвѣтъ, произносимый съ искусственнымъ равнодушіемъ:

– Hach Beliebe (по желанію).

Подобный фокусъ, обычный у всякаго попрошайки который всегда полагается на вашу щедрость, приводитъ васъ въ раздраженіе. Вы хотите простой коммерческой сдѣлки и поэтому не обращая вниманія на отвѣтъ, спрашиваете вторично:

– Сколько?

А дѣвица спокойно и равнодушно повторяетъ:

– Nach Beliebe.

Вы начинаете злиться, но стараетесь не показать этого, вы рѣшаетесь задавать свой вопросъ до тѣхъ поръ, пока она не измѣнитъ отвѣта, или, по крайней мѣрѣ, не оставитъ своей обидно равнодушной манеры. И вотъ вы съ этой дѣвицей, какъ два какихъ дурака, стоите другъ передъ другомъ, безсмысленно глядите другъ другу въ глаза и, повидимому, вполнѣ хладнокровно, не повышая голоса, ведете слѣдующій идіотскій разговоръ;

– Сколько?

– Nach Beliebe.

– Сколько?

– Nach Beliebe.

– Сколько?

– Nach Beliebe.

– Сколько?

– Nach Beliebe.

– Сколько?

– Nach Beliebe.

– Сколько?

– Nach Beliebe.

Не знаю, чтобы на моемъ мѣстѣ сдѣлалъ бы другой, но я, наконецъ, уступилъ; это чугунное равнодушіе и презрительное спокойствіе побѣдили меня и я спустилъ флагъ. Теперь я знаю, что отъ людей мужественныхъ и не заботящихся о мнѣніи судомоекъ, она получаетъ обыкновенно пенни, и только трусы даютъ немного болѣе; но я, я положилъ передъ ней серебряную монету въ цѣлыхъ 25 центовъ и, чтобы срѣзать ее, саркастически прибавилъ:

– Если этого недостаточно, то будьте добры оставить свое олимпійское величіе и сказать мнѣ объ этомъ.

Но срѣзать ее мнѣ такъ и не удалось. Не удостоивая меня даже взглядомъ, разслабленнымъ жестомъ она взяла монету и подбросила ее. Она заподозрила ее, не фальшивая ли. Затѣмъ, повернувшись спиною и медленно переваливаясь, она направилась къ своей прежней насѣсти и по дорогѣ бросила мою монету въ раскрытый ящикъ. Какъ видите, она осталась побѣдительницей до конца.

Я потому такъ подробно описываю поведеніе этой дѣвицы что оно крайне типично; такъ поступаетъ большинство баденъ-баденскихъ лавочниковъ. Каждый изъ нихъ старается гдѣ только можетъ обмануть васъ, а что онъ, кромѣ того, еще и оскорбитъ васъ, независимо отъ того удался или нѣтъ его обманъ, въ этомъ вы можете быть вполнѣ увѣрены. Отъ торговцевъ по части оскорбленія публики не отстаетъ и служебный персоналъ ваннъ. Какая-то грубая женщина, сидящая у конторки въ вестибюлѣ большихъ Фридриховскихъ ваннъ и продающая билеты, не довольствуясь тѣмъ, что ежедневно по два раза оскорбляла меня и притомъ съ твердою вѣрою въ свое предназначеніе, но еще заблагоразсудила какъ-то обсчитать меня на цѣлый шиллингъ. Да, съ закрытіемъ рулетки крупные рыцари наживы исчезли изъ Баденъ-Бадена, но разная мелкота осталась тамъ и по сіе время.

Одинъ англичанинъ, долгое время жившій въ Баденъ-Баденѣ, говорить:

– Если вы скроете вашу національность, то въ здѣшнемъ поведеніи вы, пожалуй, не замѣтите никакой наглости. Здѣшніе торговцы ненавидятъ англичанъ и презираютъ американцевъ; они чрезвычайно грубы съ представителями какъ той, такъ и другой націи, въ особенности съ дамами. Если дама зашла въ лавку одна, безъ мужчины или безъ лакея, то она почти навѣрное подвергнется различнымъ мелочнымъ оскорбленіямъ, оскорбленіямъ, заключающимся скорѣе въ тонѣ и общей манерѣ держать себя, нежели въ грубыхъ словахъ, хотя и эти послѣднія не составляютъ особой рѣдкости. Я знаю случай, когда лавочникъ бросилъ одной американкѣ ея монету обратно, сказавъ самымъ дерзкимъ тономъ: «У насъ не въ ходу французскія деньги». Другой разъ, какая-то дама, англичанка, сказала торговцу: «Но не думаете ли вы, что это слишкомъ дорого за эти вещи?» Торговецъ отвѣтилъ вопросомъ же: «Но развѣ вы думаете, что обязаны купить ихъ?» Однако съ русскими и нѣмцами весь этотъ народъ очень вѣжливъ. А что касается до титуловъ, то они просто обожаютъ ихъ. Если вы хотите посмотрѣть, до чего можетъ дойти раболѣпіе этихъ господъ, явитесь передъ ними во-образѣ русскаго князя.

Да, городъ самъ по себѣ совсѣмъ не привлекателенъ и полонъ притворства, мелкаго обмана и мошенничества; хороши въ немъ только его источники. Въ теченіе цѣлыхъ трехъ лѣтъ меня сильно, мучилъ ревматизмъ, но послѣ ваннъ, которыя я принималъ здѣсь ежедневно около четырехъ недѣль, боли прекратились и никогда болѣе не возвращались. Я твердо вѣрю, что оставилъ свой ревматизмъ въ Баденъ-Баденѣ. Я бы былъ непрочь оставить здѣсь и еще кой-какія болѣзни, но это оказалось невозможнымъ. Горячіе источники здѣсь весьма многочисленны, и всѣ они доставляютъ воду въ такомъ же изобиліи, какъ и двѣ тысячи лѣтъ тому назадъ. Вода эта трубами проводится по различнымъ купальнымъ заведеніямъ и разбавляется до надлежащей температуры холодной водой. Такъ называемыя новыя Фридриховскія ванны помѣщаются въ прекрасномъ большомъ зданіи, гдѣ вы можете получить всевозможныя ванны какъ въ естественномъ ихъ состояніи, такъ съ добавленіемъ различныхъ травъ и настоекъ, какія только потребны по вашей болѣзни, что опредѣляется особымъ врачемъ, состоящимъ при этомъ заведеніи. Вы входите сюда черезъ большую дверь, которую отворяетъ предъ вами важнаго вида швейцаръ, кланяющійся вамъ сообразно вашей наружности и платью, берете билетъ и вмѣстѣ съ тѣмъ получаете оскорбленіе отъ женщины, завѣдующей хозяйственною частью заведенія; женщина эта звонитъ въ колокольчикъ, на звонъ котораго является служитель и ведетъ васъ черезъ большой залъ въ одну изъ кабинъ, гдѣ стоятъ рукомойникъ, зеркало, машинка для сниманія сапогъ и мягкій диванчикъ, на которомъ вы и раздѣваетесь.

Кабина раздѣлена на двое большихъ занавѣсокъ; вы отдергиваете его, и передъ вами находится большая бѣлаго мрамора ванна, опущенная въ землю до такой глубины, что края ея находятся въ одномъ уровнѣ съ поломъ, такъ что вы сходите въ нее по тремъ бѣлымъ мраморнымъ же ступенькамъ. Ванна наполнена чистою, какъ кристаллъ водою, имѣющей 28° Р. (около 95° по Фаренгейту). Тутъ же около самой ванны въ углубленіи, сдѣланномъ въ полу, вставленъ закрывающійся мѣдный ящикъ съ теплыми полотенцами и простынею. Погрузившись въ эту горячую воду, вы осматриваетесь и вдругъ замѣчаете, что все ваше тѣло сдѣлалось совершенно бѣлымъ и что вы выглядываете словно какой-нибудь ангелъ. На первый разъ вы остаетесь въ ваннѣ всего десять минутъ, а потомъ съ каждымъ разомъ увеличиваете продолжительность купанья на пять минутъ, пока не дойдете до 25 или до получаса, на чемъ и останавливаетесь. Вообще говоря, вся обстановка такъ роскошна, польза отъ водъ такъ очевидна, цѣны такъ умѣренны, а оскорбленія настолько велики, что вы скоро влюбляетесь въ эти Фридриховскія ванны, но въ то же время чувствуете непреодолимое желаніе покинуть ихъ.

Гостинница, въ которой мы остановились, была довольно скромная, безъ всякихъ претензій, но чистенькая и вполнѣ удобная, называлась она «Hôtel de France». Сосѣдній со мною номеръ былъ занятъ какимъ-то семействомъ, члены котораго съ утра до вечера хохотали, кашляли и кричали, словомъ, не давали мнѣ ни минуты покоя; въ постель они ложились двумя часами позже, а утромъ вставали двумя часами раньше меня. Такой образъ жизни весьма обыченъ въ нѣмецкихъ гостинницахъ, гдѣ постояльцы ложатся спать по большей части гораздо позже одиннадцати, а встаютъ много раньше восьми. Перегородки, отдѣляющія одинъ номеръ отъ другого, передаютъ звуки, не хуже микрофона, и это свойство ихъ отлично извѣстно всѣмъ и каждому; и тѣмъ не менѣе нѣмецкая семья, эта олицетворенная вѣжливость и обходительность днемъ, повидимому, не считаетъ нужнымъ воздерживаться ночью отъ шума, который можетъ васъ потревожить. Они поютъ, хохочутъ я разговариваютъ такъ громко, стучатъ мебелью такъ безбожно, что нѣтъ никакихъ силъ вытерпѣть. На вашъ просительный стукъ въ стѣну они поуспокоются на короткое время, начинаютъ говорить потише, но скоро, какъ и мыши, опять начинаютъ шумъ и возню такую же ужасную, какъ и прежде. Да, этотъ шумливый народъ ложится спать слишкомъ поздно, а встаетъ слишкомъ ужь рано.

Само собою разумѣется, что, когда человѣкъ начинаетъ выискивать недостатки въ иностранцахъ, то онъ не далекъ и отъ того, чтобы позлословить и насчеть своихъ соотечественниковъ. Открываю свою записную книжку и какъ разъ попадаю на слѣдующія слова:

«Баденъ-Баденъ (безъ числа). Сегодня утромъ за завтракомъ встрѣтилъ цѣлую кучу какихъ-то крикливыхъ американцевъ. Говорятъ шумно, обращаясь ко всѣмъ и каждому, но воображаютъ при этомъ будто разговариваютъ между собою. Нетрудно догадаться, что путешествіе для нихъ еще новинка. Обычные признаки: свободное, фамильярное отношеніе къ громаднымъ разстояніямъ и постоянное упоминаніе о различныхъ иностранныхъ мѣстностяхъ.

– Ну, до свиданія, старый товарищъ; если мы не встрѣтимся въ Италіи, то до отъѣзда домой еще догоните меня въ Лондонѣ».

Затѣмъ мнѣ попалось на глаза слѣдующее:

«Здѣсь, чтобы уменьшить притокъ эмигрантовъ въ Америку, стараются воспользоваться тѣмъ, что шеститысячная шайка индѣйцевъ грабитъ и рѣжетъ въ настоящее время нашихъ піонеровъ, выдвинувшихся такъ неблагоразумно за пограничную черту, и что для защиты ихъ мы не въ состояніи выставить болѣе тысячи двухсотъ солдатъ. Простой народъ полагаетъ, что индѣйцы хозяйничаютъ въ Нью-Джерси».

Фактъ этотъ можетъ послужить хорошимъ аргументомъ противъ тѣхъ, кто такъ настойчиво не желаетъ увеличить нашу армію, малочисленную въ настоящее время дѣйствительно до смѣшного. И я не погрѣшилъ противъ истины, написавъ, что факты эти, касающіеся индѣйцевъ и нашей арміи, служатъ средствомъ для уменьшенія эмиграціи въ Америку. Что же касается до того, что простой народъ путается въ географіи и не знаетъ, гдѣ живутъ индѣйцы, то это хотя и забавно, но нисколько не удивительно.

Въ Баденъ-Баденѣ существуетъ интересное, древнее кладбище, гдѣ мы провели немало пріятныхъ часовъ, гуляя между старинными памятниками и разбирая на нихъ надписи. Здѣсь, повидимому, придерживаются того мнѣнія, что послѣ того какъ въ одной и той же могилѣ будетъ похоронено нѣсколько человѣкъ, одинъ послѣ другого, то покойнику изъ первыхъ, пролежавшему тамъ лѣтъ сто или двѣсти, памятникъ дѣлается уже излишнимъ. По крайней мѣрѣ, къ такому заключенію я пришелъ вслѣдствіе того обстоятельства, что цѣлыя сотни старинныхъ памятниковъ сняты съ могилъ и поставлены вдоль ограды кладбища съ внутренней его стороны. А что за артисты были въ старину! Всѣ памятники украшены изсѣченными изображеніями ангеловъ и херувимовъ, чертей и скелетовъ, при чемъ зачастую первыхъ нельзя было отличить отъ вторыхъ. Но если работы этихъ старинныхъ мастеровъ ни не всегда отличались качествомъ, но зато онѣ брали количествомъ и отличались богатствомъ фантазіи и смѣлостью замысла. На одномъ изъ памятниковъ сохранилась древняя французская надпись, весьма мнѣ понравившаяся; я увѣренъ, что она сочинена какимъ-нибудь поэтомъ.

Вотъ эта надпись:

Здѣсь

въ Бозѣ почиваетъ

Каролина де-Клери,

Монахиня изъ Сенъ Дени,

83 лѣтъ отъ роду и слѣпая.

Свѣть возвращенъ ей

въ Баденѣ 5-го января

1839.

Мы сдѣлали не мало экскурсій пѣшкомъ по сосѣднимъ деревушкамъ; мѣстность очень красива и изобилуетъ прекрасными лѣсными пейзажами. Дорога и лѣса похожи на тѣ, которые мы видѣли около Гейдельберга, но имъ не хватаетъ той очаровательности. Да я думаю, что другихъ такихъ лѣсовъ и окрестностей, какъ подъ Гейдельбергомъ, нѣтъ во всемъ мірѣ.

Однажды мы дошли до самаго дворца La Favorita, лежащаго въ нѣсколькихъ миляхъ отъ Баденъ-Бадена. Дворецъ очень интересенъ, а мѣстность около него чрезвычайно красива. Дворецъ построенъ маркграфинею въ 1725 г. и остается въ томъ самомъ видѣ, въ какомъ онъ былъ въ то время, когда смерть застигла его владѣтельницу. Мы обошли множество комнатъ и всѣ онѣ поражаютъ зрителя своими странными украшеніями. Такъ, стѣны одной изъ комнатъ почти скрываются подъ множествомъ небольшихъ портретовъ маркграфини, на которыхъ она представлена во всевозможныхъ фантастическихъ костюмахъ и, между прочимъ, въ мужскихъ.

Стѣны другой комнаты оклеены причудливаго рисунка обоями ручной работы. Въ нѣкоторыхъ комнатахъ стоятъ покрытыя плѣсенью старинныя кровати, стеганныя одѣяла, балдахины и занавѣсы которыхъ украшены подобнымъ же образомъ, а стѣны и потолки комнатъ ярко расписаны al fresco и покрыты картинами историческаго или миѳологическаго содержанія. На каждомъ шагу попадалась масса всякаго заржавленнаго и покрытаго пылью хлама, который у любителя старины способенъ вызвать зависть. Живопись въ обѣденномъ залѣ имѣла довольно нескромный характеръ, но какъ мы узнали и сама владѣтельница дворца не отличалась особенной скромностью.

Какъ бы тамъ ни было, но дворецъ этотъ со своими дикими и своеобразными украшеніями чрезвычайно интересенъ, какъ образчикъ, дающій представленіе о характерѣ и грубости вкусовъ его современниковъ.

По сосѣдству съ дворцомъ находится часовыя маркграфини, грубое деревянное строеніе безъ всякихъ украшеній и сохранившее, также какъ и дворецъ, тотъ самый видъ, который оно имѣло еще при жизни владѣтельницы.

Разсказываютъ, что маркграфиня отъ страшной распущенности переходила къ самому строгому посту и воздержанію, продолжавшемуся подъ-рядъ по нѣскольку мѣсяцевъ, и что для этого она уединялась въ эту тѣсную деревянную келью и мѣсяцами предавалась раскаянію и молитвамъ впредь до новаго случая. Она была весьма набожною католичкою и, быть можетъ, истинною христіанкою, какъ это понималось въ то время людьми высшаго круга.