Текст книги "Мунсайд"

Автор книги: Марк Сафо

Соавторы: Сончи Рейв
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 25 страниц)

– Зато это перспективно, – прошипела она.

– И до смерти уныло. Ты могла бы стать мамбо…

– Ты мог бы стать кем угодно, но выбрал это, потому что банально боишься взрослеть…

Еще несколько секунд, и мне бы пришлось их разнимать. Они были настолько увлечены перепалкой, что даже не заметили, как я встала рядом, внимательно слушая каждое слово.

Я откашлялась, и они разошлись, глупо уставившись на меня. Хейзер была испугана, Каспий смотрел на меня отчужденно. В последнее время я не могла его понять, но после сказанного Уорреном картинка немного прояснилась.

– Ив, слушай… – Но Хейзер не знала, что сказать.

Я могла ответить: «Все нормально. Никто не заставляет тебя оставаться здесь». И хоть логически я понимала, что в этом нет никакого преступления, в моем маленьком мирке это было равноценно предательству. Глупо было питать надежды на вечную дружбу, пусть с Хейз мы и сошлись довольно быстро, но никакого стажа «лучших подруг» у нас не было. Я не имела права чего-то требовать от нее, как и права обижаться. Но меня задели ее слова. Я тоже хотела бы легко и непринужденно вырваться отсюда, устраивать попойки в кампусе общежития, ходить на пары и безумные вечеринки. Злилась ли я на нее? Нет, я ей завидовала, и эта зависть перерастала в гнев.

– Ты же сама все понимаешь.

– Я не хочу разговаривать с тобой. – Слова вырвались сами. Глупо было устраивать школьные драмы, когда их в жизни полно. – Готовься к колледжу и выпускному балу, мне еще надо спасти эту «дыру».

Я развернулась и направилась к выходу. Плевать, что скажет Самаэль, пусть хоть сам Асмодей. Мне все здесь надоело. Это была пустая трата времени. Ничего хорошего мне эта шарашка не принесла.

Я фантазировала о том, как после совершеннолетия снесу здесь все бульдозером. Эти мысли так увлекли меня, что я запуталась в собственных ногах и рухнула на асфальтную дорожку. Джинсы оказались в пыли, руки саднило, а злости во мне было так много, что хотелось рыдать и бить кулаками чертов асфальт.

Конечно, в моменты, когда и так все не очень, происходит что-то совсем ужасное.

Я услышала негромкий хлопок, будто взорвалась петарда, и обернулась. Самодельный транспарант из белых простыней рухнул прямо на фасад здания. Вместо надписи «Доктрина» теперь красовалась другая: «Лавстейнов больше нет».

Это было жестоко даже для тех, кто использовал кровь животных вместо краски. Они специально сделали это во время перерыва, когда большинство учеников вышло на улицу. Разумеется, это привлекло внимание. Десятки обращенных ко мне взглядов. Все держали телефоны наготове.

– Лавстейнов больше нет? Ну и пожалуйста! – выкрикнула я, поднимаясь на ноги. – Пошли все к черту!

Я стремительно шагала прочь от школы и слышала, как Каспий кричал мне вслед.

– Ивейн! Ивейн! Подожди!

Со своими длинными ногами ему ничего не стоило меня догнать.

– И ты катись! – вырвалось у меня, когда он все-таки коснулся моего плеча. – Как я могла повестись? Довериться инкубу? Серьезно?! – Я расхохоталась. – Я все знаю про полукровок. Не подходи ко мне.

Каспий стоял ошарашенный и молчал. Довольная произведенным эффектом, я ушла.

Что у меня было? Единственный человек, которого я любила, не помнил меня. Единственный человек, которому я доверяла, – предатель. А, стоп, ошибочка. Не единственный. Целых два! Потрясающая щедрость, жизнь! Спасибо!

Я сыпала проклятьями и шла, не различая дороги. Кровь стучала в ушах, а руки дрожали.

Очнулась, когда увязла в песке. Оказывается, я вышла к набережной. Вид холодного и неприветливого пляжа заставил меня прийти в себя.

Почему-то я совсем не удивилась, увидев сгорбленную фигуру Кави. Он тоже не был удивлен моим появлением. Молча подошел ко мне, не спеша докуривая сигарету.

Я перевела на него тяжелый взгляд. С одной стороны, его присутствие отягощало, с другой – дарило облегчение. Подсознательно я понимала, что единственный человек, которого я хотела бы здесь встретить, – именно он, пусть даже его жалкое отражение.

Он слегка нахмурился, остановив взгляд на моем школьном ранце.

– Прогуливаешь?

Я только усмехнулась, чувствуя, как холод пробирает до костей.

– Я хотел спросить… – начал он, но замолк, когда я закатила глаза. Раньше он избегал зрительного контакта, теперь, наоборот, взгляд очень внимательный. Я не могла спокойно на него реагировать, чувствуя внутри эмоциональную разруху.

– Я пытаюсь вернуть тебе память. – Ответ вышел слишком злобным. – Но пока не могу это сделать. Скоро ты станешь нормальным, обещаю.

Боковым зрением я заметила, что на его лице появилось что-то, похожее на радостную улыбку. Кави отвернулся, капюшон с его головы сорвал ветер.

Воспоминания накладывались слайдами. Мы столько раз гуляли по этому пляжу, когда я была ребенком. Мне нравилось ходить по песку и утопать в нем. А еще я обожала его пинать, чтобы песчинки летели в сторону моря. Правда, как-то раз из-за ветра они угодили мне в глаза, и я рыдала всю обратную дорогу.

Только сейчас я поняла, каким мерзким ребенком была: вредным, грубым и плаксивым. Как Кави терпел меня?

– Между нами есть родственная связь? – неожиданно спросил он, даже не оборачиваясь. Он уже спрашивал об этом, но то ли забывал, то ли надеялся получить другой ответ.

Я присела на песок, не боясь запачкать одежду. Взяла горсть в ладонь, и мелкая струйка посыпалась вниз с легким шуршанием. Песок успокаивал, особенно если погрузить в него пальцы.

– Нет, – наконец ответила я, но Кави будто не услышал. По крайней мере, он даже не шелохнулся.

Через пару молчаливых минут, когда каждый из нас думал о чем-то своем, Кави наконец сел наискосок от меня, положив локти на колени и сцепив руки в замок.

– Покажи руку.

– Что?

– Покажи руку, правую.

Я ничего не понимала, только молча протянула ему ладонь. Кави смущался, в этом было что-то милое.

– Закатай рукав.

Была у меня идиотская привычка нацепить на себя много одежды, из-за этого, надевая куртку, я едва могла поднять руки. Джинсовку пришлось снять. Я закатала рукава рубашки, неожиданно вспомнив, что там могли остаться следы зубов Кольта.

Кави перехватил инициативу и сам закатал мне рукав, стараясь как можно меньше касаться моей кожи. Он явно смущался и прятал глаза.

Его прикосновение ощущалось острее, чем даже касание Каспия: трепетное, яркое и немного пугающее. Кави ткнул указательным пальцем куда-то и коротко рассмеялся, чем напугал меня. Я одернула руку, поспешив быстро одеться и незаметно отодвинуться.

– Ты девочка, которая разбила блюдце.

Я не сразу поняла, что он имел в виду, а когда смекнула, потеряла дар речи.

– Я тонул в твоей крови.

А это было уже пугающе. Мне хотелось уйти. У Кави был маниакальный взгляд, он слегка раскачивался. Тихий смех пробирал легкие, глаза все так же смотрели в песок.

– Мне снилось, как я тонул в твоей крови.

Я была уже готова встать и уйти, как услышала, что он шмыгнул носом. Теперь он действительно раскачивался и трясся, но явно не от холода.

– Ее было так много… – У Кави началась истерика. Я много раз видела такое состояние во время своих скитаний и знала, что лучше всего подойти и обнять. Но не смогла, так и застыв на месте и глупо раскинув руки в стороны. – Я слышал плач. Коленки в крови.

Неужели это въелось ему в память настолько, что преследовало даже сейчас?

– Кави… – И я осеклась. Это было большой ошибкой. Он замер, взгляд вмиг стал стеклянным.

– Как ты меня назвала? – фальшиво-ласково спросил он.

Он всего лишь хотел знать, кто он. Кави понимал, что я единственная, кто может ему помочь. Но я ускользала и постоянно переводила тему. Мне было больно это делать, хотя я знала, что иначе нельзя.

– Как ты меня назвала? – грубо спросил он. Мои волосы на затылке встали дыбом, я чувствовала опасность.

– Я оговорилась, извини… – пролепетала я. Мне хотелось сбежать.

– Ты знаешь. Ты все знаешь, но молчишь… Почему ты молчишь?

Мы одновременно поднялись на ноги. Кави наступал на меня, а я испуганно пятилась. Песок проваливался под ногами и замедлял движения.

В моей голове не было ни единой мысли, только дикий ужас. Я несколько лет бегала от своего брата, проходила мимо оборотней, беседовала с демонами, видела собственную могилу, на меня напал двухметровый комок глины, но сейчас страх был первородным и всеобъемлющим. Казалось, я сейчас умру.

Ведь Кави всегда был для меня Кави, принцем из сказки, безобидным, восторженным и умным. Он читал мне книжки на ночь и утешал, когда мне было больно. Но, похоже, сейчас он готов был меня убить.

– Почему ты не говоришь? – вскричал он, сжимая кулаки. – Кто я?

Я оцепенела. Не понимала, что происходит. Такого не могло быть. Демоны – да, вампиры – да, оборотни – да, Кави – нет. Он не мог так на меня кричать.

Я судорожно полезла в рюкзак, как вдруг Кави схватил меня за плечи и начал трясти. Мне казалось, я отключусь через несколько секунд. Закрыла глаза, слезы потекли сами. Я чувствовала яростный пожар, исходящий от Кави.

Наконец-то я нащупала нужное. Рюкзак упал в песок, я подняла руку выше, и хватка Кави ослабла. Он отошел назад, а я все держала руку перед собой, не открывая глаз.

– Почему меня это так пугает?

Моя рука была разодрана циркулем до крови. Я сделала глубокий вдох и открыла заплаканные глаза. Наконец-то я могла видеть бледного, испуганного и полного раскаяния Кави.

– Я… прости меня. – Он обхватил себя руками. – Не знаю, что на меня нашло. Я не хотел причинить тебе боль. – Он прикусил губу и от боли нахмурил лоб. Он словно хотел сжаться в комок и исчезнуть.

– Все нормально, – соврала я. – Все в порядке. Я привыкла.

Он метнул на меня взгляд и тут же отвел его. Постепенно Кави успокаивался. Мне так хотелось прикоснуться к нему, утешить, но я знала, что это лишь сделает хуже.

– Раньше я тоже так делал? – совсем тихо спросил он.

– Нет, нет, конечно! Нет! Ты даже голоса никогда не повышал!

Он хмыкнул.

– Я был… хорошим человеком?

– Да. Для меня – лучшим. – Дрожь и легкая тошнота – единственное, что осталось после инцидента. Я готова была простить ему все что угодно. И это немного пугало.

Кави опять неопределенно хмыкнул. В его улыбке читалось недоверие к моим словам. Он поднял голову вверх, смотря куда-то вдаль.

– Я… принесла книги. – Я подняла рюкзак с земли. Рука до сих пор кровоточила, и я глупо уставилась на нее.

Он похлопал себя по карманам и достал что-то вроде носового платка. В глубине души я надеялась на романтичную киношную сцену, где один герой перевязывал другому рану. Но Кави лишь протянул мне платок. Он явно витал где-то в облаках.

– Да, они у меня с собой. Как ты и просил…

Кави выглядел умиротворенным, и это обескураживало. Он сделал плавный жест рукой, показывая, что не сейчас.

– Книги ему больше не нужны, – произнес он, расплываясь в сумасшедшей улыбке.

– Кому не нужны?

Солнце скользило по коже и слепило глаза, ветер толкал в спину. Кави не слышал меня. Он будто принял дозу.

– Богу.

И он медленно пошел по дороге вдоль воды.

Не тому ли Богу, которого я убила?

7. Общество лунатиков

Дорогой Кави.

Я не понимаю твоей любви. Ненависть кажется мне прямолинейней, даже исходящее от нее коварство логичнее. Любовь не знает прямоты, а только формы невидимой боли. Но твоя любовь – одно больное извращение, переплетение и бред сумасшедшего. Ты сделал так много ради одной меня. Ты причинил мне так много боли ради одной меня.

Лучше бы ты продолжал мне просто петь колыбельные.

Твоя Ивейн

Ивейн

C Песочного человека сыпался песок. Не буквально, конечно. Казалось, что и во рту у него песок, поэтому говорил он шипяще и глухо, хоть и ругал нас отборным демоническим.

Через пару минут поток оскорблений наскучил. По-хозяйски закинув ноги на стол Кольта, что ему не особо понравилось, я перечитала газетную статью уже четвертый раз. После перформанса на территории школы моя фамилия постоянно всплывала в человеческой прессе. Как и предсказывал Кольт, люди сложили два и два и связали мою фамилию с исчезновениями. Хотя он тщательно охранял от журналистов пикантные подробности, репортер из газеты нашел кое-что новое, повторно опросив близких пропавших. За несколько дней до исчезновения жертвы рассказывали о странных сновидениях, а некоторые и вовсе начинали ходить во сне.

Об этом теперь болтали на каждом углу, что было не к добру. Я снова забросила «Доктрину», хотя Самаэль звонил мне и угрожал оставить на второй год. Я ответила, что следующего года у Мунсайда может и не быть, если он продолжит так со мной разговаривать. Самаэль тогда замолк, и где-то минуту я слышала тихие хлопки, будто гигантские крылья. Думаю, мы поняли друг друга.

Я решила полностью посвятить себя делам, надеясь забыться и немного подняться в глазах Комитета и общественности, которая списала меня со счетов. С каждым днем шепот вокруг меня становился громче, а взгляды – все недоброжелательнее.

Я и Кольт сидели в кабинете и слушали единственного человека, связанного со снами. Песочник кричал, что уже давно отошел от дел. Я ему верила, мотива у него никакого не было. Но Кольта его ворчания, кажется, только забавляли, потому он продолжал гнуть свою линию и задавать вопросы. А может, хотел доказать, что что-то делает.

Я все еще его подозревала. Доступ к крови, фотографии, которые он принес мне, закон перевернутой лестницы Уоррена и книги.

Как я могла расколоть его? И осиновый кол тут не помощник. Угрожать ему было бесполезно: вся полиция под его контролем, да и вряд ли бы он испугался. Найти бы его слабую точку. Может, попросить помощи у Дин? Еще можно было обратиться к Барону Субботе.

Отлавливать их поодиночке или с фанфарами явиться на созыв Комитета? Второе было куда проще, но пустит ли меня Асмодей, который подозрительно давно не выходил со мной на связь?

– Ладно, – наконец-то сказал Кольт, – вы свободны. Песочный человек посмотрел на нас с ненавистью через круглые очки в золотой оправе, хмыкнул и удалился, громко хлопнув дверью. Да, мне он представлялся куда спокойнее.

– Ты несчастного старичка чуть до сердечного приступа не довел.

– Так ему и надо, – Кольт что-то записал. – Когда тебя и на свете не было, он всех вокруг изводил кошмарами и бредовыми снами. Тот еще злодей. Когда решил уйти на пенсию, весь город облегченно вздохнул.

На это я могла только пожать плечами.

– Слышал про Вестфилдов? Покинули город. Не они одни. Но от Вестфилдов я такого не ожидала. Аристократичные выродки потеряют все, уехав из Мунсайда. Ни магии, ни титула. Видимо, они настолько в меня не верят, что решили бежать.

– Если уж они уехали, то сложно представить, что будет дальше.

Я отмахнулась.

– Очистим город от шлака. Пусть неверные едут куда хотят.

– Лишь бы нам тут не погибнуть.

– Ты тоже можешь сбежать, Кольт.

– И я быстро кончу за чертой. Конечно, вампиру выжить легче, но долго мы там не проживем. Тем более такой старикан, как я. Знаешь, это как адаптироваться к кислороду или давлению в горах: резкий перепад может прикончить.

– Но можешь и привыкнуть.

– Нет, у меня не так много времени, – задумчиво протянул он, уставившись в бумажку. – Я с Мунсайдом до конца. Кстати, на следующей неделе – День города: куча воздушных змеев, фонариков и еды.

– Не знаю, – зевнула я, – не люблю скопления людей.

– Я о том, что твои фанаты наверняка захотят выступить перед такой огромной аудиторией. Я весь отдел отправлю патрулировать город. Попробуем их схватить.

– Очень на это надеюсь, – скептически произнесла я. Кольт будто прочувствовал, что ни черта я ему не доверяю.

Атмосфера стала напряженной. Только тикали часы. Я кожей ощущала пристальный взгляд вампира. Я встала, подобрала рюкзак и сухо распрощалась с ним. Кольт промолчал, что было для него странно.

* * *

Сегодня город проявил свою мистическую натуру. Хмурое низкое небо и ковер из тумана, который заглатывал дома и дороги. Конец улицы исчезал в синеватой дымке, а от влажности на коже проступали мерзкие мурашки. Улицы были пусты.

Казалось, туман нежно обнимал Кави и манил к себе. Но он стоял неподвижно и напряженно смотрел на меня. С нашей последней встречи присущая ему нервозность так и не вернулась, в каждом его движении чувствовались отрешенность и спокойствие.

– Привет.

В ответ он только кивнул.

– Ты меня ждешь?

Кави задумался, затем снова кивнул, слабо и неуверенно.

– Наверное… не знаю… просто стоял здесь.

Каждая наша встреча заканчивалась репликой, которая напряженно застывала между нами. Фраза про Бога не давала мне покоя. Спрашивать напрямую мне казалось небезопасным и даже невежливым. У нас уже вошло в традицию ловко заминать важные темы разговора.

При Кави я как будто внутренне вставала на цыпочки, становилась осторожной, внимательной и аккуратной, как и полагалось принцессе, какой он пытался меня воспитать. Я боялась его. Меня тянуло к нему. Словно это была приятная боль. Наверное, это было напоминанием о том, что я могла не только злиться или недоумевать.

– Ты вышла из участка. Почему?

Я зашагала вперед, он последовал за мной. Не имела понятия, куда мы направлялись.

– Дела с Кольтом.

– Это связано со мной?

– Нет. С теми, кто делает мемориалы.

Кави уставился строго вперед. Шли мы медленно.

– Ты когда-нибудь расскажешь, как тебя ранили?

Кави задумался, надолго, шагов на двадцать.

– Да, я тебе расскажу, но позже.

Ну хоть что-то.

– Пока не могу это сделать: небезопасно.

– Кто бы сомневался, – устало произнесла я, проходя мимо закрытого супермаркета. Город пустел невероятно быстро, напоминая собой забытый аттракцион. Кстати, об аттракционах: колесо обозрения ярко торчало из сгустка тумана. Кажется, мы шли к нему, по тропе больных воспоминаний.

– Фильм ужасов какой-то, а не город, – проворчала я.

Кави хмыкнул.

Нам было о чем поговорить, но молчать тоже было комфортно.

Мы вышли к заброшенному луна-парку, где туман был не таким густым. Старые карусели, жуткие лошадки, с которых сползала краска, сдутые шатры и ужасно гремящее ржавое колесо обозрения. Кажется, именно он был сердцем Мунсайда, а не заповедник, кладбище или особняк Лавстейнов.

– Вот и весь город, маленький, красочный, но забытый и жуткий, – сказала я, глядя в помутневшие от времени окна ларька с билетиками.

– Непригодный для жизни, – добавил Кави.

– Здесь будто в банке: сперто и мало воздуха.

– Я никогда не покидал город.

– Знаю, – зачем-то сказала я, и Кави хмыкнул. Кажется, так он показывал свое раздражение. – Точнее, догадываюсь.

– А ты?

– Я несколько лет проколесила по стране, но это не было развлекательной поездкой.

И тут я осознала, что впервые могла сделать то, о чем фантазировала каждый день: рассказать про свою жизнь без Кави ему самому. Голова закружилась от восторга, я запрыгнула на карусель, схватившись за один из поручней.

– Сначала женский интернат. Жуткое место. Везде пахло плесенью, с воспитанием строго, кормят ужасно. Девочки невероятно противные. Я ни с кем не общалась и быстро стала серой мышью. На самом деле это была выгодная позиция. Меня никто не замечал. Я выглядела настолько жалко, что остальным было лень обижать меня. Вела себя как умственно отсталая. – Кави стоял на земле, из-за чего оказался на голову ниже. Я мельком заметила его улыбку, говорившую, что ему все это знакомо. – Пару раз специально ошибалась на уроках, чтобы меня не приметили. А затем появилась угроза, что меня найдут, и пришлось бежать. В первые месяцы было страшно. Но погода была теплая, можно было без опаски заночевать на улице или выкрутиться, затесавшись в социальную программу. Потом я смекнула, что можно и по-другому. Общество сейчас более открытое: автостоп, каучсерфинг. Так я и выживала: заводила знакомства, ходила на тусовки. Социальная инженерия и все дела. Конечно, случались неприятности пару раз. Но мне везло.

– Зачем вернулась?

– Так тебя не удивляет, – я запрыгнула на слона, скользкого и холодного, – почему скиталась по стране?

Кави скромно пожал плечами, смотря куда-то вбок.

– Я вернулась, потому что меня нашел сводный старший брат. И надо было разгребать семейные дела, я осталась единственной наследницей.

– Я тоже сирота. Не знаю своих родителей.

– По-моему, лучше и не знать. Не сокрушаться по поводу того, что от отца тебе может достаться алкоголизм, а от матери – шизофрения.

– А как же «понять, кто ты есть»?

– Переоценено. А вот принять того, кто ты есть… Принять и пустоту можно.

Кави только качнул головой, все так же глядя вдаль. Порой мне казалось, что он просто дает мне возможность без стеснения рассматривать себя и играть в игру «Найди десять отличий».

– Я знаю свою родословную от и до, все двенадцать поколений, начиная с 1604 года, но не шибко это помогает. До сих пор понятия не имею, что я за человек.

– Ты молода, – печально протянул Кави.

– Вряд ли с возрастом что-то изменится. Думаю, чтобы перестать сокрушаться по поводу, кто я есть, надо занять себя настолько, чтобы на это не было времени.

На лице Кави была ухмылка. Кажется, он не воспринимал мои реплики всерьез. Да мне это и не нужно было. Мне не хватало пустой болтовни.

– Я не могу работать.

– Почему?

– Нетрудоспособен. Инвалидность.

Я нахмурилась и внимательно посмотрела на Кави. Двигался он скованно, чуть прихрамывая на раненую ногу, но больше ничего такого.

– Психическое, – пояснил он.

– Тебе же платят пособие? Его хватает?

– Да, сполна, – голос его звучал умиротворенно, – здесь не на что тратить.

– Это точно. Одни закрытые магазины, а мне платье на выпускной искать.

Он улыбнулся еще шире, едва сдерживая смешок. То ли он умилялся, то ли забавлялся моим поведением. В его глазах я была самой заурядной девчонкой со своими подростковыми проблемами.

– У тебя есть пара?

Вопрос был неожиданным. Я почувствовала, как щеки закололо, даже не сразу поняла, что мы все еще говорили о выпускном.

– Д-да. – Я рассмеялась и поспешила залезть на высокого жирафа почему-то красного цвета. – С другом. Откровенно говоря, он сжалился надо мной. В школе я не шибко популярная личность.

– Снова серая мышь?

– Нет. – Я обрадовалась, что он использовал мою фразу, ведь это означало, что Кави меня слушал. – Просто тесный круг общения. Сейчас мне совсем не до школы.

Я прижалась щекой к ледяной шее жирафа и снова посмотрела на Кави. Сегодня он как никогда был похож на себя настоящего. Чуть-чуть добавить жизни в глазах, детского удивления, убрать внешнюю усталость да приодеть.

– Ты как-то изменился, – протянула я. – Что-то случилось?

Кави слегка улыбнулся, будто вспомнил что-то, но глаза оставались такими же грустными.

– Успокоился, когда ты сказала, что я был лучшим человеком.

На душе потеплело от мысли, что хоть чем-то я ему помогла.

– Раз я был таким, то смогу снова им стать. Как езда на велосипеде, да? – Кави повернулся ко мне.

– Конечно. – Я кивнула, потеревшись щекой о шею животного. – Ты уже меняешься.

Внутри него что-то заискрилось, я заметила это, хотя во внешности ничего не поменялось.

– Я очень скучала по тебе, – по инерции сказала я. Фраза прозвучала так естественно, ловко заполнив белые пятна.

Он опустил глаза, губы снова дернулись в улыбке. Смутился. Затем поднял голову и посмотрел на меня с отчаянием.

– Мне почему-то кажется, что я – тоже. И я засмеялась как идиотка, упершись лбом в шею пластмассового зверя.

Кави

Он выходил из кокона. Разрывал руками липкую белую паутину, срывал ее с лица, словно вторую кожу. Он чувствовал тупую ярость и страх, дикий и неестественный. Слишком огромный для него, непомерный монстр, от которого могло спасти лишь бегство. Он рвал кокон, нити заплетались в узлы на пальцах, попадали в рот, лезли в глаза. Он притворялся, что горит, тело охватывала лихорадка, и тогда паутина плавилась и стекала липкой массой, будто клей.

И вот кокон становился настолько тонким, что он ломал его кулаком и видел белый свет. Нет, не белый – серый.

Это было всего лишь пасмурное небо. А кокон – простыня. Его снова забросило в зазеркалье, и он никак не мог выбраться.

Резко сев на кровати, он осознавал свое тело заново, вспоминал, как двигаться, и пытался понять, какого размера его комната. Вот только это была не его комната.

Очередная выдумка мозга? Он вчера не дошел до дома? Что это за место?

Холодные каменные стены, дыра в люке, пружинистая кровать, отчасти ржавая. Он никогда не бывал здесь, но откуда-то знал, что рано или поздно окажется в этом помещении.

Он подошел к зеркалу, стараясь не вглядываться в свое отражение, не встречаться с самим собой взглядом. Смотреть надо через зеркало, сквозь него, в другую комнату. Зеркало – окно, портал и проход.

Губы его дрожали. Он ощущал холод и свою наготу. Пасмурное небо плавилось и стекало вниз.

– Только не ножом, – произнес он.

Ивейн

Уоррен стоял на узкой, извилистой дороге из старой брусчатки. Мунсайд начинался в двух местах: в заповеднике на западе, где, по рассказам, Генри Лавстейн встретил Кави, и на кладбище на востоке. В XVII веке строительство города, как правило, начинали с возведения ратуши или церкви. Только не Мунсайд: он вел свое начало с кладбища.

Лысый холм, старая изгородь и могилы: серые и черные. Не самое подходящее место для дружеских встреч.

Уоррен растерянно махнул рукой и тут же спрятал ее в карман. Я поспешила к нему навстречу.

– Ты, откровенно говоря, немного удивил меня…

Он лишь пожал плечами, смазанно улыбнувшись.

– Что ты знаешь о Бароне Субботе?

Я хихикнула и указала рукой на кладбище.

– Здесь есть его могила. Ты и сам знаешь. Барон умер первым. Это он выбирает, кто станет трупом, а кто – нет. Институт призраков не самый могущественный, но важный. Они хранители памяти, ночные сторожи Мун-сайда, как бы связывают…

– Физическое и ирреальное. – Уоррен кивнул. – Даже, точнее, физическое и мистическое. В них легче поверить, чем в демонов или вампиров… ведь призраки – что-то вроде души?

– Призраки – это голая эссенция. Ты можешь принять их за живых, если не знаешь, что они мертвы. Ну, то есть твой дедушка будет для тебя живым, пока не узнаешь, что он мертв. Прикольно, да?

Уоррен с трудом открыл покосившиеся ворота, которые, казалось, вросли в землю.

– Когда Генри Лавстейн прибыл с другими завоевателями в новые земли, ему и Кави нужно было умаслить остальных. Земля была нехоженая, никакого коренного населения. Призраков нет, памяти нет. Поэтому Барон Суббота потребовал души.

– В некоторых источниках это называлось Жатвой. Поэтому я и хотел тебя спросить, да и… Мне нравятся кладбища. Пусть это звучит странно. – Он склонился перед крошечной плитой с чьим-то именем. Это не единственное кладбище в Мунсайде, было еще одно, на пустыре, ровное и гладкое. Могилы там все одинаковые, маленькие и округлые. Ни одного мемориала или памятника. А здесь оно колоритное. – Знаешь, я никогда не сталкивался со смертью. Даже бабушка с дедушкой еще живы. На похоронах не был, даже питомца мертвого не видел. А потом папа. Я так и не понял, что произошло. Не видел трупа, только урну с прахом. Я был маленьким, мама пыталась меня оградить…

– Ты должен быть ей благодарен. – Мой голос прозвучал так тихо, что Уоррен меня не услышал, а может, и не хотел.

– Возможно, поэтому мне и нравятся кладбища. Не из-за тишины и спокойствия…

Я хмыкнула, и Уоррен заметил это. Я молча протянула ему ладонь.

Тогда он услышал то же, что и я: шепот-шелест, тихий, но многослойный. А еще обилие серых пятен, словно пыльных бликов на снимках. Едва заметные силуэты сновали туда-сюда.

Уоррен первый отнял руку.

– И они нас не видят?

– Призраков мало интересуют живые, если только они не знали тебя или кого-то из твоих близких. Но мне здесь лучше не находиться, по правде говоря. Большинство из них знали кого-нибудь из Лавстейнов.

– Жаль, что мой отец не умер в Мунсайде, – произнес он как-то совсем легко и даже шутливо.

Уоррен направился к выходу. Я не чувствовала ужаса или страха, скорее, обычную брезгливость. Призраки мне не особо нравились. Все они были эгоистичными и витали в облаках. Болтали только о своей былой жизни. Кави как-то оставил меня на кладбище под попечительством одного призрака, в итоге целая сотня тарабарщила про разные эпохи. Увлекательным это перестало быть минут через двадцать. Я так разозлилась, что взяла с Кави обещание никогда не оставлять меня с призраками.

– А твои предки здесь?

– Фамильный склеп. Обычное дело. Оно не на кладбище, а на территории особняка. Я была там один раз. Вот это место действительно пугает. Кажется, склеп как склеп. Но когда понимаешь, что для тебя там уже есть отдельная полочка…

Интересно, мое тело, которое я отдам некроманту, будет иметь привычку спать в склепе или нет?

– И Лавстейны никогда не возвращаются. Никаких зомби, призраков, вещих снов и посланий. Ничего. Нить оборвана.

– Точно, пункт договора. – На лице Уоррена появилось что-то вроде сочувствия, он опустил голову, явно обдумывая, что сказать.

– Было бы удобнее, если бы я могла общаться с предками, – рассуждала я. – Правда, все они были по-своему чокнутые. Корнелиус – это, конечно, апогей. Но был еще Дориан Лавстейн, возомнивший себя то ли Байроном, то ли Томасом Муром. Тошнотворные стишочки про вальпургиеву ночь. Было много всяких извращенцев, парочка убийц, диктаторов и фанатиков. Но, знаешь, вся наша порода отличалась меланхоличностью.

– По тебе и не скажешь, – фыркнул Уоррен.

– Свежая кровь. Только отец решился выехать далеко за пределы Мунсайда, до него так никто не делал. Город маленький, мы – оплот аристократии, цари сами для себя, и кровосмешение – обычное дело. И как тут не свихнуться? Всего столетие назад не было ни одного Лавстейна, который бы не испачкал руки в крови.

Я вспомнила фамильное древо, висящее на стене в коридоре, обилие ветвей, пышную крону. Все это пирамидой сошлось на мне… Тяжесть прошлых поколений.

– Братоубийство, – выдохнула я. – Корнелиус тоже этим промышлял. Борьба за власть. Хотя… какая это власть? – Я с досады пнула камень. – А потом был мой отец, который, последовав примеру своей матери, тоже вознамерился отказаться от должности. Он уехал в Европу перед совершеннолетием, пропал там на несколько лет и привез мою мать, Элизу.

– Скучаешь по ней?

Я пожала плечами.

– Нет, скорее, обижена. Но не думаю, что мы могли бы быть счастливой семьей. Лавстейнам счастье не свойственно, знаешь ли. У меня был Кави, мне этого хватало.

Уоррен пару раз качнул головой. Наступила неловкая пауза. Мы прошли по склону, ворота кладбища исчезли из виду. Дорога стала более-менее ровной.

– Нам нужно поговорить насчет Каспия, – произнес Уоррен. Я остановилась.

– Мы уже говорили. – Тон мой стал холодным и излишне деловитым. Кажется, ни Уоррен, ни тем более я не хотели это обсуждать. – И я сказала, что это, по сути, ничего не доказывает.

Уоррен мотнул головой.