Текст книги "9 месяцев после развода (СИ)"

Автор книги: Мария Устинова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)

– Ты думаешь, тот кто прислал мне фото, общается с ней?

– И часто. Я в этом уверен.

Антон даже как будто выдыхает, найдя направление для дальнейшей работы.

– Я хорошо ее знаю, Кира, – продолжает он, уже паркуясь на подземной стоянке нашего ЖК. – Она не сдержанна, много болтает, не умеет фильтровать информацию и просчитывать все наперед. Она сболтнула кому-то, что придет ко мне ночью. Либо она кого-то допустила к себе в последнее время, либо это член семьи. Вот и проверим. Это проще, чем остальные варианты.

– Решил задействовать самое слабое звено.

Антон смеется, помогает выбраться из машины и забирает Степу.

– Я отпустил няню, если ты не против. Не хочу сегодня чужих в доме, хочу побыть с семьей.

Молчу, но сердце опаляет легким пламенем.

С семьей…

Он сказал это вслух?

Наверху мы устраиваем Степана в детской – наконец-то вернулись! Антон перехватывает мою руку, лежащую на спинке кровати и поворачивает к себе.

– Я должен тебе кое-что сказать, Кира. Это нелегко, и, наверное, невовремя. Но… – он решительно замолкает, словно его злят собственные слова. – Забудь. Я никогда не был силен в красноречии. Перейду к главному.

И Антон наклоняется, чтобы поцеловать меня.

Глава 29

Я вполне понимаю, почему он злится.

Золотой мальчик Антон Орловский привык во всем был первым. В учебе, спорте, бизнесе, и в личной жизни. Частная школа, лучшие учителя и тренеры. Он привык быть на виду, выступать, выигрывать.

И беспомощные слова, которыми он пытался что-то мне объяснить, закономерно его разозлили.

– Постой, – прошу я, останавливая его в нескольких сантиметров от моих губ.

Я знаю, что значит этот поцелуй.

Все, что было до – не считается. И то, что мы здесь жили, вместе боролись с Антоном плечом к плечу, общались, строили догадки – не считается и все. Хотя не поспоришь: борьба против общего врага объединяет.

Но настоящего примирения не было.

Был план, союз – как ни назови, временный, шаткий, и с неясным финалом.

Сейчас Антон говорит о другом.

Это поцелуй прощения.

Знак примирения между нами.

Мы уже не юнцы, чтобы он падал на колени, а я ломала руки, мечась между простить или проклясть. Может быть, на первом курсе я бы так и поступила. Но мы уже взрослые люди со своим багажом за плечами, а беременность и развод превратили меня из наивной легкомысленной девчонки в зрелую женщину.

И если я позволю ему завершить начатое, то это значит, что он принес извинения, а я простила.

Не этого ли я ждала?

Я медлю и палец, упертый в подбородок Антона, дрожит.

– А ты упрямая, – говорит он, и преодолевает сопротивление, чтобы впиться мне в губы.

– Да, – выдыхаю я, но целую Антона в ответ.

Мы слишком долго были не вместе.

Слишком много обид, боли и разочарований… А в результате выяснилось, что совсем не наша была это вина.

А Антон прав.

Я упрямая, поэтому так нелегко простить его.

Но наш поцелуй сносит эти преграды. Мы снова в счастливом прошлом, которое ожило, оно здесь, и это наше настоящее.

Мы словно оба одновременно понимаем, что этих преград нет и не было!

– Я скучал по тебе…

Антон резко поднимает меня на руки, а я хихикаю, как девчонка.

– В спальню? – он направляется из детской, и я не пытаюсь остановить Антона.

У меня такое чувство, что мы встретились после очень долгой разлуки. Не по нашей вине, а словно были в ссылках в разных краях. Между нами пролегали расстояния. Но теперь мы преодолели их, мы здесь и вместе…

На руках Антона тепло и уютно, как в старом уютном пледе.

Мы ведь расстались случайно!

Не потому, что Антон чем-то меня не устраивал или я его не любила – еще как любила. И у него были ко мне чувства, иначе он бы не пошел против воли отца и не выбрал меня…

На меня обрушиваются знакомые, радостные чувства. Это ощущение родного гнезда, семьи, которые испытывают только счастливо замужние женщины. Вкус родного дома.

Вдвоем мы оказываемся в постели, и я поддаюсь чувствам.

Мы оба поддаемся, срывая друг с друга одежду, целуемся, смеемся и все глубже погружаемся в волны страсти и неги. А ведь он начал всего лишь с поцелуя… Который так далеко нас завел. В ворохе теплых одеял и смятой постели мы в этот вечер миримся окончательно.

И вряд ли назавтра удастся разыграть недоумение и неловкость: как же так вышло. Антон явно дает понять, что на самом деле он думает и чувствует о наших отношениях…

Через полчаса мы лежим в кровати в обнимку, уставшие и успокоенные. А вместо взрыва эмоций в сердце теперь покой. Я смотрю в потолок, затылком опираясь на плечо Антона и чувствую, как он играет моим локоном, выбившимся из прически.

Наша кровать остывает от жара, а в потолке отражаются наши смутные силуэты.

Антон прижимает меня за шею.

– Прости меня.

Он все же это сказал, хотя должен был понять, что простила.

Молча слушаю, как он вздыхает.

– Я должен был сразу догадаться…

– Ты и догадался. Просто позже, – пожимаю я плечами.

Антон снова вздыхает.

Слова прозвучали двусмысленно: то ли обвиняю, то ли вхожу в положение. Объяснений не хочется. Мне так тепло и уютно, что чувствую, как между нами рвутся остатки холодных нитей.

– Я прошу прощения не только, как у своей жены, – вдруг добавляет он, искоса глядя на меня. – Но и как у матери своего первенца. Мы должны быть вместе, Кира.

Улыбаюсь.

– Ради ребенка?

– Не только… Я люблю тебя и всегда любил.

– И я тебя тоже, – признаюсь я, мысленно улетая в момент нашего знакомства. – И знаешь, я в тебя влюбилась не из-за твоих денег или известности. Просто за то, что ты был классным.

Кажется, что это должно стать для него откровением, ведь девушки на него вешались совсем не потому, что он приятный и классный, а потому что он Антон Иванович Орловский. Но Антон снова меня удивляет:

– Я знаю, Кира. Именно поэтому я тебя и выбрал.

А вот это ново…

Смотря в смеющиеся глаза и, понимаю, что он не прогадал. Из всех девчонок на меня обратил внимание, а не на модель, актрису, дочь таких же родителей, в конце концов, и сделал предложение. Всегда приятнее, когда тебя любят за то, что ты хороший человек, а не хорошая партия.

– Жаль, что отец меня не понял и не поддержал. Вот это по-настоящему жаль.

– Его было не переубедиться, – улыбаюсь я. – Вот таким он был. Иваном Грозным.

– Как ты сказала? – прищуривается Антон.

– Я его так мысленно называла. За характер… – мне становится грустно, после рассказа начальника безопасности о том, что случилось с матерью Антона, это уже не кажется забавным. – Антон, извини, что говорю об этом сейчас… Ты не думал о том, чтобы найти свою маму?

Антон вздыхает.

– Не знаю…

Вижу, что он как-то застывает и отстраняется. Слова о матери его если не ранят, то задевают внутри – это точно.

Переворачиваюсь, чтобы лучше видеть его. Антон ловит мой взгляд.

– Твой начальник безопасности говорил, что ее отправили в заграничную лечебницу много лет назад. Если это правда, нужно хотя узнать, как она… Помочь.

Антон встает, набрасывает халат на плечи и запахивается.

– Не думаю, что это правда.

– Почему ты так уверен?

– Я о таком не слышал. Сомнительно, что возможно держать здорового человека в лечебнице против его воли столько лет. Думаю, он тебя пугал.

– А где он сейчас?

Не то, что мне очень интересно, как поживает Виктор Семенович, но я упустила его из виду в свете других сложностей. А ведь он может быть заодно с нашими врагами.

– Я его уволил.

Антон сидит на краю кровати и так мрачно выглядит, что не решаюсь прервать его мысли. Встает и молча выходит из спальни. Я вздыхаю. Испортила такой вечер страшными воспоминаниями. Но я не могла промолчать о его матери, когда вспомнила о ней.

Помню, когда мы жили в его загородном доме, я видела альбом с засушенными и листьями, и цветами между страницами. Думаю, так Антон выражал свою любовь к матери, когда был маленьким…

Решаю заглянуть к Степану.

Стою недолго над кроваткой, любуясь спящим малышом.

Когда возвращаюсь, вижу Антона в темной кухне. Он стоит у окна, задумчиво глядя вниз.

– Ты как?

– Все хорошо, Кира. может, ты и права… Я любил отца, но до сих пор считаю, что он был не прав, когда поступил так с ней.

Молчу, не зная, что ответить.

– Так же пытались поступить и с тобой. Ты права, нужно найти ее.

Вздыхаю.

– И я так считаю.

– Иди в спальню, – говорит он. – Позвоню, и тоже приду в постель.

Безмолвно скрываюсь в спальне, ложусь в постель. Антон с кем-то говорит по телефону, думаю, с Градовым… Я его так и не дожидаюсь: слишком много впечатлений за день совсем меня разморили…

Утром просыпаюсь от поглаживаний по лицу.

Открываю глаза и улыбаюсь Антону.

– Завтрак в постель, – сообщает он. – Ешь и съездим в гости к Виктору Семеновичу.

– Что? Зачем?

– Градов назначил встречу. Хочу устроить небольшую очную ставку. Он думает, я приеду из-за тебя, но допросим его насчет моей материи. Все эти старые тайны пора вскрыть.

– Согласна…

Оглядываюсь. На тумбе рядом с кроватью стоит поднос с завтраком: крупные креветки гриль, омлет, гренки, стакан апельсинового сока и кофе…

– Как Степа?

– Нормально. Я его покормил из бутылочки.

– Это так мило, – прищуриваюсь я, плотнее запахиваю халат на груди и перемещаю поднос на колени. В глубине дома слышу звуки, словно там кто-то ходит. – У нас кто-то есть?

– Вызвал няню. Новую, не волнуйся.

– Хорошо, – вздыхаю я.

После последней выходки, в результате которой мы попали в больницу, старой няне я не доверяю.

Быстро ем, умываюсь и спешу в детскую.

Это, наверное, навсегда. Материнская тревога, которая не позволяет успокоиться, пока не увидишь дитя.

Степа рассматривает в кроватке детскую карусельку, рядом хлопочет, готовя бутылочки и памперсы, девушка с пшеничной косой.

– Доброе утро, – сияет она приветливой улыбкой, лет тридцати, голубоглазая. Очень приятная девушка. – Ваш сын под профессиональным присмотром. Я педиатр, так что не волнуйтесь.

– Отлично, – улыбаюсь я в ответ. – Вас нам так не хватало…

Антон уже оделся, и я тоже спешу в спальню.

Брюки, свитер, пальто и я готова. Удобно, что я лишена ненужных комплексов и не буду три часа собираться, как Альбина… Мы едем в центр, к Виктору Семеновичу, и я немного волнуюсь.

Помню, как он давил на меня, запугивал, интересно, что скажет на этот раз?

Нас запускают в роскошную квартиру, где сумрачно и тихо, как в склепе. Хозяин в костюме встречает нас в кабинете, он выглядит так, словно уходит с минуты на минуту.

В душе появляется смутная тревога.

Такое ощущение, что наша встреча – последнее, что держит его здесь и после того, как мы уйдем, он покинет этот пустой дом и больше не вернется…

– Вы куда-то собираетесь, Виктор Семенович? – это замечает и Антон.

Я вхожу в кабинет последней, сажусь напротив. Начальник безопасности скользит по мне странным взглядом: в нем и сожаление и равнодушие. Какой-то… прощальный взгляд.

– Уезжаю, Антон. Семью отправил заграницу, закончил дела и сам скоро буду там. Здесь меня больше ничего не держит. А ты зачем пришел к старику?

Насчет старика он преувеличивает.

Но это намек на увольнение с волчьим билет, это точно. Трудно начинать заново, когда всю жизнь служил одной семье.

– У меня к тебе вопрос, на который ты можешь ответить. Где моя мать?

Глава 30

– Тебе не нужно ее искать.

Голос низкий, тихий, безапелляционный. Но он не давит, а словно дает совет исходя из своего опыта.

Не стоит, иначе будет хуже.

Интересно, кому: нам или ему?

– Позволь мне самому судить! Я у тебя не совета спрашиваю. Мне нужны детали того, что ты с ней сделал. Кира сказала, она в лечебнице?

Он вздыхает и отводит глаза

С того первого взгляда начальник безопасности больше не смотрит на меня.

– Нет, Антон.

– Я жду.

– Много лет прошло с тех пор, Антон… Ну что ж. Если ты настаиваешь, я расскажу, как это было.

Он сплетает пальцы в замок на столе. Прочищает горло и задумывается, пытаясь отыскать в памяти точку, с которой началась эта история.

По спине бегут мурашки от неприятного предчувствия.

А ведь настоящая история окажется другой. То, что рассказывали в машине, было попытками запугать.

– Твой отец приказал сделать так, чтобы она забыла о тебе и не пыталась больше вернуться. Я сразу сказал, это сложно. Но он настаивал. У меня не было выбора, и я был должен защищать вашу семью и тебя.

– Эти сказки я слышу с детства.

– Я предложил ей денег и билет в любую страну. Но она не хотела уезжать…

Антон прищуривается, глядя на него, как на врага.

– Что ты ей сделал?

– Я на самом деле был вынужден на год поместить ее в лечебницу, пока она не поняла, что все всерьез. Тогда твоя мать согласилась взять деньги и уехать. Она жила в Будапеште, имела свой бизнес, была замужем за чиновником. Два года назад разбилась в ДТП вместе с мужем.

– Ты лжешь!

– Увы, Антон, – начальник безопасности медлит, но поднимается и неторопливо открывает сейф. – Здесь есть все. Документы, фотографии.

На стол он кладет пухлую папку.

– Ты за ней следил?

– Я был обязан. Конечно, мы не следили за ней плотно. Но периодически собирали информацию. Насколько я знаю, она была достаточно счастливой женщиной, путешествовала, только детей у нее не было.

Антон потрясенно открывает папку.

Я и сама в шоке. Смотрю туда – на ворох непонятных бумаг и старых фото. Наверное, это отчеты Виктору Семеновичу о слежке. И в голове не укладывается, что практически рядом все это время шла двойная жизнь. О его матери все забыли. Кроме охраны, которая так и держала несчастную женщину под колпаком.

Взгляд цепляется за фото.

На нем, несомненно, та самая девчонка, что держала крошечного Антона на коленях. Только старше. Холеная уверенная в себе женщина, которая безусловно состоялась в жизни. Интересно, она хоть на миг забывала за всю жизнь, что когда у нее отобрали сына, угрожали, вышвырнули вон и заперли в лечебницу, чтобы одумалась? Какой чудовищно беспомощной и униженной она тогда себя ощущала…

Вид ее повзрослевшего улыбающегося лица на фото приводит меня в шок.

– Это я заберу с собой.

– Свидетельство о смерти тоже там.

Антон поднимается.

– Надеюсь, ты мне не солгал.

– На этот раз я сказал тебе только правду, – голос становится чуть надтреснутым, словно и вправду, как у старика. – Я клялся твоему отцу, что буду тебя оберегать. Всегда помни об этом, Антон, прежде чем сделать обо мне любой вывод.

Из квартиры Виктора Семеновича я выхожу потрясенная.

Антон собран, зубы сжаты, губы побелели, пальцы стиснуты на папке.

– Ты ему веришь? – ошеломленно спрашиваю я. – У меня такое чувство, что он натрепал это, чтобы мы отстали, а теперь сбежит заграницу и ищи его там, как ветер в поле!

– С этим мы сейчас разберемся, – чеканит Антон и достает телефон. – Задержите вылет, что угодно, но не дайте моему бывшему начбезу покинуть страну, пока я не разрешу, это ясно?

В машине он сразу же открывает папку и раскладывает бумаги по салону: фото отдельно, отчеты… Ищет свидетельство, понимаю я.

Ему ведь даже не сказали, что мать скончалась.

Вот так, между делом словно она вообще ничего не значит…

Антон его находит и жадно вчитывается в строчки. Это оригинал, наверное, где-то есть и перевод, но он понимает.

– Неужели это правда, – бормочет он.

– Мне жаль, – вздыхаю я. – Правда жаль.

Антон с минуту смотрит на горизонт через боковое окно, затем вздыхает и возвращается к бумагам, перебирая их, рассматривает фото. Словно знакомится так с матерью, раз другого шанса не было.

Я тоже беру несколько фото.

Красивая, молодая женщина – даже в последние годы.

– Может, это было убийство? – интересуюсь я.

– Почему ты так думаешь?

В вопросе проскальзывают странные нотки, словно ему интересно услышать аргументы «за».

– Просто я подумала… Нет, – трясу головой. – Он сказал – два года назад, верно? Меня подставили позже.

– Но подготовку начали заранее. Я тоже так подумал, когда он сказал, что она погибла в аварии, – он облизывает губы, натыкаясь на один из отчетов. – А это что?

– Надо прочесть, – предлагаю я, не зная, когда мы все это успеем. – Но если есть связь, то я уже боюсь делать предположения, кто все это устроил. И все больше кажется, что это совсем не Шумские, Антон…

– Разберемся, – он складывает все обратно в папку. – Нам пора домой, к сыну.

С этим не могу не согласиться.

А может, у Антона просто сентиментальное настроение после известий о смерти матери и ему нужно побыть одному… Дома он уединяется в кабинете, а я иду к малышу. Ожидаю, что бывший до поздней ночи просидит над папкой, но после того, как уходит няня, появляется Антон.

Я стою у окна и показываю Степану деревья за окном. Ему пока не очень интересно, но уже следит большими круглыми глазами за шелестящими кронами.

Неожиданно Антон обнимает меня сзади и целует в затылок.

– Ой… А вот и папа, – смеюсь я.

Он не убирает руки, задумчиво прижимается губами к макушке и застывает.

– Я рад, что вы у меня есть, – говорит он. – Безумно рад, Кира.

Затихаю.

Я тоже рада.

Степану, ему – моей семьей. Как это все же прекрасно, когда ты не живешь один в большом особняке. Для чего отец Антона строил такой дом, если у него не было жены, а ребенок – только один и больше отцом он себя не видел, для прислуги?

Для чего этому одинокому, холодному человеку было нужно такое пространство, если только не потешить эго? А может, он потом и сам понял, что ни к чему…

– Я тоже рада… И еще, прими мои соболезнования. Я не знала твою маму, но мне ее искренне жаль.

Он не отвечает.

Соболезнования такая штука – на них не знаешь, как отвечать.

Они для тех, кто их выражает, а не слушает.

– Спасибо, Кира, – все же мрачно говорит он. – Как себя чувствует Степан?

Антон забирает младенца, качает, глядя в лицо, пытается заинтересовать погремушкой. Они так серьезно друг на друга смотрят, что я невольно улыбаюсь. Весь вечер он проводит с нами и в кабинет уходит только из спальни.

Я просыпаюсь среди ночи.

В окно заглядывает полная луна, высоко застывшая в черно-сером небе. Вздыхаю и понимаю, что вторая половина кровати пуста.

Причем не просто пуста – уже давно остыла.

Вздыхаю, завязываю халат и встаю с кровати, ощущая, как прохладные полы скользят по ногам.

В квартире темно, только из-за двери кабинета пробивается полоска света, когда я иду в детскую. Проверив малыша, стучу в дверь кабинета и дожидаюсь тихого «Входи».

– Давно здесь? – сонно щурюсь я.

– Пару часов, – сдержанно отвечает Антон.

Он включил ночник и свет не сильно бьет в глаза. На столе разложены бумаги о его матери. Он сосредоточенно изучает каждую строчку. Если там и есть зацепка, Антон ее найдет. Он невероятно дотошный.

Так увлекся, что даже не смотрит на меня.

– Сделать тебе кофе?

– Лучше чай. С молоком и медом, пожалуйста.

Улыбаюсь.

– Пара минут.

На кухне завариваю черный чай, на поднос ставлю две чашки, баночку с медом, молочник и несу обратно в кабинет. Аккуратно ставлю на край, разливаю чай и сажусь в кресло. Подумав, делаю и себе такой: с молоком и тягучим медом.

Наблюдаю, как Антон полностью ушел в дело. Любуюсь сосредоточенным лицом, он всегда такой был – с полной самоотдачей подходил к делу. Как же он был непохож на всех парней, что меня окружали. В нем не было легкомысленности, которая сопровождает парней в двадцать лет. И тем более не было ничего от избалованных мажоров, которые только и делали, что прожигали семейное состояние и доставляли неприятности родителям.

Наконец, он отрывается от бумаг.

– Нашел что-нибудь? – спрашиваю я, делая глоток вкусного, сладкого чая со сливочной ноткой.

– Нет. Пока нет.

– Жаль, – пожимаю плечами.

– Просто знакомлюсь с информацией. Смотри, она поддерживала отношения с подругой… Созванивалась раз в год, два, в последние годы совсем редко. Она живет здесь, в столице.

– Хочешь встретиться? – улавливаю направление мыслей.

– Да. Утром попробую договориться о встрече.

– Почему нет. Хорошая идея.

Я понимаю, что он только что познакомился с матерью – успев ее потерять. И хочет наверстать хоть что-то. Хотя бы посмотреть в еще живые глаза ее подруги. Она после себя ничего и никого не оставила, кроме Антона.

Он устало трет переносицу.

– Наверное, ты права. Пора спать.

– Я ничего не говорила, – смеюсь я.

– Но подумала.

– Не буду спорить! – я смеюсь, когда Антон, оставив на столе недопитый чай, подхватывает меня на руки. – Перестань! Уже поздно! Мы разбудим ребенка!

Он ставит меня на пол, но не отпускает.

Смотрю на него и мои глаза еще искрятся от радости. Кажется, Антон хочет что-то сказать, но в последний момент отпускает и за руку ведет меня в спальню.

А утром меня ожидает сюрприз: три пудровые розы на подушке, красная бархатная коробочка, и Антон на краю кровати.

– Доброе утро, дорогая, – снисходительно улыбается он.

Я попеременно смотрю то на розы, то на коробочку для кольца, и вопросительно поднимаю брови.

И что бы это значило, любимый?