Текст книги "Возвращение Дракона (СИ)"

Автор книги: Мария Доброхотова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Адриан вздохнул.

– Вук, что произошло, когда этот ублюдок ушёл?

– Тэссе стало плохо ночью. Сейчас не скажу, во сколько. Повитух в замке не было, они остаются в деревянных домах у леса. Пока отправил к ним волчонка, пока они прибежали… Часа три ночи было, – Вук рассказывал сухо, скупясь на слова, и вид при этом имел суровый. – Выгнали всех. Долго возились, и тэсса долго кричала. Солнце уже взошло, как успокоилась. Ребёнок родился уже мёртвый – так повитухи сказали.

Таня смотрела на Мариссу и не могла отвести взгляд. По лицу той текли слёзы, но она не всхлипывала, сидела, высоко подняв голову и сжав губы. В маленькой допросной находиться стало совсем невыносимо. Духота, и жгучая жалость, и давление драконьей воли – от всего этого кружилась голова и хотелось сбежать, упасть в снег, умыться его ледяной благостью.

– Марисса, ты подтверждаешь его слова?

Она только кивнула.

– Ты знала, что Лекнир возглавляет движение мятежников?

Марисса качнула головой.

– Давайте остановимся, – жалобно попросила она. Высокомерие треснуло, осыпалось старой краской на пол допросной, и теперь перед ними сидела обычная женщина, несчастная и измождённая.

– Ты говорила, что потеря ребёнка связана с его драконьей сущностью. Ты не связала происшествие с визитом Лекнира или умышленно скрыла настоящую причину?

– Адриан! Давай остановимся. Пожалуйста.

Тэсса Мангон никогда не обращалась к мужу на «ты», только в спальне, в самой интимной обстановке, она отбрасывала приличия и изменяла собственным правилам. И теперь взывала к близости и уязвимости, которая когда-то между ними была.

– Адриан, я прошу тебя, как мужа, – продолжила Марисса.

Мангон обжёг её ледяным взглядом.

– Я больше тебе не муж.

Марисса задохнулась, как будто он ударил её в живот. Она распахнула глаза, открыла рот, пытаясь сделать вдох, и долгое время у неё ничего не получалось. Слёзы снова полились двумя дорожками. Комендант Гроссу махнул секретарю, давая знак прекратить протоколирование.

– Нет! – выдохнула она. – Ты не можешь. Нет.

Адриан усмехнулся.

– Я вообще-то до сих пор кардинал Великой Матери. Мне не требуется разрешение. Развод почти оформлен, это вопрос пары дней.

– Для этого требуется веская причина… – губы Мариссы едва шевелились.

– Государственная измена кажется достаточно веской причиной.

Пока Марисса пыталась осознать произошедшее, поднялся Олэска. Он оказался высоким и очень худым.

– Дэстор Мангон, достаточно. Тэссе Мангон не хорошо, вы ничего не добьётесь, если будете и далее так вести общение.

Адриан откинулся на стуле, посмотрел наверх.

– У нас не общение, Олэску. У нас допрос, напоминаю.

– Я настаиваю, как её защитник. Тэсса Мангон более не может давать показания по состоянию здоровья.

– Как скажете, – пожал плечами Адриан. – Но в следующий раз мы увидимся уже в суде. Вы уверены, что Мариссе больше нечего мне сказать?

Марисса открыла было рот, но Олэску положил ей на плечо сухую руку.

– Уверен. Моей подзащитной нужен отдых.

– Что ж, – вздохнул Гроссу, хлопнув себя по коленям. – Допрос на сегодня закончен. Петер, внеси это в протокол. Я сопровожу тэссу Мангон в её камеру…

Мангон поднялся, скользнул металлической рукой по Таниному плечу, призывая уходить. Слева от неё закряхтел Вук, смурной и молчаливый. На него явно давил низкий потолок и каменные стены, а соседство с драконом не давало свободно вздохнуть. Ему не терпелось оказаться под чистым небом в заснеженном поле, скинуть опостылевшую одежду да припустить во весь опор. Засобирался и секретарь: звякнул кареткой, доставая последний лист, оставил росчерк на оставшейся возмутительно белой части, убрал протокол в коричневую папку. Никто не смотрел на Мариссу и адвоката, будто их и не было в комнате.

– Последнее желание!

Таня замерла.

– Последнее желание, – тихо сказала Марисса. – Один разговор наедине.

Мужчины переглянулись, Гроссу пожал плечами.

– По закону тэсса Мангон имеет на это право, она к нему еще не обращалась.

Адриан вздохнул, покачал головой, как будто досадуя, а потом согласился:

– Хорошо, но у меня не так много времени.

Марисса посмотрела на него с насмешкой.

– Мне и не нужно ваше время, дэстор Мангон. Я хочу поговорить с этой, – она кивнула головой в сторону Тани. – Как, говорите, её зовут?

* * *

Таня осталась с Мариссой один на один. Женщина сразу преобразилась: она осмелела, в глазах пропал слезливый блеск, а уголки губ едва поднялись в полуулыбке. В словесных баталиях Мариссе Мангон не было равных, в этом Таня не сомневалась, и сразу отмела идею вступать с ней в схватку на этом поле. Следовало выбрать образ привычный, комфортный, как старое пальто, и сомнений быть не могло: лучше всего у Тани получалось быть собой, девчонкой из спального района на окраине Москвы.

Она пододвинула ногой стул, повернула его спинкой к Мариссе и уселась сверху, устроив руки на перекладине.

– Я рада, что ты сразу решила показать, кто ты на самом деле, – Марисса надменно скривила губы.

– Ты бездарно потратила своё право на личную встречу, – бросила в ответ Таня. – Не Мангон, не отец, не покровитель. Я? Ты серьезно?

Ни одна не обратилась к другой на «вы», никто не стал изображать вежливость. Марисса была одной ногой на плахе, Таня – в лапах Лекнира, за стенами темницы шумел Илибург, извиваясь в предсмертной лихорадке, и никто не хотел ложной дорожелательности.

– Увы, только ты можешь утолить моё любопытство.

– Какая глупость, – Таня в замешательстве потерла лоб. – Эта встреча могла бы дать тебе шанс на спасение, а ты выбрала упражняться на мне в остротах.

– Перестань! – зло оборвала её Марисса. – Нечего строить из себя невинность. Мы обе знаем, что мой муж уже всё решил. Я виновата в его глазах, как бы я ни доказывала обратное. Кто-то напевает ему ночами свои ядовитые песни, отравляет разум, а я сижу в каменном мешке и ничего не могу с этим сделать!

– То есть ты не виновата?

– Ты прекрасно знаешь, что всё, что ты наплела Мангону – наглая ложь. Может быть, этот Лекнир и правда добавил что-то в чай, но вы обвинили в этом меня! Меня, а ведь я носила ребёнка, берегла его больше, чем себя, зная, как опасно носить в чреве дракона. Я пострадала, еле выжила и до сих пор оплакиваю сына, а вы приходите и говорите, что я готовила заговор против мужа, – её голос стал тише и напоминал шипение. – Я и правда не виновна. Меня оклеветали и хотят уничтожить. Представь, какое зло ты сейчас творишь⁈

Это было тяжело. Мысль о том, что она ошиблась, уже посещала Таню. О том, что она неверно поняла Лекнира, что все улики косвенные и ни одну по-настоящему предъявить-то нельзя, а Марисса может из-за этого лишиться всего. Уже лишилась. Но потом Таня вспоминала лицо Лекнира, его самодовольство, и целую папку доносов, написанных красивым почерком Мариссы, а главное с ужасом осознавала, к чему это всё могло привести, и тогда жалость сменяла злость, зудящая, раздражающая, дурная злость.

– Мужчины могут сколько угодно кичиться умом, логикой и независимостью, – продолжала Марисса, – но я-то прекрасно знаю, что она заканчивается ровно перед дверями спальни. Знаю, как идеи вливаются в благодатную почву, мягкую от удовольствия.

Таня не смогла скрыть неприятного удивления:

– Ты считаешь его идиотом! Тебе даже в голову не приходит… О, Матерь.

– Хватит, – в чертах Мариссы снова проступила холодная колкость, – меня начинает раздражать твоя показная благодетель. Ты свалилась будто из неоткуда на наши головы и вдруг стала такой незаменимой для драконов. Оказалась в нашем доме, спасла Адриана от нападения. Пробралась в окно? Смешно. Знаешь, как Адриан тебя называл? «Мой скрытый советник». Большей грязи и представить нельзя.

– Да чтото творится у тебя в голове?

– Что он только нашёл в тебе? – Марисса будто и не слушала её. – Ты посмотри на себя. Короткие волосы, как у потаскухи, белая рыхлая кожа, штаны эти. Не женщина – дряной мальчишка! Неужели мой муж мог променять образованную, благородную, красивую жену на кого-то вроде тебя?

Каждое слово било по Тане, словно камень. Сколько бы она ни храбрилась, внутри всё ещё жила неуверенная в себе девчонка, недостаточно высокая, недостаточно фигуристая, недостаточно красивая, и страдала от собственных несовершенств. Таня тренировала тело, делая его твердым и выносливым, закаляла характер, но замечания о внешности всё равно кислотой разъедали броню уверенности. Ей вдруг захотелось в маленькую библиотеку, в объятия Мангона, чтобы удостовериться, что она может быть желанной. Как хотелось почувствовать под пальцами огонь его кожи!

– Ты придумала его измену и несёшь её, как знамя, – ответила Таня. – Прикрываешь им свои уродства, но если знать, что никакой измены не было, то становится ясно, кто ты на самом деле.

– О, и кто же я? Давай, расскажи мне, девка с улицы, кто такая Марисса Мангон?

– Ты красивая, вне всякого сомнения, и образование у тебя, что надо. Поверь мне, уж знаю я поболее. Ты умеешь носить все эти платья, шали и тряпки, и вести беседы, в которых ты желаешь доброго утра так, что оскорбляешь всех вокруг. Всё так, не спорю. Но внутри, под этими платьями, ты гниёшь. Я верю, что ты любишь Адриана, но годами ты ложилась с ним в постель, мечтая убить. Что с тобой случилось, Марисса? Что заставило тебя так ненавидеть Мангона?

Марисса смотрела, прищурив темные глаза. Она будто вычисляла наиболее уязвимое место, чтобы нанести удар.

– Ты ничего обо мне не знаешь.

– Бесспорно.

– И ты никогда, – Марисса подалась вперед, понизила голос до шёпота, – не узнаешь, что я делала все эти годы. Что я делала ночами с Адрианом и что шептала ему, и как мы причиняли друг другу боль. Ненавидела ли я его? О да, каждую секунду. Но почему, ты не узнаешь никогда. Ты можешь греть Адриану постель, но настоящая жена у него навсегда одна, и это не ты. Слушай внимательно: я выберусь отсюда, потому что доказательств против меня у тебя нет, дрянь. И займу своё место. Я сожму сердце Адриана, – она вытянула руку, изображая когтистую лапу, – и заставлю его валяться у себя в ногах.

– Нет!

Таня вскочила. Стул свалился, наделав шуму. Щёки её горели от гнева и ревности, руку жгли хищные лилии. Она смотрела на Мариссу, в её самодовольное, порочное лицо, и ненависть заливала грудь огнём. Он потёк по плечам к запястьям, живой и неуправляемый, и Тане так хотелось дать ему волю! Вспыхнуть, как факел, и врезать Мариссе огненным кулаком в нос. Каким бы это было облегчением!

Марисса рассмеялась.

– Не нравится, да?

Таня сдерживала огонь невероятным усилием воли. Она проиграла в этой битве, что ж, последнее слово останется за ней.

– Слушай сюда, – Таня тяжело опустила кулаки на стол, нависла над Мариссой. Вид у неё, наверное, был тот ещё, потому что Марисса на секунду потеряла контроль, и на лице её мелькнул страх. – Когда я прилетела, я не стала трогать Мангона. Хотя видит Матерь, я могла! Но у него же жена, такая умница, такая красавица. Влезать было бы мерзостью.

– О, так ты у нас из высоконравственных…

– Заткнись! – Таня стукнула кулаком по столешнице. – Я доверила Адриана тебе. Пусть негласно, но я положилась на тебя. И что ты сделала? Предала его, причинила ему боль и опозорила имя. Знаешь что, красотка? Я забираю Адриана себе! Я буду его любить, и он больше никогда не узнает боли. А ты будешь до конца дней гнить в тюрьме. Его боли я тебе не прощу.

– Посмотрим, как… – начала было Марисса, но Таня не дала ей договорить:

– Да пошла ты бурунду в трещину!

Подлетела к двери и несколько раз ударила по ней, сообщая о конце переговоров. Когда дверь приоткрылась, Таня выскочила в неё, едва не сбив жандарма с ног. Она неслась по коридору, не обращая внимания предложения помочь. Ноги сами её вели по темным коридорам наверх, в здание Управления жандармерии, где её ждал Мангон в компании коменданта. Не оборачиваясь на оклики, Таня промчалась через приемный зал к стеклянным дверям и выбежала на улицу. Огляделась, тяжело дыша. Вокруг жил и двигался Илибург, свернувшийся под снегопадом, как дракон. Холод коснулся её лица, но тело всё ещё горело гневом и драконьим огнём. Таня сгребла в ладони снег и растёрла лицо, сжимая зубы до скрежета. Было невыносимо холодно, но она набирала ещё горсть и ещё, пока злость не уступила дрожи, и обернувшись, увидела на пороге Мангона, Гроссу и незнакомых жандармов.

– Жарко стало, – оскалилась Таня.

Мангон в два шага оказался рядом, скинул с плеч черное пальто, украшенное серебряной вышивкой, и опустил ей на плечи. Пальто оказалось тяжёлым, оно пахло кардамоном и шалфеем и спадало до самой земли.

– Что там случилось? – тихо спросил он. Таня задрала голову и увидела, как снежинки опускаются на черную голову, на рубашку и жилет, украшая собой дракона, как драгоценности. От красоты Мангона захватило дух. Таня как будто начинала привыкать к нему, а потом с болезненной остротой вновь осознавала, как он прекрасен.

– Вспылила, – пожала она плечами. – Высказала Мариссе, что думаю о ней.

Мангон вздохнул.

– Теперь у неё будет полно времени, чтобы разобрать твои слова по костям и найти, за что зацепиться.

– Не переживай, – с мрачной уверенностью заявила Таня, – она заслужила каждое слово. И я бы повторила ей всё это снова.

Как бы Таня ни мечтала оказаться в объятия Адриана, позже, когда они ехали в машине к небоскрёбам, она отмахнулась от ласки, жалась к окну и лихорадочно думала. Она была полна нетерпения и жажды деятельности, а на самой границе сознания билась какая-то мысль, догадка, которая все ускользала, стоило к ней протянуть руку. Тайны прошлого, грязные секреты, грязь, старательно заметенная под ковёр… Прозрение пронзило молнией, заставив подпрыгнуть на сидении.

– Адриан!

Он обернулся слишком быстро, словно только и ждал, пока Таня наконец обратится к нему.

– Скажи-ка, а у Мариссы есть какие-нибудь личные портреты?

– Что? – Адриан недовольно нахмурился. – У Мариссы?

– Да, у неё есть картины, которые не выставлялись для гостей? Что-нибудь уникальное?

– Уникальное? Хм. Есть будуарный портрет кисти Вашона, его писали шесть лет назад, семья Мариссы прислала мне его перед сватовством.

– Отлично! – воскликнула Таня. Возбуждение её росло, а план теперь не казался таким нереальным. Он точно должен сработать. Обязан. – Ты можешь его отдать мне?

– Татана, мне это не нравится. Зачем тебе портрет Мариссы?

– О, этот портрет попадет в очень грязные руки. Но если всё получится, взамен я принесу тебе настоящее сокровище.

Адриан выглядел всё более недовольным.

– Что ты задумала? Я должен знать.

Таня качнула головой.

– Нет, дорогой, не должен. Просто доверься мне, и я всё сделаю.

Глава 9
Тайны драконов и людей

В кабинете было слишком много золота. Оно тонким слоем покрывало лепнину под потолком, стекало по мраморным фигурам на светильники, а по ним – на резные завитки диванов и шкафов. Золотились цветы на обивках, вазы на столах, и даже пресс-папье на массивном рабочем столе оказалось золотым. Посреди этого великолепия восседал Гетик и смотрел на Таню маленькими тёмными глазками. Отношение его изменилось. В поведении Гетика больше не скользило презрение и пренебрежение. Он не стал считать Таню достойным человеком или привлекательной женщиной, о нет, но признал в ней равную, как один преступник признаёт другого.

И от этого становилось мерзко.

– Ну что, вам удалось что-нибудь найти? – спросила Таня. Она сидела в большом глубоком кресле напротив Гетика, в бокале её рубином застыло вино, к которому никто и не собирался притрагиваться.

– Иначе бы не звал, – он растянул влажные губы в улыбке. – Ну и задачку. Задали вы мне, конечно. Ещё и в такой срок. Но мои ищейки справились, нашли.

– Покажете?

– Наш договор в силе? Я исполнил свою часть.

Картина, написанная Вашоном буквально за месяц до прибытия в Серый Кардинал. На ней молодая Марисса в лёгком персиковом платье позировала в гостиной родительского дома. Полные губы тронула лёгкая улыбка, тёмные волосы тяжёлыми волнами падали на обнаженные плечи, несколько прядей перехвачены нежным розовым бантиком. Увидев портрет в первый раз, Таня застыла, пригвождённая к полу. Марисса представала на картине удивительно красивой. Вашон удивительно точно передал её мимику, и привычку приподнимать бровь, и благородный поворот головы.

– Какая красивая, – выдохнула Таня с таким чувством, будто добровольно вгоняла иглу под ноготь.

Адриан равнодушно скользнул взглядом по портрету, пожал плечами.

– Я всегда считал, что ты красивее.

И принялся дальше собирать по комнатам Мариссы вещи, которые хотел, чтобы остались у него: письма, фамильные драгоценности, печати, книги. Остальное упакуют служанки. А Таня ещё некоторое время стояла, продлевая ощущение приятного оцепенения.

И вот теперь она должна передать прекрасную картину Гетику, а в добавок к ней сиреневое домашнее платье Мариссы, которое Таня обещала за быстрое исполнение. Ей было противно отдавать женские вещи в руки Гетика, этого мерзкого коллекционера чужих трагедий и темных историй, но он расстаралась, это нужно было признать.

– Корт! Внеси наши подарки, пожалуйста! – громко попросила Таня.

Лакей, который пришел с ней, тут же открыл дверь и молча протащил в кабинет картину, укутанную чёрным бархатом, и платье, надёжно укрытое в чехле. И тут же вышел. Гетик издал невнятный всхлип, грузно поднялся, подошёл к своей награде. Помедлил немного, как ребенок перед распаковкой подарка, а потом решительно размотал чёрный бархат. И ахнул.

– Какой цвет… Эта кожа. Платье. Руки. Какой свет, посмотри, Зена, какой мягкий свет. Сколько глубины. Сколько трагедии и боли. Да-да, боли.

Гетик поднёс руку к лицу, вытер влажные губы. Рука у него дрожала.

– Это лучше всего, что я мог вообразить, – он повернулся, и Таня увидела, как у влажно у него блестят глаза.

– Гетик, я жду от вас бумаги.

– Да-да, конечно, – он снова утёр рот и прошёл к столу. Слегка качнулся и упал в кресло. Если бы Таня не видела его пять минут назад нормальным, она бы решила, что он пьян. Гетик открыл ящик стола, что-то нажал, что-то выдвинул – Таня не могла видеть, что именно, – и извлёк на свет толстый конверт из коричневой бумаги. – Здесь документы. Никаких письменных комментариев. От меня – никаких. Я к этой истории не имею отношения.

– Что, даже не хотите в суде рассказать, как вы раскопали страшную тайну? – поинтересовалась Таня, рассматривая выписку из храмовой книги о рождении некой Ронилы Торп.

– Смеешься? Я не знал, что Марисса из нас. Лекнир всё держал в тайне. Но она меня сдаст. Сразу. И я поеду за ней. Нет-нет, – он замотал головой, и двойной подбородок заходил ходуном. – Это без меня. Вон там указаны все имена. Фамилии указаны, адреса. Вызывайте, спрашивайте, а я пас. Ты обещала.

– Платье не получите тогда, – равнодушно заметила Таня, пролистывая бумаги. Чудесное домашнее платье нежно-голубого цвета с изящной шнуровкой на спине – его Марисса носила только в апартаментах, и никто кроме разве что слуг и Адриана, её в таком простом и откровенном наряде не видел. Такое платье, сохранившее тепло и запах хозяйки, стало бы настоящим украшением уродливой коллекции Гетика, и Таня обещала его достать, но ей было неуютно от одной мысли о том, что о таком придётся просить Адриана.

– Ты обещала! – взвился Гетик.

– Выступите в суде? – Таня вопросительно подняла бровь, и мужчина обмяк, и пуговицы на его сорочке опасно натянулись.

– Иди к бурунду в зад, – вяло огрызнулся он. – Одной картины будет достаточно. Откуда в тебе только взялась эта злоба? Ходила все, как пришибленная. Пряталась. А тут – взъелась.

Таня внимательно вглядывалась в бледные строчки телеграммы и не удосужилась ответить. Действительно, откуда в ней столько дерзости, столько неукротимой жажды действия? Она была склонна приписать всё любви к Адриану, которая вдруг расправила крылья и заслонила собой всё небо, заполнило пустоту, залечила раны и притупила боли. Вот уже которое утро аня просыпалась преступно счастливой, и несколько мгновений, пока день не обрушивал на её голову воспоминания о делах, купалась в теплых волнах эйфории.

Но когда Таня оставалась одна, когда вокруг царствовала полутьма и тишина, она проникала чуть глубжи в собственные мысли и чувства, и понимала, что настоящая причина вовсе не в любви. Шесть лет она прожила на Лурре как бы понарошку, замерев испуганным зайцем в ожидании, что вот-вот всё вернётся на круги своя и начнётся настоящая жизнь. Адриан сделал Тане бесценный подарок, сам того не понимая: отправив её в Москву, он помог найти ей дом, за который захотелось бороться. И этим домой стали Илирия и сам Мангон. И любовь, яркая и полная, явилась не причиной, а следствием слетевших с сердца оков.

Только приземленному пошлому Гетику вовсе не нужно было знать. Он обойдется многозначительным молчанием и движением бровью и не будет задавать больше вопросов. Неведомым образом Таня стала недосягаема для него.

– Замечательно поработали, Гетик, – она захлопнула папку с доказательствами. – Вы опасный человек: нашли то, что не смогли найти люди Мангона.

– Они просто не искали. Точнее, искали, но не там, – отмахнулся Гетик, но губы его расползлись в самодовольной ухмылке. – Но мне приятно признание. Чего уж скрывать. Моё дело таково, что редко слышишь за него похвалу.

Таня поднялась.

– Если передумаете насчет показаний в суде, обратитесь к Мангону. Он будет рад услышать все стороны.

Гетик быстро замотал головой.

– Нет. Нет-нет. Это не ко мне. Я доволен тем, что есть. И не намерен рисковать.

– Как знаете.

– Зена! Спальня-то тебе нужна ещё? Или можно убирать? – ехидно поинтересовался он.

Розовая спальня с обоями лососевого цвета, пурпурным балдахином с кистями и пудровым бельём – от воспоминания о ней становилось жутко. Таня предпочла бы спать на диване в библиотеке, нежели снова вернуться в то розовое месиво.

– Убирайте, – она передернула плечами, – а лучше сожгите к бурунду!

* * *

В её распоряжении был весь небоскрёб. Если не весь, то несколько неплохих апартаментов на разных этажах. Из окон одного из них открывался захватывающий вид на Илибург: огнями горели широкие проспекты, светились фонари на набережной Лироя, отражаясь в воде, уютно кутались в сады особняки, на западе взмывали вверх готические купола храма Великой Матери, а на севере белел новенький собор Единого. По лентам дорог катились тверамобили и экипажи, а над городом раскидывалось высокое зимнее небо.

И всё равно Таня с Адрианом раз за разом оказывались в малой библиотеке. Он готовил чай, скрестив ноги в свободных штанах, и тогда по комнате распространялся терпкий запах листьев. Иногда Таня приносила раху в высоких чашках и сливки к ней в белом кувшинчике, а в вазе – печенье с солёной карамелью. Адриан целовал её, много и жадно, а в перерывах рассказывал о далёких песках, золотых пирамидах и сокровищах, что таятся под ними. Он больше не приносил в библиотеку работу – это время он посвящал Тане, будто стремился наверстать упущенное и боялся опоздать.

Вскоре все знали, что малая библиотека в дальнем коридоре Сапфировой башни никогда не бывает открыта. Закрыта она была и в тот вечер.

На ковре валялись скомканные одеяла. Адриан сидел на них, уперевшись спиной в сиденье дивана, и выводил узоры на спине Тани. Он обводил пальцем каждый позвонок и каждую родинку, проводил под лопатками и над шеей. По её коже бежали мурашки, поднимая светлые волоски, и она иногда ёжилась под прикосновениями горячих пальцев.

– Твоя кожа похожа на звёздное молоко, – неожиданно сказал Адриан. – Это первое, о чём я подумал, когда увидел тебя в кабинете Амина.

– Звёздное молоко?

– Да, как в древней легенде про Антолиту, которая была столь прекрасна, что сама Великая Матерь завидовала её красоте. Слышала её? – Таня мотнула головой. – В Антолиту влюбился служитель храма Матери, прекрасный юноша Утон. Он слагал песни и, играя на лире, пел хвалебные оды богине, и говорят, пел столь прекрасно, что иногда звёздной ночью сама Великая Матерь спускалась в храм, чтобы послушать его, – рука Адриана поднялась по спине и легла на белое танино плечо, а большим пальцем же он нежно поглаживал её шею. – Она являлась в наос, обвивалась вокруг центральной статуи и, положив голову на лапы, слушала баллады Утона. Но однажды он не пришёл. Песни его больше не были о величии Драконицы, теперь они посвящались прекрасной Антолите. И Матерь не могла такого стерпеть. Она насылала на девушку болезни, нищету и испытания, но Утон только больше любил её. Больную, уставшую, нищую, он не оставлял её ни на секунду. И однажды Антолита обратилась к Матери и спросила, чем так прогневала её? Что может сделать, чтобы найти прощение? И тогда Матерь явилась ей и велела выдоить всё молоко у коровы, что отмечена во лбу звездой, а молоко вылить в храмовый колодец в знак подношения. Антолита послушалась, нашла такую корову и выдоила первое ведро молока. Но она не знала, что то – звёздная корова, молоко у которой не заканчивается никогда. То был дар фермеру Тону, но это уже другая легенда.

В камине уютно потрескивал огонь. В тот день он был небольшим, ласковым и согревающим, совсем не жгучим. Адриан притянул Таню к груди, накрыл руками, и она откинула голову ему на плечо.

– И что, Антолите удалось выдоить звёздную корову?

– Нет. Это было невозможно. Она приходила каждый день и до ночи доила корову, и таскала ведра молока в храмовый колодец. У неё не было времени видеть Утона, а хозяева коровы и жрецы злились на неё, что она переводит добро. И тогда Великий Дракон, муж Матери, сжалился над ней.

– Подожди, – Таня чуть отстранилась, чтобы видеть лицо Адриана. – У Матери есть муж? Ни разу о таком не слышала. И на двери в твоем замке никаких мужей не было.

– Его там и не может быть. Великий Дракон появился в легендах в тот момент, когда мир стал принадлежать мужчинам. Женщины сначала заняли более низкое положение, а потом стали и вовсе бесправными. Поклоняться богине-женщине стало невозможно, и в легенде появился некий Отец, который исправлял то, что натворила истеричная богиня.

– А на самом деле его не было? – спросила Таня так, будто что-то из легенд могло быть правдой. После встреч с драконицей среди звёзд она бы не удивилась.

– Нет. У драконов нет никакой проблемы с тем, что прародительница всего сущего женского пола. Хотя я склонен думать, что божественность едва ли имеет какое-либо отношение к полу и это всего лишь воплощение высшей воли в определённой форме. Впрочем, я сейчас ударюсь в философие, а это нам совсем не нужно, – Адриан прижался губами к обнаженному плечу Тани.

– И что было дальше? Дракон спас её? Антолита и Утон остались вместе?

– Великий Дракон построил лестницу из лунного света, и по ней Антолита поднялась на небо, где нашла свой покой. Великая Матерь более не могла навредить ей. А на небе до сих пор горят созвездия Антолиты и Звездного Молока. Кстати, в главном храме сохранился колодец, в котором вода немного мутная. Говорят, что это из-за звездного молока, которое до сих пор не иссохло.

– А Утон?

– А Утон до конца дней своих посвящал песни Антолите. Он не вернулся в храм и каждую ночь выходил с лирой под звездное небо, чтобы спеть возлюбленной новые строки.

Таня вздохнула, хотя в горячих объятиях древние сказки казались не такими печальными.

– Да, такие у нас легенды. В основном грустные или жестокие. Зато они красивые. В Сером Кардинале был гобелен, сотканный по этой легенде, но он сгорел, к сожалению.

– По крайней мере, Матерь не заставила девушку принять быка за мужа и родить получеловека-полукорову, – фыркнула Таня.

– Что? Откуда такие дикие идеи?

– О, это мифы моего мира. Я тебе однажды расскажу парочку. Они очень интересные, поверь мне.

– Верю тебе на слово, – усмехнулся Адриан, устраиваясь удобнее и притягивая Таню ближе. Несколько минут он наслаждался тишиной и теплом, а потом шепнул: – Когда ты мне расскажешь, что в коричневой папке, которую ты так стараешься не замечать?

Дыхание обожгло её ухо, и Таня сразу напряглась. Нега слетела, как пыль со страниц, и сна более не было ни в одном глазу. Тяжелая коричневая папка Гетика лежала на столике для корреспонденции рядом с дверью. Таня старалась не смотреть в ту сторону, но чувствовала её присутствие буквально кожей.

– Когда я отдам тебе её, вечер перестанет быть приятным, – тихо сказала она. – Ты начнешь хмурить брови и сжимать губы. Как обычно.

Тени сгустились и протянули холодные щупальца к её беззащитному телу. Захотелось подбросить поленьев в огонь, чем больше, тем лучше, чтобы было жарко, как любил Адриан.

– Что же там такое? Неужели? – он как будто понял. Подобрался, сел ровнее.

– Именно. Там информация о Мариссе. Ну вот, – Таня поднялась, увлекая одно из одеял за собой. Оставаться обнажённой больше не хотелось. – Ты теперь ни о чём другом думать не сможешь?

Адриан сидел перед ней на полу, и отсветы огня ласкали его тёмную кожу. Он мог ещё показаться уязвимым и мягким, но в глазах уже твердел лёд. Тане показалось, она чувствует, как тают последние секунды нежной близости.

– Извини.

– Я так и знала.

Таня прошла к двери, неуверенно взяла папку, будто та могла обжечь. Вернулась к дивану и протянула её Адриану.

– Вот. Предупреждаю: это будет неприятно.

Мангон смотрел на неё снизу вверх. Протянул руку, взял папку. Таня ожидала каких угодно комментариев, но он лукаво усмехнулся и заявил:

– В этом одеяле ты напоминаешь мне богиню древности, – и тут же уставился в бумаги.

Таня смущенно передёрнула плечами и схватила блузку с дивана.

Древняя богиня. Скажет тоже.

* * *

К Иллирии подбиралась весна. Серые булыжники мостовых всё ещё сковывал лёд, но что-то изменилось в самом воздухе. Он стал теплее и чуть более влажным, так что каждое сердце неизменно чувствовало: весна близко, за ближайшим поворотом, нужно только дождаться.

Для Тани конец зимы ознаменовался громким судом. О нём написала даже самая захудалая газетёнка, салоны и приёмы гудели новостями и сплетнями о Мариссе Мангон, что заключена в подземной тюрьме за государственную измену, а в рядах мятежников росло недовольство: дракон покусился на доброе имя человеческой женщины. Мрачная зимняя пора отступала, решив напоследок забрать кого-нибудь с собой в тёмное ничто.

Таня готовилась к выходу в зал. Ей нужно было занять место за десять минут до начала, и чем ближе подходило время, тем сильнее тряслись поджилки. Она сжала кулаки: нет, нельзя давать слабину! Надо пережить суд, а потом Лекнир обещал устроить встречу с зачинщиком и главным вдохновителем мятежей, с таинственным Филином. И тогда у них с Мангоном будет шанс всё закончить.

Послышались шаги, и прежде чем открылась дверь, Таня успела нацепить маску и набросить на голову капюшон. Сердце замерло на мгновение: если бы её увидели без маски, в зал суда вход был бы закрыт. Таковы правила: никто не должен знать, кто скрывается под ней.