Текст книги "Возвращение Дракона (СИ)"

Автор книги: Мария Доброхотова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

– Смотри у меня! Я решила остаться в Илибурге и в ближайшие годы никуда не денусь, – «если меня не задушат мятежники», – и буду пристально за вами следить. Считайте Чаду подопечной Мангона. Я понятно объяснила?

Мор кивнул. Его редкие седые волосы отчего-то растрепались, и теперь маленькая голова выглядела нелепо.

– Ну что, Чада, пора прощаться? – с улыбкой спросила Таня, заглянув в комнату.

Чада сидела на коленях у кресла отца и успокаивала его. На ней было платье, которое ей выдала Таня, и когда она обернулась, в глазах её не было узнавания.

– Прошу прощения, а вы кто?

Сердце замерло. Таня сжала зубы. Что случилось? Разбилась ли Чада на много личностей, и сейчас перед ней та, что не знает Татану? Может быть, милая безумная Фаруха забилась в угол и никого не узнает? Или сознание просто захлопнуло дверь в прошлое, где были только ужасы, холод и голод? Таня тряхнула головой. Это было не важно.

– Меня зовут Татана. Я привезла вас домой.

Чада радостно улыбнулась.

– Ах, точно! Спасибо вам, Татана! Я должна вам денег?

– Нет, вы ничего мне не должны. Я, пожалуй, поеду.

– Но как же? На улице холод и ночь. Может быть вы останетесь?

Мор за спиной возмущенно крякнул. Он явно не был в восторге от внезапных гостей.

– Нет, мне пора возвращаться. А вы… берегите себя, хорошо?

– Конечно, – с готовностью ответила Чада. Она оставалась седой, лохматой, во рту не хватало зубов, но всё равно это больше не была Фаруха. И это было хорошо.

– Да пребудет с вами Великая Матерь, – сказала Таня и осенила себя священным кругом, а потом покинула поместье Мейеров.

На почтовой станции они с возницей сняли две комнаты и продолжили путь с утра, и всю обратную дорогу Татана вспоминала историю Чады-Фарухи, которая успела побыть и Кларой, и Матерь знает, кем ещё, и внутри всё сжималось от едкой смеси жалости и радости за неё. Ей бы очень хотелось, чтобы Чада её помнила, но это была небольшая плата за счастье.

* * *

Когда Таня вернулась в Илибург, всё, о чём она мечтала, была тёплая постель, пусть и в отвратительной розовой комнате. Долгая дорогая в тряском медлительном экипаже её измотали, мысли о Чаде истощили душу, и она чувствовала себя совершенно разбитой. Но девушка за стойкой окликнула Таню.

– Тэссия Гетик?

По легенде у Зены была другая фамилия, но она слишком устала, чтобы придираться.

– Да. Что-то случилось?

– Дэстор Мангон требует, чтобы вы по возвращении поднялись в зал Совета.

Таня потерла лоб, скрывая недоумение. Что случилось, что Мангон пожелал видеть её незамедлительно?

* * *

– Что-то случилось? Мятежи в городе? Как чувствует себя тэссия Мангон? – спросила она у девушки. Та смутилась, и Таня мысленно обругала себя. Неужели генерал Мангон будет вызывать какую-то девчонку из-за столь серьезных происшествий.

«Тебе нужно отдохнуть, Танька. Ты всё испортишь».

– В городе всё хорошо. Дэстор Мангон не просветил меня насчет предмета своей просьбы.

– Да, конечно. Извините. Мне подняться к нему завтра?

– Нет. Он сказал, что будет ждать вас, во сколько бы вы не приехали.

– Спасибо.

Это было скверно. Несмотря на всю ответственность, усталость, болезнь жены, Адриан сидел в зале Совета и ждал её, Таню. Дожидаясь лифт, она невольно стала прокручивать в голове события последних дней, думая, где она могла ошибиться. Сказала что-то лишнее Лекниру? И поэтому у Мангона теперь проблемы?

Звякнула стрелка лифта, заставив её подпрыгнуть. Лакей открыл решётку, пропуская Таню внутрь.

– Доброго вечера, тэссия.

Это был тот самый лакей, который в первый день провожал их с Денри к Совету. Какая ирония.

– Куда вас доставить, тэссия? – спросил он, когда молчание затянулось.

– Что? Ах, да. В зал советов.

Таня вышла из лифта и последовала за лакеем по коридору, устеленному красным ковром. Двери зала становились всё ближе. Именно за ними Таня пряталась, когда испугалась показываться на глаза Адриану. Как же это было давно.

Лакей приготовился стучать и спросил:

– Как вас представить?

Таня усмехнулась.

– В этом нет нужды. Меня ждут.

Она толкнула дверь и вошла внутрь.

Ночью зал Советов показался ей куда больше, чем в первый раз. Углы его прятались в темноте, и потому ощущение реальности несколько расплывалось. Посередине стоял всё тот же круглый стол с картой-диорамой в центре. За столом сидел Адриан, склонив голову к руке, и, казалось, дремал. Когда дверь открылась, он встрепенулся, и Таня сжала зубы, заставляя себя остаться на месте и молчать. Вид у него был печальный: глаза красные, обычно идеально убранные волосы свисают на лицо волнистыми прядями.

– Ты долго, – сказал он ледяным тоном.

– Только вернулась из деревни.

Адриан махнул рукой.

– Том, ты свободен.

Лакей поклонился и ушёл, деликатно прикрыв за собой дверь. Таня и Адриан остались одни в тёмном зале, полном чужих страшных тайн. Горела только настольная лампа, освещая правую сторону лица Мангона, отчего он казался мифическим двуликим сущестом. Что разозлило его? Что поселило в глазах бесконечное, безотчетное разочарование? Таня не знала.

– Адриан, я ужасно устала. Если ты хочешь меня убить, убей сразу, я хотя бы отдохну. Но стоять вот так и гадать, почему ты зол на меня, нет сил.

Мангон поднялся, медленно подошёл к ней. От него пахло отчаянием и виски. Он поднял левую руку, провел по Таниному плечу выше, к шее. Остановился. Немного сжал механические пальцы на шее. Наклонил голову, и чёрная прядь упала на лицо. Глаза светились жёлтым.

– Знаешь, что самое отвратительное? Даже если ты сейчас вынешь нож и медленно всадишь его мне в живот, я не смогу сделать тебе больно.

Таня смотрела на Адриана снизу вверх, боясь дышать. Кровь молотом стучала в артерии на шее, но он едва ли чувствовал это под мертвыми пальцами.

– У меня нет ножа.

– Как жаль, – он криво усмехнулся. – Ты бы сделала мне одолжение.

Таня схватила его за запястье, подалась вперёд.

– Адриан, какого беса происходит?

Он опустил к ней светящийся взгляд страшных глаз.

– Когда ты собиралась сказать?

Проклятье.

– Как долго ты хотела скрывать, что моя жена предала меня?

Желудок скрутило. Таня запрокинула голову, дернула себя за прядь.

– Денри. Раздави меня каток! – выкрикнула она по-русски и, вывернувшись, ударила кулаком об стол. Столу все было нипочем, а рука взорвалась болью. – Чертов умник!

– А мне стоило сказать ему спасибо, верно? Каким же глупцом я должен был выглядеть в его глазах.

Он горько хмыкнул. Таня посмотрела на Адриана. Видеть его раздавленным было невыносимо.

– Вот поэтому я тебе сразу не сказала! – воскликнула она. – Потому что это добило бы тебя. Я могла просто так взять и… Воткнуть чертов нож в гноящуюся рану. Понимаешь?

Он должен понять. Таня оставалась на месте, но всей душой тянулась к нему, мысленно умоляя вылезти из скорлупы своего горя и бесконечной усталости, чтобы услышать её. Адриан опустил голову, и волосы скрывали его лицо. Таня не выдержала, подошла ближе, взяла его лицо в ладони и заставила посмотреть на себя.

– Пожалуйста, услышь меня, – вкрадчиво проговорила она. – Мне нужно было немного времени, чтобы собраться с силами. Просто немного времени. Марисса шпионила за тобой годами, и пара дней для неё ничего бы не изменила. Но изменила бы для нас.

Адриан поморщился, но не заставил убрать руки.

– А теперь ты послушай меня. Всё, на чём держался мой мир, рушится. Я потерял Серый Кардинал, в городе бесчинствуют мятежники, Илирию треплют варвары с юга и псевдо-союзники с запада, моя семья умирает, а новый дракон явно намерен лишить меня власти. Как-то случилось так, что ты стала единственной, за кого я мог держаться. А потом этот мерзавец Денри говорит мне, что…

Он запнулся, подавившись словами. В зрачках Адриана плескались жидкий огонь и боль. И одиночество.

– У меня больше нет ничего. Ты это хотела услышать?

Бедное Танино сердце рвалось из груди. Ей казалось, ещё немного, и она захлебнётся в тоске, что затапливала грудь.

– Не смей говорить так! – прорычала она, сдерживая слёзы. – Я тебе не разрешаю!

– Прости?

– Да, именно! Я тебе не разрешаю, понял? Может, я зря сразу не пришла к тебе. Возможно. Я, видишь ли, считала Денри другом. Но не смей мне говорить, что ты больше не можешь опереться на меня.

– А я могу?

В выражении его лица появилось что-то злое, язвительное. Таня в бессилии уронила руки по швам.

– Мне было так сложно, – тихо проговорила она, – причинить боль человеку, которого я…

Таня вовремя замолчала. Прикусила внутреннюю сторону щеки, сдерживаясь. Нужно было молчать, весь их мир строился на недомолвках и негласных договоренностях, на намёках и миражах.

– Которого что?

Адриан подошёл ближе и положил руку ей на поясницу. От одного легкого касания пробежали мурашки вдоль позвоночника и свело низ живота.

– Не нужно, Адриан.

Грудь придавило камнем, который мешал дышать. Великая Матерь, что же с ней происходит?

– Татана, – короткая пауза. – Я тоже. Я люблю тебя.

Таня вскину испуганный взгляд. Он сказал. Принял решение за двоих, сам попрал все правила, бросил всё к её ногам. Грудь её поднималась и опускалась от прерывистого дыхания, а голова чуть кружилась от усталости и переживаний. Она замерла на мгновение на самом краю пропасти, насладилась болезненным удовольствием и прыгнула, умоляя, чтобы дракон её поймал.

Таня подалась вперёд, прижалась крепче. От сладкого предвкушения кололо затылок. Обняла шею Адриана и впилась в его губы своими губами. Мангон ответил быстро и пылко. Таня целовала его жадно, ненасытно, задыхаясь и едва не плача, запустив пальцы в черные волосы, вцепившись, словно боялась отпустить. Адриан обхватил её за талию, приподнимая над полом, и Таня обвила его бедра ногами. Он продолжал целовать не останавливаясь, быстро, требовательно, и комната плыла перед Таниными глазами. Повернулся, посадил Таню на стол, нетерпеливым движением сбросив на пол лампу. Вслед за ней полетел камзол. Таня дрожала в его руках, которые гладили и сжимали её истосковавшееся тело, стаскивали куртку, за ней шерстяную кофту, оставив между пальцами и кожей лишь тонкую преграду нижней шёлковой сорочки.

Таня приподнялась, потянулась к пуговицам его рубашки, но Адриан вдруг отстранился. В свете луны она видела, как лихорадочно горят его глаза, как блестят припухлые от поцелуев губы.

– Не нужно. Оставь. Там чешуя, – попросил он.

– Правда? – усмехнулась Таня. Она рванула ворот рубахи в сторону, оголяя шею, правую ключицу и плечо, усыпанное горячими чёрными чешуйками. Осторожно языком она провела от груди выше, с удовольствием ощущая их твердость, вдыхая запах кардамона и шалфея, и Адриан не смог сдержать стона. Добравшись до уха, Таня прошептала:

– Я люблю каждый сантиметр твоего тела. Я люблю тебя каждую секунду своей жизни.

Шаг в пропасть. Под ногами – горячая мгла, и Адриан летит туда вместе с ней. Он больше не сдерживается, дрожит и стонет, и ночь плавится вокруг, вспыхивает яркими огнями, и наслаждение становится таким всеобъемлющим, что кажется, его не вынести, не стерпеть. Цветы на руке распускаются, горят неистово, и Таня тоже горит, но держится за Адриана, и в тот миг она живёт и дышит только для него.

– Не отпускай меня…

Глава 8
Справедливость или суд

Солнечный луч проник в комнату на двенадцатом этаже стеклянной башни. Скользнул по ворсу ковра, взобрался на кровать. Нежно коснулся белого девичьего бедра, поднялся выше по смятым одеялам, пробежался по животу и обнажённой груди и наконец устроился на тёплой щеке, под едва вздрагивающими ресницами.

Таня почувствовала поцелуй солнца и зашевелилась. По телу её расплывалась нега, всё оно было мягким, горячим, изнеженным. Ещё находясь наполовину в царстве снов, где ступает кошачьими лапами повелитель Айслинг, Таня повернулась и удобнее устроилась на мерно вздымающейся груди. Провела пальцами по твердому животу, спустилась ниже, приоткрыла глаза… и притихла, замерла испуганно.

– Почему ты остановилась? – спросил Адриан, не поднимая ресниц.

А Таня забыла, как дышать. На неё обрушились воспоминания о прошедшей ночи, и отзвуки страсти и невыносимого желания сладкой волной прокатились по телу. Она разом вспомнила ощущение губ на своём теле, и горячих рук, и языка, и то, как становилось хорошо, нестерпимо хорошо, почти до боли. Долго находиться в зале Совета было невозможно, там было холодно и слишком просторно, поэтому, когда первое безумие отступило, Адриан прошептал ей: «Пойдём в мои апартаменты?» У Тани от поцелуев припухли губы, на бедре краснели полосы там, куда упирался край стола, и она никак не могла отдышаться. Вспомнилось, с каким возмущением она отказалась, и Адриан целовал её снова и снова, а потом нашёл ключи от какой-то квартиры. Она была небольшой и полупустой, но в спальне нашлась кровать, застеленная пыльным бельем. В тот момент для счастья Тане нужно было немного: мягкий матрас и Адриан, желательно, без одежды.

Безжалостный свет утра принёс ей горькое чувство вины, которое парализовало и не давало вздохнуть. Она не имела права лежать в одной кровати с Мангоном, не имела права смотреть на него, но лежала и смотрела. Сейчас, ранним утром, спокойный, полусонный, он был ещё красивее, если это вообще возможно, и любовь затапливала несчастное Танино сердце, разливалась по членам, как разливался огонь Великой Матери. Наверное, ей стоит уйти и держаться подальше от Адриана. Да, так будет лучше. Она только ещё немного с ним полежит, только пять минут, а потом выскользнет из апартаментов и исчезнет.

– Ты опять что-то придумала. Что-то сложное и неприятное, – проговорил Мангон, не открывая глаз. Он обнял её здоровой рукой, притянул к себе и крепко обнял. – Не отпущу тебя. Запру тебя здесь и сам запрусь, и пусть они там без меня сами разбираются.

Таня лежала, уткнувшись в горячую грудь, вдыхала любимый запах шалфея и кардамона, и улыбалась.

– Так нельзя, – наконец сказала она. – Тебя наверняка ждут в Совете.

– В Совете, – согласился Адриан, – и в Сенате, и судья принёс документы на подпись, а Ошеску финансовый план на следующие три года… Но я бы отправил их к бурунду и ни капли не пожалел.

Таня рассмеялась, тихо и очень счастливо.

– Ты знаешь, что однажды нам придется выйти. Иначе у дверей соберется целая делегация

– А я превращусь в дракона и сожгу их, – проговорил Адриан, но голос его уже изменился, стал громче, бодрее, и Таня явно почувствовала, что утренней неге пришёл конец. Когда Мангон отпустил её из кольца своих рук, на место его тепла тут же вернулись вина и жуткий стыд. Адриан был всё ещё женат, и жена его лежала в одно из многочисленных квартир в той же башне. А она, Таня, превратилась в самую банальную любовницу, чего так боялась и избегала всеми силами. Она села на кровати, подтянув одеяло к подбородку, и смотрела, как поднимается Адриан.

– Ты почему не встаёшь? – спросил он, оборачиваясь.

– Я… потом.

Адриан посмотрел на неё долго и внимательно. Он не стеснялся своей наготы, стоял, обнаженный, темнокожий, словно бог, отлитый из бронзы, и вглядывался в Танино лицо. Солнце золотило его кожу, путалось в волосах, отражалось в чешуйках, твёрдых на плечах и мягких, нежных – внизу живота.

– Ты вздумала стесняться меня? – Адриан удивлённо вскинул бровь, и Таня вспыхнула.

– То, что было ночью, было прекрасно, правда! Но теперь… – её глотка мучительно сжалась, и слова застряли в горле.

Мангон опустился на кровать, придвинулся ближе.

– Позволь угадаю. Ночью, в темноте мы мало что соображали, и поэтому близость была простительна. А теперь ты мучаешься сомнениями. Я угадал?

Таня кивнула, вцепившись в одеяло, как в спасательный круг.

– И теперь ты хочешь снова сбежать от меня?

– Я чувствую себя воровкой, – шёпотом призналась Таня. – Которая влезла в ювелирную лавку. И жандармы сейчас придут и выкинут меня на улицу. Потому что я захотела то, чего мне не полагается.

Адриан подвинулся ещё ближе. Теперь он смотрел очень серьёзно, и можно было разглядеть желтые всполохи в его медовых глазах.

– Значит, поступим так, – Мангон взялся за край одеяла, потащил его на себя. – Сейчас ты разожмёшь руки, и мы повторим всё, что делали прошлой ночью. По порядку и очень медленно, – голос его стал тише, и в нём появилась соблазнительная хрипота. – Чтобы ты всё прочувствовала и уяснила, на что ты имеешь право. И какими теперь будут наши отношения.

Как бы Таня ни мучилась от чувства вины, оно отступило перед сладким напряжением, что поселилось в её теле. Мангон был совсем рядом, и его близость обещала наслаждение, пузырьками шампанского лопающееся на коже. Глаза его стали темнее, цвета северного янтаря, гречишного меда, цвета порока и удовольствия. Таня ещё несколько секунд держала одеяло, больше для приличия, нежели от нежелания, а потом сдалась, позволяя откинуть его. Ощущение собственной наготы и беззащитности вызвало судорожный вздох. Адриан не торопился. Он окинул взглядом её всю, от белобрысой макушки до замерзших пальчиков ног, дотронулся до лица, провёл пальцем по губам. Не сдержался, поцеловал долго и глубоко, заставляя прильнуть к нему в поиске продолжения, а потом оторвался, чтобы продолжить исследовать её тело. Провёл рукой по шее, ниже к груди и животу, повторяя все изгибы тела: нежную выпуклость груди, рисунок рёбер, мышцы на плоском животе, – и дальше, к бедрам, ягодицам и стопам. И вот Таня уже не думала о том, как она выглядит и поступает. Её тело, обычно такое твердое, натруженное тренировками, оказалось удивительно чувствительным и отзывчивым. Если раньше она знала только дружескую близость, страстную, но весёлую, то Адриан открывал для неё другой мир, полный глубоких чувственных ощущений, удовольствия, которое едва ли можно вытерпеть, от которого кружилась голова и немели губы. Его горячая тяжесть сверху ощущалось как что-то совершенно правильное, идеальное, и Таня выгнулась, подалась вперёд, навстречу губам и смелым ласкам, запустила пальцы в его волосы, прижимая голову к своему горящему телу. Адриан усмехнулся, лишь на секунду оторвавшись от белой кожи, а затем исполнил все свои обещания, одно за другим, медленно и очень тщательно.

* * *

В последний раз, когда Таня была в Красном Камне, тюрьме в подвалах жандармерии, её приволокли туда жандармы. Её тело, щедро осыпанное синяками, беспрестанно ныло, но больше всего болело в груди, там, где сердце. То время, злое, лихорадочное, вспоминалось теперь как страшный сон. Сейчас же на Тане было ни верёвок, ни кандалов, наоборот, теперь она носила брюки из плотного атласа, высокие кожаные сапоги, шелковую сорочку с жабо и корсет, на котором расцветали искусно вышитые лилии. Таня шла по скудно освещённым коридорам вместе с Вуком, комендантом жандармерии и судебным секретарём. Они вели непринуждённую беседу о погоде, о том, что давно не было хорошего снега, и на улице от этого особенно жестокие морозы, и о выборах в Сенат, которые предстояли весной этого года. И Татана была вместе с ними на равных, не пленная, но обвинитель.

Видела Матерь, она не хотела идти. Но Мангон ласково убрал прядь волос с её лба и попросил быть рядом. С той самой памятной ночи он часто бывал таким: домашним, в просторном свитере из светлой ткани и мягких штанах, босой, с выбившимися из косы волосами, которые падали на лицо. Мягким и нежным, каким она его никогда не знала. Таня привыкла к Мангону холодному, уставшему, горькому, но такого она видела впервые, и от его тепла искорки пробегали вдоль позвоночника. И она согласилась быть на этом проклятом допросе, просто не могла отказать. И поэтому пришла.

Комендант Гроссу остановился перед дверью, обитой железными полосами. Справа и слева от неё слабо горели твераневые светильники. Комендант промедлил, откашлялся, будто ему было трудно начать говорить.

– Дэстор и тэссия. И уважаемый Вук. Подозреваемая в измене Марисса Мангон находится в зале для допросов со своим адвокатом.

* * *

Таня зябко поёжилась. При упоминании допроса ей сразу вспомнилась комната старого Мангона в Сером Кардинале, жуткие инструменты, кольца в стене и ржавые цепи на полу. Не могли же они Мариссу, которая всё ещё была женой дракона и недавно потеряла ребенка, привести в каменный мешок, набитый оружием?

– Напоминаю, – продолжил Гроссу, – сегодня мы должны выяснить подробности её пребывания в замке Серый Кардинал, а также обстоятельства гибели Адриана Мангона-младшего. Отдельной повесткой стоит обвинение тэссы Мангон в государственной измене. И да поможет нам Великая Матерь.

– Да пребудет с вами Северный Волк, – хмуро кивнул Вук. Таня и забыла, какой он на самом деле высокий и большой, а в объемном плаще казался и того больше. От него пахло лесом и снегом, и это было хорошо.

Гроссу открыл дверь, пропуская Таню вперед. Сердце у неё ухнуло в желудок, но она сжала зубы и переступила порог.

За дверью оказалось небольшое помещение со столом посередине. Стены были окрашены в бледно-желтый, в углу примастилась пузатая печь, труба которой уходила в дыру в потолке; жара она не давала, но в допросной хотя бы не было промозгло. Лампы над головой горели ярким твераневым светом – электричество туда, по всей видимости, ещё не провели.

Марисса сидела за столом, прямая, словно жердь. Пальцы её, лишенные любых украшений, были сцеплены на столе. Марисса была одета в чёрное платье с высоким воротом, закрывавшим шею, и двумя рядами матерчатых пуговиц, длинные рукава доходили по середины кистей. Под глазами Мариссы залегли круги, казалось, она долго плакала и вид потому имела несчастный и болезненный. Но стоило ей увидеть Таню, как во взгляде вспыхнул огонь, она подобралась, поджала губы.

Мангон тоже находился в допросной. Он стоял слева от двери, прислонившись к небольшому столику для секретаря и скрестив руки на груди. При виде вновь прибывших он сдержанно их поприветствовал.

– Доброе утро. Спасибо, что пришли.

Мангон подошёл, поздоровался за локоть с Гроссу и Вуком, Тане просто кивнул, но когда они столпились у стола, занимая места, как будто невзначай коснулся пальцами тыльной стороны её руки. Тане стоило больших усилий никак не выдать своих чувств, ни вздохом, ни взглядом. Сохраняя спокойное лицо, она села слева от его биомеханической руки и почти напротив Мариссы. Вук устроился рядом с ней, Гроссу – по правую руку от Мангона, а секретарь занял место за своим небольшим столиком с пишущей машинкой. Он проверил ленту, вставил лист, провернул его с треском, а потом звякнул кареткой, да так громко, что почти все вздрогнули. Секретарь был готов вести протокол.

– Марисса Мангон, урожденная Вольмен, – начал Адриан, – ты обвиняешься в умышленном сговоре с преступной группой мятежников и в частности с их предводителем, так называемым доктором Лекниром, с целью нанесения вреда Илирии и лично генералу и кардиналу Адриану Мангону. Ты также обвиняешься в шпионаже и передаче врагу информации разной степени секретности. В халатном отношении к своим обязанностям жены генерала Илирии, а также в том, что ты косвенно стала причиной гибели наследника дракона.

Таня слушала ледяной голос Мангона, от которого мурашки бежали по предплечьям, и заставляла себя смотреть на Мариссу, хотя до одури хотелось отвести взгляд, уставиться в стол, сбежать в конце концов! Но она смотрела на падение женщины, которая взяла на себя обязательство быть напарницей дракона и предала его, и заставляла себя запоминать каждую минуту.

Марисса старалась держаться. Она высоко подняла голову и сжала губы в упрямую полоску, но руки её едва заметно дрожали, а глаза стали влажными. Иногда Марисса тихо вздыхала, но и в этом вздохе была слышна дрожь.

– Признаёшь ли ты себя виновной в этих преступлениях? – спросил Мангон, и она посмотрела на него с достоинством, граничащим с высокомерием, подняв подбородок и прищурив глаза.

– Я сказала вам это ранее и повторю еще раз: я не виновна.

– Подумай ещё раз. Против тебя ворох улик, – голос его звучал спокойно, устало и почти безразлично. – На этот раз ты не выпутаешься.

– Я не знаю, о чём вы говорите, и виновата перед вами лишь в том, что люблю вас слишком сильно и безмерно вам предана.

Таня едва сдержалась, чтобы не фыркнуть. Марисса раздражала. Это её высокомерие, и непробиваемая самоуверенность, и благородство, особенно тогда, когда Таня знала, что всё ложь и притворство. Она не могла позволить себе такой наглости, а Марисса не просто могла, она смотрела в глаза и врала, и заявляла свои права.

– Хорошо, – вздохнул Мангон, – пойдём по длинному пути. Расскажи, что случилось в Сером Кардинале?

– В том замке, в который вы меня сослали?

Слова её полнились горечью и обвинением, но Мангон спокойно выдержал несчастный взгляд.

– Именно.

– Что ж, мне выделили удушливо натопленные покои, положили одеяла, пропахшие псиной. Меня практически не выпускали из комнаты, оставив только скучные книги, а кормили… Что ж, меня хотя бы кормили. Я сидела взаперти и только думала, чем так прогневила вас, – Марисса приложила руку к груди, в глазах её блестели слёзы.

– Ложь! – взревел Вук. Таня вполне ожидала, что он вскочит, начнёт кричать, но вождь не был бы вождем, если бы позволял себе истерики. – Комнаты были натоплены, как любит дракон. Еду готовили лучшие наши стряпухи, и это блюда, которые полагаются женщинам на сносях. Книги приносили из драконьей библиотеки. А бродить по холодным коридорам замка вам запретил врач, так что каждое слово…

– Я боюсь его, – тихо проговорила Марисса, цепляясь на локоть адвоката.

– Я прошу удалить с нашей встречи оборотня! – тут же заявил тот. – Он плохо влияет на состояние моей подзащитной.

Мангон бросил на него хищный взгляд, будто только и ждал, чтобы на кого-нибудь накинуться.

– В состоянии вашей подзащитной виновата она одна, дэстор Олэска. И напоминаю, что у нас тут не встреча, а допрос. Итак, Марисса, что же случилось, когда тебя заперли в моем отвратительном родовой замке?

Марисса встретилась с ним глазами, помедлила. Таня, касаясь ногой бедра Мангона, чувствовала, как он напряжён, и тщетно гадала, что он чувствует: зол, раздражён или несчастен от того, что приходится допрашивать его чудесную жену?

– Мне стало плохо. Не знаю, отчего: мне не хватало воздуха, и пространства, а мысли становились чернее день ото дня. Я чувствовала себя покинутой, отверженной. Преданной. Сейчас мои страхи кажутся наивными, знаю. Но тогда, в одиночестве, запертая в четырех стенах…

– Что ты сделала?

– Я вызвала врача, – Марисса вскинулась, поджала губы.

– Какого?

– Я писала Витту Ческу.

– Он подтвердит эти слова?

– Не знаю. Ответа мне не пришло.

– И что ты тогда сделала?

– Я написала другому… врачу.

– И как его зовут?

Таня сжала под столом кулаки. Она знала имя этого врача, имя, которое разрушит доброе имя Мариссы Мангон, имя, несущее с собой такой дурной запах, что отмыться от него будет невозможно.

– Отто Лекнир, – наконец сказала она. В глазах её застыла сталь, ничуть не мягче золотого льда Мангона.

Таня впервые услышала имя Лекнира. До этого она и не задумывалась, что таковое есть. Стук клавиш пишущей машинке грохотом раздавался в душном кабинете.

– Что ты знаешь об этом человеке?

Марисса как будто расслабилась, плечи её опустились, а поза стала свободнее.

– Я знаю, что он неплохой доктор. К нему обращалась прислуга из моего поместья. Это человек… гибких принципов, он готов приехать куда угодно и к кому угодно за умеренное вознаграждение.

– И такому человеку ты решила доверить жизнь наследника дракона?

От спокойного, холодного голоса Мангона лёд хрустел на зубах, и Таня не удивилась бы, если бы стены покрылись инеем. Адриан не стучал кулаками по столу, не повышал голоса и не выкатывал глаза, но он внушал страх, как тогда, в кабинете в замке. Дракон проникал прямо в мозг, сжимал его когтистыми лапами, добирался до сердца. Впервые за долгое время Таня вспомнила страх, который испытывала перед таинственным хозяином Серого Кардинала шесть лет назад, вспомнила, какой маленькой и беззащитной чувствовала себя перед ним. Соблазн вернуться с той девчонке был велик, и Таня зажгла в груди пламя, затавила лепестки под рукавом камзола шевелиться, чтобы сжечь оторопь.

– Протестую, дэстор! Вы манипулируете чувствами тэссии Мангон! – возмутился адвокат.

– Заткнитесь, Олэска, – поморщился Адриан.

Смуглое лицо Мариссы стало зеленоватым. Она сжала руки, и Таня отметила, какие они полные и нежные.

– Речь шла не о драконьем наследнике, а о моём ребёнке, – сказала она, и голос её дрожал. На глазах выступили слёзы. Отчего она плакала? Это были слезы боли или страха перед драконом? – И я бы сделала всё, чтобы спасти его. Вам, мужчине, этого не понять. Вы отправляете сыновей умирать, вы ломаете их и называете это любовью.

Мангон вздрогнул. Он быстро справился с дрожью, и только Таня, жавшаяся ногой к его ноге, почувствовала её.

– Вук, что случилось, когда прибыл этот доктор? – спросил Адриан.

– Ну, мы проводили его к тэссе Мангон. Он попросил горячей воды и мыла, а ещё чай, – пробасил оборотень.

– Кто-то остался с ними?

– Нет, – ответил Вук с таким видом, будто это было само собой разумеющимся. – Мужчина не может присутствовать в спальне чужой жены. Обычно этим бабы занимаются, так у неё служанки были.

– Итак, – Мангон снова повернулся к Мариссе, – ты осталась с этим Лекниром одна. И чем же вы занимались?

– Доктор осмотрел и выслушал меня, – ответила та. – У меня были определенные жалобы, но я их оставлю при себе с остатками своего достоинства, если позволите. Принесли травяной настой, по настоянию Лекнира добавили в него лаванду. Он дал лекарство, которое должно было успокоить… Должно было помочь с моей проблемой. Я выпила, и доктор ушёл.

– И что потом?

Марисса ответила не сразу. Она обхватила себя за плечи руками, пытаясь собраться, и Тане стало её по-человечески жаль. Пусть она шпионила для мятежников, пусть сделала глупость, вызвав Лекнира, но она хотела уйти от него и совсем не хотела терять ребёнка. Ей было ничуть не легче, чем Адриану.

– Дэстор Мангон, пожалуйста, – адвокат теперь говорил тихо, вкрадчиво. Он больше не кричал, а пытался достучаться до совести Мангона. – Тэсса очень тяжело переживает потерю. Я прошу вас быть мягче, во имя Великой Матери.

Адриан оставался непреклонен:

– Нам нужно выяснить все подробности. И я буду спрашивать так долго и так подробно, как посчитаю нужным.

Адриан наказывал жену, Таня поняла это совершенно ясно. Изъеденный страданиями, он хотел причинить боль ей, кромсать душу кусок за куском, пока ему не станет лучше. Но ирония была в том, что облегчения бы ему это не принесло. Не задумываясь более, увидит кто или нет, она скользнула ладонью по ноге Адриана, легонько сжала.

«Спокойно. Я рядом. Тише».