Текст книги "Возвращение Дракона (СИ)"

Автор книги: Мария Доброхотова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Адриан отбросил револьвер, словно ядовитую змею. Тот со стуком упал на плитку, прокатился в сторону, и стоило Мангону отвернуться, как зеваки набросились на трофей. Адриану было всё равно. Спотыкаясь об острые камни, он брёл туда, где лежала Татана, белая, перепачканная сажей, с обожжёнными руками и потухшей татуировкой. Пепел облепил её щеки, шею и грудь подобно ритуальному раскрасу, что наносил Адриан перед траурными служениями.

Адриан замер над ней. Несмотря на крепкие мышцы, выступавшие под белоснежной кожей, Татана казалась хрупкой, переломанной, не совсем настоящей. Её ресницы не дрожали. Губы, которые могли так красиво улыбаться, застыли в последнем выдохе. Адриан требовалось несколько секунд, чтобы осознать, потому что ужас реальности не умещался в сердце. А потом из груди его вырвался не то стон, не то хрип, едва сдерживаемый, но полный боли и горечи настолько, что если бы кто услышал его, сам задохнулся бы от тоски. Адриан рухнул на колени, на камни и грязь, подхватил Татану, прижал к груди. От неё пахло огнём, и сажей, и яблоками. Адриан приложил дрожащую руку к её груди, потом шее – тщетно, тело оставалось глухим и пустым. В груди расползалось ледяное колючее отчаяние. Он огляделся, ища помощи и поддержки, и тут заметил осси. Крупицы магии всегда вились вокруг него, дракона-хранителя, и он привык к ним, как привыкает пастух к мошкаре. Но не в этот раз. В отчаянии Адриан принялся сгребать всю осси, что была щедро разлита в воздухе. Он тянул золотые ускользающие завитки и пропускал их сквозь тело Татаны. Ещё, больше, больше! Адриан направлял магию в её раны, как безумец заталкивает монеты в щель гроба: «На дорожку! На дорожку!» Но золотое свечение проходило насквозь, не задерживаясь и не помогая, оседая на ресницах, как золотые слёзы, а потом распадалось и снова объединялось в фантазийные завихрения, пустые и бесполезные. Адриан продолжал черпать магию мира и отдавать её Татане, обволакивал её тело, вплетал осси в вены, не в силах остановиться, потому что если он перестанет пытаться, это будет означать конец. А он ещё не готов.

Адриан прижал Татану её к себе, зарычал, стиснув зубы так сильно, что они едва не крошились. И продолжал черпать осси, окутывать им безжизненное тело. Как страшно, как отчаянно было осознавать, что еще несколько часов назад оно так живо откликалось на ласки, а теперь лежало на руках не более живое, чем земля или камень. На ресницах выступили слёзы, редкие и болезненные, словно осколки, и смешались с дождём и пеплом. Вокруг собирались люди, но Адриан, их поверженный правитель, не замечал их, баюкая в руках свою единственную любовь.

– Адриан! – голос Денри не сразу достиг его разума. – Адриан Мангон, я требую тебя подняться.

Явился. В белоснежной мантии, отделанной мехом, по которой вились, словно змею, золотые узоры. Мантия скрывала его наготу. И где только успел достать? Конечно, он не мог выйти перед народом обнаженный, будущему правителю это не подобает.

– Иди к бурунду, Огрес! – огрызнулся Мангон и снова спрятал лицо в волосах Татаны. Нет, он ещё не отчаялся, держался на самом краю пропасти и продолжал загребать горстями магию.

– Адриан Мангон, встань!

Пустое. Тот делал вид, что не слышит. Или не слышал в самом деле. И только когда его плеча коснулись жесткие пальцы, а знакомый голос вкрадчиво произнёс «дэстор Мангон», Адриан поднял голову. Рядом стоял Ческу, старый врач, почтительно склонившись. Он выглядел усталым и сочувствующим, в руках он держал протез Адриана, уже сложенный из лапы в обычную конечность.

– Позвольте, я помогу, – Ческу закрепил протез, и Адриан смотрел на его действия с легким непониманием: зачем, когда вокруг рушится мир? Врач потом попробовал оторвать от него Татану, осторожно, но настойчиво. – Можно я посмотрю?

Голос его тихий, вкрадчивый ронял зерна надежды и успокоения. Ческу как будто постарел за последние месяцы, но одно оставалось неизменным: за его тактичностью и мягкостью скрывалась огромная сила. Адриан поднял на него взгляд раскрасневшихся глаз.

«Я не могу. Не могу отпустить. Это будет значить, что её больше нет. А я не смогу без неё».

Ческу кивнул, как будто все понимал. Мангон молчал, вцепившись в безжизненное тело Татаны, как зверь – в добычу. Однако врач не отступил, положил сухую теплую руку ему на плечо, сжал:

– И всё же позвольте посмотреть. Если ей ещё можно помочь, мы теряем время.

Адриан кивнул, ослабил хватку, позволяя помощникам забрать у него Татану и чувствуя себя предателем. Всё внутри кричало: нет, ей уже нельзя помочь, она умрёт в окружении чужих людей из-за твоей слабости. Но Ческу уже приказал уложить Татану на чей-то плащ и склонился над ней, доставая свой стетоскоп.

Адриан поднялся. Толпа вокруг них становилась плотнее: люди смелели, выходили из домов, сбивались в группки. Они преговаривались, вглядывались в полуобнаженного Мангона, чью кожу усеивала чешуя, другие наглели настолько, что подходили к поверженному Эрону, как будто не опасаясь, что чудовище может быть ещё живо. Взгляд скользнул по знакомым лицам: те самые мятежники, друзья Татаны. Название их шайки вылетело из головы, да и не важно это было. Стояли, смотрели во все глаза, ошарашенные, молчаливые. Другие-то шептались, толкали друг друга локтями, переговаривались, и голоса их висели легким маревом над площадью, а у этих слова слова были казёнными.

Взгляд скользнул ещё левее и остановился, задрожал. В проёме разрушенного храма стоял Жослен. Он выглядел растрепанным и растерянным, хватался за обрушенные камни, не в силах сдвинуться с места. Взгляд его был прикован к Татане, что лежала на земле. Адриан сжал зубы. Второй раз в жизни ему придётся говорить Жослену, что Татана умерла и он её убил. А Жослен ответит грустно и спокойно: «Я знал, что так будет». И не добавит: «Лучше бы тебя в её жизни не было», – но они оба будут знать, что это правда.

– Адриан Мангон!

Денри. Голос высокомерный, громкий, бьет по ушам, как визг торговки. Адриан устало повернулся к нему. Денри стоял не один, за его спиной виднелись сенаторы и даже парочка человек из Малого Совета, его люди, которых он сам подбирал. Как забавно, подумалось ему, но почему-то совсем не интересно.

– Адриан Мангон, люди Илирии, правительство Илибурга, а так же я как их представитель обвиняем тебя в государственной измене! – объявил Денри.

* * *

Дождь становился сильнее, смывая пепел с разбитых крыш, сбивая его в мутные струи, что стекали по мостовой. Он оставлял на белоснежном плаще Денри грубые мерзкие пятна. Пепел почему-то был важен, в отличие от капризов Огреса.

Люди прибывали на площади – сперва осторожно, прижимаясь к стенам, оглядываясь, будто каждый ждал, что сейчас сверху вновь обрушится огонь. Кто-то держал детей за руки, кто-то прикрывал голову плащом. Их лица были серыми от копоти и страха.

Они переговаривались вполголоса, шепот вязким облаком висел в воздухе.

– Это он убил Мангона?

– А кто ещё? Огнём пыхал, я сам видел.

– А вон тот… в белом… тоже из ихних?

– Ты подверг жителей столицы опасности! – продолжал Денри, громко, обращаясь не к Адриану, а ко всем сразу. – Твой отец, Эрон Мангон, обманом получил человечность, а потом возглавил мятеж против драконов. Он нарушил законы богов и людей, а значит, никто из его семьи не может пользоваться доверием.

Когда Денри заговорил, часть толпы шарахнулась, словно от плети. Они не ждали, что на их глазах будет вершиться судьба их мира. Несколько стариков осенили себя кругом, кто-то сплюнул под ноги. Но когда прозвучало слово «измена», пространство дрогнуло.

– Измена… – повторил кто-то, словно пробуя вкус слова на языке.

– Давай короче, Огрес, – мрачно откликнулся Адриан.

Денри нахмурился. Он готовил переворот заранее, у него были сторонники, например, те, кто притащил ему этот пошлый белый плащ. И теперь Денри возвышался над ним, полуодетым, грязным, уставшим, словно король над дикарём.

– Народ Илирии объявляет о твоём свержении! – торжественно провозгласил он.

И тут же посыпались выкрики. Не стройный хор – разрозненные, неуверенные, как первые капли дождя после долгой засухи.

– Долой драконов!

– Всех на кол!

– Он же зверь, я сам видел, зубы – как ножи!

Кто-то, наоборот, дернул соседа за рукав:

– Тихо ты! А то жандармы заберут.

Пока одни кричали, другие глазели на поверженного Эрона, несколько человек уже обшаривали седельную суму, выуживая что ни попадя – кинжал, рассыпавшиеся монеты. Один мальчишка схватил обгоревшую пряжку и тут же спрятал за пазуху.

Толпа жадно смотрела на белоснежный плащ Денри, на его чистоту среди копоти и грязи, на его уверенность, будто он не был таким же, как Мангон. И никто вслух не напомнил, что кровь у них одна. Пока.

Кто-то зашептал:

– А этот… ведь тоже…

– Погоди. Пусть договорит.

Площадь бурлила, как чёрная вода в котле. Страх, озлобление, жадность и желание наконец-то быть на стороне победителя сцепились в единый ком, готовый покатиться за тем, кто крикнет громче. Денри оглядел промокших людей покровительственно, почти умилённо. Адриан против воли вспомнил слова отца: «Дай им хлеб, и они предадут тебя». Как иронично, но он и теперь не был готов их ненавидеть, словно его люди были напакостившими детьми, слишком неразумными, слишком вспыльчивыми.

– Я освобождаю тебя от полномочий кардинала и генерала Илирии, – объявил Денри.

«Прочь, Мангон», – крик полетел в Адриана, как камень. Он не поморщился.

Они напуганы, люди эти, подумал Адриан. Напуганы и озлоблены. «Им нужен козёл отпущения, так почему бы им не стать мне, огромному чудовищу, который на их глазах дышал огнём, а после застрелил собственного отца?» И Денри умело воспользовался ситуацией, Эрон был бы им доволен. И всё-таки… если бы Денри пришёл к нему, если бы попробовал договориться, Адриан ушёл бы сам. Он мечтал об этом годами, перечерчивал карты, строил планы, собирал пустынную амуницию. Но Денри не пришёл. Он даже допустить не мог, что кто-то добровольно откажется от трона Илирии.

– Серьезно? – проговорил Адриан. – Ты хочешь это делать сейчас?

«Над телом Татаны?» – но договорить не смог.

Один из сенаторов тронул Денри за плечо, зашептал что-то ему на ухо. Тот кивнул, вновь посмотрел на Адриана.

– Поданные настаивают на казни, но… Я знаю, что ты старался править достойно. И поэтому я позволю тебе так же достойно уйти.

Адриан вскинул голову, осмотрел Денри с ног до головы, медленно, оценивая каждый миллиметр его роста, гонора и самомнения. Он пытался определить, может ли оставить любимый город в лапах этого тщеславного молодого дракона, а потом вдруг со всей ясностью понял… что ему всё равно. Оглянулся на толпу, волнующуюся, стремящуюся поглотить его, сжать, растоптать. На жандармов, что ту толпу сдерживали. На Жослена, который в изнеможении жался к разрушенной стене храма. Там, внутри, погибло дело и его рук тоже. Адриан столько лет жил ради этих людей. У него получалось из рук вон плохо, сейчас, израненный, униженный, он находил в себе силы однако признать это. Кардинал Мангон был слабым правителем, но видит Великая Матерь, он старался, а теперь он устал. И утомление это было столько глубоко, что не оставило сил ни на гнев, ни на ненависть, разве что обида чуть точила внутренности, но это, наверное, от недостатка сна.

И тогда Адриан улыбнулся.

– Власти захотел, да, Огрес? – голос его звучал громко и по-насмешливому едко.

– Я просто выражаю волю народа, Мангон, – отозвался тот.

«Какой народ, Денри? – хотелось спросить. – Что ты знаешь о моем народе?»

Но в этот момент послышался голос Ческу:

– Кислородные трубки мне, быстро! Приготовить экстренный набор!

Адриан вмиг забыл и о Денри, и о толпе, которая гудела и требовала сослать, арестовать, казнить, отдать на растерзание. Это перестало иметь какое-либо значение.

– Ческу? – сдавленно позвал Адриан. – Зачем тебе набор, Ческу?

– Не мешайте, дэстор Мангон, – отозвался врач. – Отойдите, не загораживайте дорогу.

Адриан послушно отступил, с немым отупением наблюдая, как к Ческу бегут медицинский братья в темно-серой одежде, как опускаю на землю носилки, а сам врач решительным движением рассекает шею ниже гортани и уже тянется за трубкой.

«Жить? Она будет жить?»

Адриан Мангон, дэстор ледяное сердце, не проронил больше ни слова. Этого и не требовалось: Ческу не стал бы биться на мертвецом. В голове шумело, облегчение было столь ошеломительным, что от него стало больно. Ему требовалось время, несколько бесконечных секунд, чтобы вспомнить, как дышать. А люди вокруг возмущались, накатывали, кричали, шумели, двигались. Сенаторы облепили Денри, трогали его за руки и плечи, шептали, посматривали косо. И над всем этим дождь. Дождь и пепел. Ни свободы, ни тишины, ни простора для мысли.

И Денри стоял тут же, словно ничего не произошло. Как будто жизнь кого-то одного в этой стране можно было стереть с лица земли и не заметить.

– Так ты хочешь власти, Огрес? – повторил Адриан, глядя исподлобья. – Если хочешь, забирай. Нахлебайся ею до одури, пока обратно не полезет, а потом… А потом ты найдешь меня.

– Что он несёт? – спрашивали вокруг.

– Убирайся, Мангон, – прорычал Денри.

Адриан обернулся в последний раз. Татану положили на носилки, белую, облепленную пятнами пепла, и уже несли прочь. Ческу обернулся и коротко кивнул – то ли прощание, то ли клятва.

Адриан вздохнул. Как же он устал. Дело было сделано, движение мятежников обезглавлено. Его отец, могучий пепельный дракон Эрон, лежал мёртвый под мелким весенним дождем, и тёмная бордовая кровь залила мокрую брусчатку. Денри вполне уверенно чувствовал себя во главе Илирии, и если он приведет страну к гибели… что ж, это было не его, Мангона, дело.

А Татана… оставлять её было мучительно больно. Если б Адриан мог, он бы бросил к её ногам все, что у него было, только что осталось с ним? Его крылья, огонь в груди и бесконечная дорога под ногами. А ещё любовь. Только что стоит его любовь? Она в который раз толкала Татану к самому краю пропасти. Хватит. Если она выживет, о, Великая Матерь, если только Татана выживет, он больше не приблизится к ней.

Адриан развернулся и пошел прочь. Некоторое время зеваки ещё видели его широкую спину, покрытую черной чешуей, но вскоре весь его силуэт проглотило липкое серое марево.

Глава 13
Между небом и славой

Золотое сияние. Оно было везде, заполняло пространство от неба до земли, но и небеса, и даже сама земля – все было из золота. Сияние постоянно двигалось, менялось, закручивалось в узоры и распадалось. Его касания были прохладными и приятно кололи кожу, щекотали её. Здесь, в мире золотого сияния, стояла абсолютная тишина, настолько всеобъемлющая, что в ней глохли не только слова, но и мысли. И Таня плыла в этом свечении, покачиваясь на его волнах. Оно скрывало какие-то свои тайны, важные и обширные, как сама Вселенная, но Таня была недостойна их узнать, и это её странным образом устраивало, поэтому она просто отдавалась золотым завихрениям, которые ласкали её кожу.

В первый раз этот мир дрогнул от далекого голоса. Он звал Менив-Тан, и имя это откликнулось волной, что прокатилась по золотому морю. Оно потянуло Таню за собой, но быстро потухло, как затухал каждый звук. Второй раз её побеспокоило ощущение тепла, как будто луч солнца скользнул по щеке, задержался пятном на белой коже. Таня нахмурилась, завертела головой: откуда здесь солнце? А потом снова тишина и мерное покачивание.

В третий раз была мысль. Она появилась слабой тенью на границе сознания, и золотое свечение пыталось прогнать её, но тщетно. Тень росла, дрожала, становилась то бледнее, то чётче, каким-то далеким воспоминанием, ещё неверным, туманным, но тревожным. Золотое море раскачивалось всё сильнее, по его поверхности пошли волны, сначала мелкие, с искрящимися барашками, а потом все крупнее и крупнее. Движение свечения больше не напоминало укачивание, оно поднимало Таню на вершину гребня и бросало в клубящуюся пучину. И вот когда на неё обрушилась самая большая волна, увлекая в тёмное нутро, Таня вдруг вспомнила:

– Адриан!

… и проснулась.

В высокие окна светило робкое весеннее солнце, и кроме него ничего не было видно. Кроме него и бескрайнего бледно-голубого, будто полинявшего, неба. Таня обнаружила себя лежащей на широкой кровати с белым мягким изголовьем. Лоб перевязан, руку обхватывали ремни, а над кроватью висел странный прибор с несколькими круглыми шкалами, на которых дрожали стрелки. В большой светлой комнате никого не было.

Таня села в кровати и застонала: голова тут же отозвалась тупой болью. Она стащила бинты, сорвала с рук провода и уставилась на татуировку. Лилии, черные по краям и бледно-красные внутри, замерли, словно мёртвые. И ничто не отзывалось внутри на зов, не зажигался огонь, не вспыхивали вены, будто никогда и не было благословения Великой Матери. Лишь мёртвые лилии на руке напоминали о драконьем огне, и от этих мыслей стало вдруг тоскливо, словно она щенок, что хозяин выбросил на дороге. Таня нахмурилась и зло, с остервенением, потёрла руку.

– О, вы… очнулись!

Таня вскинула голову и увидела в дверном проёме парня в белом халате. На вид ему было лет двадцать, то есть не намного меньше самой Тани. Высокий и худой, он немного горбился, как если бы часами просиживал над бумагами или сгибался под тяжестью собственного роста.

– Простите, великая пророчица, – и опустив голову, незнакомец тут же рухнул на одно колено.

– Эй, парень, ты чего? – Таня вскочила было, но боль тут же вернулась, прострелив затылок, и пришлось опуститься обратно. – Какая я тебе великая? Поднимайся.

– Я не смею, – заявил незнакомец.

– Я в тебя подушкой кину, так и знай, – пообещала Таня, но голос её звучал слабо и неуверенно. – Ну же, хватит там гнуться. Подойди, пожалуйста. Да-да, ты можешь встать, – она тяжело вздохнула. – Что случилось-то? Никто никогда передо мной на колени не валился.

Парень подошёл ближе, медленно, несмело. Он смотрел на Таню сверху вниз, но взгляд его был таким, будто она стояла на недосягаемой высоте и светилась, что маяк в Седом море. Замер на почтительном расстоянии, сложил руки на животе. Таня потерла лоб: голова и так раскалывалась, а странное поведение незнакомца не добавляло облегчения.

– Как тебя зовут?

– Лесо, великая пророчица, – ответил он и склонил голову.

Таня от досады крякнула и хлопнула рукой по кровати.

– Почему ты меня так называешь, Лесо?

Он вскинул изумленный взгляд. Губы его, полные, яркие, открылись в изумлении.

– Потому что вы победили Эрона Разрушителя и спасли Илибург, – с придыханием ответил Ласо. – Все видели, как вы парили в воздухе. И огонь из ваших рук тоже все видели. И как вы остановили Эрона. И… низвергли его.

Воспоминания обрушились на Таню бурным потоком, горячим и смрадным. Она разом вспомнила и свинцовое небо, и бой драконов, и обжигающее дыхание, и вонь из пасти пепельного старика. Она словно наяву увидела блестящую кровь на лапах Адриана, и как Эрон вцепился в спину Денри, выдирая чешую. На мгновение её охватило былое отчаяние, а потом она вспомнила явление Великой Матери. Воспоминания эти поблекли, но даже бледные картины приносили с собой благоговейный ужас. В груди похолодело, горло сперло, и Таня потёрла шею непослушной рукой. Великая Матерь была всесильна и безгранична, ни один человек не смог бы вместить её волю. И пусть Эрон был повержен, Таня должна была отправиться вслед за ним.

– Почему я жива? – спросила она хрипло.

– Потому что вы великая… – завел было Ласо старую песню.

– Нет! – Таня прервала его. – Я должна была сгореть. Я сгорела, Бурунд меня раздери! Почему я жива?

Парень смотрел на неё с несчастным видом, не зная, что ответить. Он не был виноват, не знал ничего ни о драконах, ни о богах, просто оказался не в то время в неподходящем месте. Таня это все прекрасно понимала. Запустила привычным движением руку в волосы, дернула отросшие пряди.

– Позвольте я позову доктора Ческу? – несмело предложил Ласо. – Он знает больше меня.

– Да, – рассеянно кивнула Таня. – Будь так добр.

Ческу появился почти сразу. Невысокого роста, преклонных лет, вид он имел очень ухоженный, Таня бы сказала – достойный. Костюм его был простым, но новым и чистым, ботинки блестели, а пепельные усы над темными губами аккуратно подстрижены и уложены. Одним словом, Ческу представлял из себя образцового придворного врачевателя. Вот только его появление ничем Тане не помогло. Доктор, конечно, померил температуру, посчитал пульс и взял кровь на анализы, посоветовал больше отдыхать и не волноваться, но как тут не волноваться, когда Таня чувствовала себя как будто подвешенной в невесомости, не имея ни малейшего представления, что происходит вокруг?

– Дэстор Ческу, – она сжала запястье врача, когда поняла, что тот собирается уходить, – расскажите мне, что со мной случилось?

Он замялся, поправил в своём черном саквояже стетоскоп, чтобы не мешал застегивать его. Поднял саквояж, поставил обратно, а только потом повернулся к Тане.

– Признаться, тэссия, я нахожусь в замешательстве. То, что мы видели, хочется назвать божественным проявлением, но вы же понимаете, что Великая Матерь давно считается мифом, и я бы выглядел дураком, если бы заявил, что в вас вселилась богиня.

– То, что она вселилась, я знаю, – отмахнулась Таня, вызвав искреннее удивление. – Что произошло потом, когда я отключилась?

Ческу снова помолчал, поджав губы.

– Дэстор Огрес сам расскажет, – наконец проговорил он. – Тэссия, я не имею права вмешиваться…

– Эрон, – перебила Таня. – Он мертв?

– Да. Дэстор Мангон застрелил его.

Внутри все вмиг похолодело. Значит, волчья пена была у Адриана с собой. Что стоило ему направить револьвер на собственного отца? Что происходило у него в душе, когда он нажимал спусковой крючок? Грудь обожгло острое сочувствие и желание найти Адриана, обнять, посмотреть ему в глаза. Он не должен быть один.

– А дэстор Мангон? С ним всё в порядке?

– Когда я видел его в последний раз, он был в добром здравии, – уклончиво ответил врач.

– Он придёт?

Ческу отвел глаза, чем вызвал у Тани приступ раздражения. Опять от неё что-то скрывают, снова секреты и недомолвки. Видит Великая Матерь, как ей всё это надоело!

– Дождитесь дэстора Огреса, пожалуйста, – сказал Ческу, решительно сжимая ручку своего саквояжа. – Он вам всё расскажет. Не нужно заставлять меня. Я не имею права влезать в государственные дела да и не хочу, если честно. Моя задача – сделать так, чтобы великая пророчица была здорова. На этом всё.

Таню не выпустили. Ческу сказал, что это опасно, что в городе ходят слухи о явлении Великой Матери, а журналисты ночуют у дверей Изумрудной башни, и прятаться в апартаментах на самой её вершине – лучший выход. Таня видела – врёт, врёт и не краснеет, только в том не было вины Ческу, и она скрипела зубами, но ждала, пока друг соизволит её навестить.

Потянулись скучные однообразные дни. Денри не приходил, Адриан – тоже, что разбивало Тане сердце. После всего, что они пережили, неужели она не заслужила от него доброго слова, ласкового прикосновения? Неужели ему наплевать, как она себя чувствует? Запертая в башне, как проклятая принцесса, Таня изнывала от скуки и неопределённости, а потому накручивала себя, придумывала различные версии, одна болезненнее другой, и становилась несчастнее день ото дня. Она подолгу смотрела в окно на то, как входили и выходили люди из небоскрёбов, как у дверей толпились журналисты, в надежде увидеть знакомый силуэт. Но даже если Адриан и появлялся на площади, с такой высоты узнать его не было никаких шансов.

Денри явился на пятый день. Таня уже вставала и чувствовала себя вполне здоровой. Кожа её приобрела нормальный цвет и больше не зудела, как после ожогов, и даже голова перестала болеть. Великая Матерь больше не отзывалась, как бы Таня ни молилась, и красные лилии на руке оставались недвижимы. В один из дней, когда она ходила кругами по гостиной, в двери повернулся ключ, и в апартаменты зашёл Денри.

– Менив-Тан!

Он изменился. Как будто резко повзрослел за то время, что они не виделись, возмужал. В манере держать себя мальчишеская легкость сменилась твердостью, в лице появилась усталость, у рта залегли еще не морщины, но первые намёки на них.

– Денри! – Таня сорвалась с места, порывисто обняла друга, с облегчением чувствуя его руки у себя на спине. Сердце радостно забилось. Наконец-то хоть одно знакомое лицо, родной запах, хоть один человек, которому на неё не наплевать.

– Как ты себя чувствуешь, моя пророчица? – Денри улыбался и гладил Таню по волосам. Она задрала голову и зажмурилась, как кошка.

– Умираю от скуки. Почему ты запер меня здесь?

– Для твоего собственного блага, – раздался мелодичный женский голос. Марго.

Конечно, Денри пришёл не один. За его спиной стояла Марго и с выражением смиренного терпения ждала, пока на неё обратят внимание. Она была прекрасна, как и всегда: элегантное, но не вызывающее платье, легкий макияж, сложная прическа, окутывающая красивое лицо облаком волос. Красные губы изогнуты в легкой улыбке. Вот только радость Тани разом поутихла.

– Здравствуйте, тэссия.

– Здравствуй, великая пророчица, – откликнулась Марго.

Таня отступила, убрала руки от чужого мужчины. Сердце тоскливо сжалось: ничего никогда не будет по-прежнему. Не стоило забываться.

– Не называйте меня так, – бросила она. В устах Марго это звание звучало, как оскорбление.

Вот только Денри не разделял её скептицизм. Он буквально излучал жизнерадостность. Широко улыбаясь, прошёл вглубь гостиной, осмотрел её с видом хозяина.

– Почему же? Ты и есть великая пророчица! Ты привела в этот мир Великую Матерь, и люди вспомнили, кто их настоящий бог! Ты помогла нам победить Эрона… Как его называют?

– Разрушителя, – с улыбкой подсказала Марго.

– Именно! Спасла Илибург. Теперь этот титул по праву твой. Ты уже легенда, Менив, но подожди! Подожди, и наши имена будут звучать от Седого моря до Туманных островов.

– Хоть ты можешь мне ответить, что произошло, когда я потеряла сознание? Все делают таинственный вид и отводят глаза. Это бесит! Я чувствую себя то ли заложницей, то ли… дурой.

Марго снисходительно улыбнулась, а Денри поспешил заверить:

– Не усложняй, Менив. Это я запретил тебе что-то рассказывать, чтобы ты узнала все от меня.

– И сам не появлялся неделю, – усмехнулась Таня.

– Государственные дела, – развел руками Денри. – Их оказалось больше, чем я представлял. Но теперь я же здесь. В Илирии происходят большие изменения. Нам удалось договориться с людьми и найти решение давней проблемы. Предводителей мятежей мы арестовали, может, казним парочку, но всех остальных помиловали. Видишь ли, люди не хотят, чтобы ими правили драконы. И остаться без нашей защиты тоже не хотят. Пытаются усидеть на двух стульях, это так типично для человека, – от усмехнулся.

– И что же, вы нашли выход?

– Да. Больше никаких Малых Советов из драконов. У власти остается только один из нас… в паре с человеком. Дракон может править, только если рядом с ним есть человек, который обладает такой же властью. Кажется, решение вполне изящное.

Таня скрестила руки на груди. Тревожная мысль закралась в голову, но она просто спросила:

– И как же вы будете выбирать этого человека?

Денри посмотрел на неё, улыбаясь немного смущенно и загадочно.

– Зачем же мне выбирать? Я давно выбрал, – и он повернулся к Марго, протянул ей руку. Она потупила глаза, вложила пальчики в протянутую ладонь, и Таня почувствовала, как ей становится муторно. Что за спектакль они разыгрывают? – Я женюсь на Марго, и она станет моей королевой. И да, Илирия станет конституционной монархией. Великой и процветающей.

Марго шагнула вперед, встала рядом с Денри, коснулась его руки. Их пальцы сплелись. Марго мастерски умела сказать улыбкой больше, чем иные говорили словами. Таня потерла лоб. Ей казалось, что стоило провалиться в беспамятство, как мир покатился к Бурунду в трещину.

– Хорошо, а Адриан? Он у вас будет третьим? – спросила она, хмыкнув, но улыбка быстро исчезла с её лица, потому что Денри и Марго переглянулись. Быстрый, почти неосознанный взгляд двух людей, которые что-то задумали. – Прекращайте так делать! – воскликнула Таня. – Что с Адрианом?

Денри вздохнул с досадой, и тут инициативу перехватила Марго. Она подошла ближе, так, что Таня почувствовала сладкий запах её духов, присела рядом и положила руку на плечо. Рука у неё оказалась тонкая, почти невесомая, и Таня вдруг почувствовала себя неуклюжей и неказистой со своими мускулистыми плечами.

– Менив-Тан, – Марго начала нежно и тихо, словно ступала босыми ногами по стеклу, – Мангон ушёл.

– Как это – ушёл? Куда?

Таня посмотрела на Денри, но тот отвёл взгляд, как будто не хотел иметь дела с этими женскими переживаниями. Прохладные пальцы Марго скользнули по горячей коже.

– Понимаешь, толпа хотела крови… За всё, что произошло с Илибургом. За Эрона. И Денри позволил ему уйти, чтобы не случилось беды.

Таня посмотрела ей в глаза, большие, цвета горького шоколада, в тот момент они были тёплыми и влажными, и в них плескалось сочувствие.

– Так и сказал: уходи? – спросила Таня, и когда Марго замялась, потребовала громче: – Хватит делать из меня идиотку! Говорите прямо, что случилось на этой проклятой площади⁈

Марго вздохнула, убрала руку, как будто говоря: ну что ж, ты сама напросилась. А Таня переводила взбешенный взгляд с неё на Денри и обратно, чувствуя, что ступает по скользкому дну, и злясь из-за этого. Эти двое решили играть с ней в игру, и можно было бы закрыть на это глаза, но дело касалось Адриана, и видела Матерь, этого она допустить не могла.

– Денри изгнал его.

В комнате повисло молчание, которое длилось несколько мучительных секунд, после которых Таня взорвалась:

– Что ты сделал? – она тут же позабыла про Марго, бросилась к Денри, ударила его в плечо. – Ты что натворил, я тебя спрашиваю?

– Менив, успокойся…

Но Таня не могла успокоиться. Гнев заливал грудь горечью, и она захлебывалась, задыхалась, путаясь в словах, что не происходило с ней уже много лет.

– После всего, что Адриан сделал? После потери Кардамона? Этого… Кардинала! После смерти Уэлла и Аррон, сражения с Кейблом? После мятежей, смертей, пожаров? Смерти его ребенка? Предательства жены? Убийства отца? Ты… ты! Ты изгнал его? – у Тани не было сид кричать, она хрипела Денри в лицо, дрожа от желания ударить его в лицо. О Великая Матерь, она никого не хотела так ударить, как своего друга именно потому, что тот был другом.

– Менив, тихо…

– Тихо⁈ Я больше не буду тихой! Ты что, бурунд тебя дери, творишь?

– Замолчи! – закричал Денри. Впервые на её памяти. Красивое лицо его исказилось гневом, глаза вспыхнули красным. – Замолчи и сядь. Если ничего не понимаешь, то закрой хотя бы рот и послушай умных людей.