Текст книги "Никому не говори (СИ)"

Автор книги: Марина Зимняя

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)

Глава 24

Мама шмыгает носом и прячет взгляд. Она снова плакала ночью. Я слышала ее всхлипы и даже собиралась зайти к ней в комнату, но не зашла. Постояла у двери минут десять, мне показалось, что она успокоилась, и я вернулась к себе, досыпать свою бессонную ночь. Я вставала, чтобы выпить что-нибудь обезболивающее, но не нашла бабушкину аптечку. Мне казалось, что она всегда лежала на кухне, на второй полке в последнем верхнем шкафчике у окна. Но ни в нем, ни в каком-либо другом шкафчике, аптечки не оказалось. Я проверила все полки на кухне и в ванной, но то, что искала, так и не нашла. А будить бабушку не захотела, расспросы относительного моего самочувствия мне были совершенно не к чему.

– Сколько у тебя сегодня уроков?

– Шесть. Как всегда, – размазываю подтаявшее сливочное масло по тосту, отпиваю крепкий, приторно сладкий чай.

– Поела бы нормально, до обеда голодная будешь.

– У нас разве есть нормальная еда? – откусываю уголок бутерброда.

Мамины плечи напрягаются, ладонь проходится по лицу, словно снимает маску.

– Я пересолила фарш вчера. Я знаю… Поняла потом, когда тебя накормила. Давай, омлет сделаю?

– Не хочу, – хрущу поджаренным хлебом. Засохшая корка больно царапает горло, с трудом сползая по пищеводу. – Я тороплюсь.

Я на самом деле припаздываю сегодня. Я специально ждала, когда Колхозник покинет двор. Тянула время. Как только скрипнула соседская калитка и послышался лай Тома, я покинула комнату, чтобы приступить к завтраку, который ем через силу. Исключительно ради того, чтобы не истощать как мама и не превратиться в такую же мумию. Я и так похудела на пять килограмм с весны.

– Я съезжу в город сегодня. Мне нужно оформить санкнижку.

– Зачем? – нехотя пытаюсь поддержать разговор.

– На работу требуется.

– Ты собираешься выйти на работу? Куда?

Мама мнется. Ее пальцы обхватывают пустую мочку уха. Только сейчас я замечаю, что на ней нет привычных сережек. Последние несколько лет мама носила одни и те же серьги, никогда их не меняя, хотя у нее было достаточно украшений. Глаза бегают по ее лицу и рукам. Колец тоже нет. Помолвочное с бриллиантом и толстый обруч обручального бесследно исчезли с безымянного пальца, оставив на нем две белые полосы. Странно, что раньше я не обращала на это внимания. В принципе, ничего странного. Они ведь развелись…

– В школу… – мама оторачивается к окну.

– В какую школу? Кем? – перестав жевать интересуюсь я, делая глоток чая.

– В твою школу, Джерри. Бабушка договорилась…

– Кем⁈ – горячий чай становится в горле.

– В столовую, – мама опускает голову.

– В смысле⁈

– Помощником повара. Деньги небольшие, но…

– Мама, ты издеваешься⁈ – подскакиваю с дивана. Мама смотрит на меня неморгая. – Да твою стряпню есть невозможно!! – знаю, что раню ее сейчас, но после ее выходки и после странного намека Мамая, мне совершенно не нужно, чтобы она работала в школе.

– Я не буду готовить. Готовить будет повар. Мое дело будет заниматься заготовками и мыть посуду.

– Отлично!!! Просто замечательно! Мыть посуду! – всплескиваю руками.

В кухне появляется бабушка.

– Джерри, почему ты себя так ведешь? – вмешивается она.

– Моя мать посудомойка в школьной столовке. Сейчас умру от этого счастья! – не могу успокоиться я.

– Не посудомойка, а кухонный рабочий!

– Ага! Помощник повара! Супер!!! – показываю два больших пальца. Внутри все кипит. – Что, больше никакой работы не осталось? Давай в дворники пойдем или в уборщицы⁈

– Джерри, тебе нечего стыдиться! Работать не может быть стыдно.

– Ну да! Все профессии важны, все профессии нужны, – киваю выбираясь из-за стола.

– Дочка, нам нужно на что-то жить!

– Ты сдала квартиру?

– Сдала, но это сущие копейки.

– Вы мне каждый день мозги моете, что если я не буду учиться, то отец не будет помогать нам деньгами. Вот… я учусь! Что вам еще надо⁈

– Он будет помогать тебе, – поправляет меня мама. – А мне, на что жить прикажешь? Мне сорок лет. Ни дня рабочего стажа.

– У тебя высшее образование!

– А опыта ноль… – тихо произносит мама.

– Найди другую работу! Почему сразу школа?

– Бабушка договорилась, – мама снова опускает голову. – Рядом с домом и ездить никуда не надо.

Не найдя больше слов срываюсь из кухни. Вихрем проношусь по коридору. Накидываю ветровку, подхватываю кое-как отчищенный от грязи рюкзак.

– Джерри, подожди! – слышу вслед, но ждать и не думаю, на ходу трамбуя пятки в кроссовки, выскакиваю за калитку.

– Доброе утро! – салютует ладонью Колхозник и снова лыбится.

Да чтоб тебя! Сколько ты еще будешь скалиться глядя на меня?

– Не доброе!! – рявкаю на него и быстро выхожу на дорогу. Он следует за мной.

– Я хотел тебя спросить, какие тебе нравятся цветы? Только не говори, что любые. Такой девушке как ты, не могут нравиться любые цветы. Боюсь промахнуться и попасть не в милость. Ты и так меня не очень то жалуешь.

– Промахнуться с чем?

– С букетом.

– Каким еще букетом? – останавливаюсь. Колхозник становится напротив меня.

– Который хочу тебе подарить. Я хотел бы за тобой ухаживать, – простодушно пожимает плечами.

Гнев полыхающий во мне адским пламенем непроизвольно трансформируется в смущение. Чувствую, как мое лицо заливает краской, отвожу взгляд, стараясь побороть в себе странные ощущения. Еще тебя мне не хватало для полного счастья.

– Чертополох, – произношу, уставившись в его глаза. – Мне нравится чертополох.

– Принято, – расплываясь в новой улыбке произносит Колхозник. – Пойдем? Мы и так опаздываем. Звонок уже прозвенел.

– Иди. Нам с тобой не по пути, – продолжаю стоять на месте.

– Собираешься прогулять?

– Не твое дело.

– Чертополох… мне нравится, – усмехается Колхозник. – У тебя очень красивое имя, но ты сама дала себе прозвище, – улыбнувшись еще раз произносит он, и подмигнув мне, направляется в школу.

Выждав пару минут плетусь следом.

Глава 25

Сбавляю темп подходя к калитке школы, на секунду замирая у входа. Ноги начинают гудеть, боль в теле обостряется с особой силой. Разговаривая с Колхозником я успела позабыть, что чувствую себя побитой собакой, но стоило ему уйти, на теле заныл каждый синяк и каждая ссадина.

Урок алгебры в самом разгаре. Стучу в дверь, заглядывая в кабинет.

– Извините за опоздание. Можно войти?

Пожилая дама в серой вязаной кофте в катышках, строго смотрит на меня поверх очков, нервно встряхивает начесом седых волос.

– Нет! – резким голосом гаркает она и продолжает скрипеть мелом по зеленой, затертой доске.

Ну нет, так нет… – прикрываю дверь и иду к подоконнику, на ходу расстегиваю рюкзак, ищу телефон. Заглядываю во все кармашки, но телефона не нахожу. Возвращаюсь в гардероб. Наверное, я оставила его в кармане ветровки.

Спускаюсь вниз, прохожу мимо дремлющей за столом гардеробщицы. Поднимаю ветровку с пола, вешаю ее на крючок, оглядываюсь по сторонам. Странно. Я повесила ее на крючок сама. Бабка спала и меня не заметила. На самом деле здесь полное самообслуживание. Тетка сидит за столом исключительно для проформы. Вытаскиваю из кармана телефон и иду к кабинету географии, она как раз будет вторым уроком.

– Не пустили? – Колхозник стоит прислонившись бедром к подоконнику напротив кабинета географии, подкидывает и ловит шоколадное яйцо. Само собой, снова лыбится.

– Тебя смотрю, тоже, – прохожу мимо него, бросаю рюкзак на подоконник следующего окна.

– Коренькова никогда не впускает опоздавших, – идет ко мне, продолжая подкидывать и ловить киндер сюрприз. Становится напротив меня и протягивает его мне.

Демонстративно отворачиваюсь, игнорируя его жест.

Жду, что он скажет что-нибудь, пытаясь предугадать его реплику.

Он молчит. Выжидаю с минуту и нервно оборачиваюсь назад, собираясь отправить его куда-нибудь подальше. Нечего меня преследовать! Ходит за мной, будто ему медом намазано!

– Что ты за мной таскаешься⁈ – выпаливаю оборачиваясь. – Ты мне не нравишься и никогда не понравишься! – произношу вполголоса, ловя взглядом спокойное, равнодушное лицо, уткнувшееся в телефон. Он так и стоит опираясь плечом на стену позади меня, но общаться со мной похоже больше не собирается. Колхозник поднимает взгляд, выдергивает из ушей проводки наушников. Смотрит на меня.

– Ты что-то сказала? – интересуется слегка вскинув подбородок.

Собираюсь повторить все тоже самое, глядя ему в глаза, но язык словно одеревенел. Делаю глубокий вдох, отвожу взгляд.

– Ты можешь уйти? – цежу недовольно.

– Куда? – он убирает телефон в карман, сосредоточенно смотрит мне в глаза.

Пытаюсь смотреть мимо него, но ничего не выходит. Так или иначе я пялюсь на него, снова подмечая новые и новые особенности и нюансы его внешности. Раньше я не замечала темную точку на его правой щеке, такое ощущение, что родинка появилась совсем недавно. Белый тонкий шрам пересекающий уголок верхней губы тоже видится мне впервые. Левая бровь пересечена шрамом пошире. Взгляд снова притягивает золотистая радужка его карих глаз.

– Куда угодно, – произношу твердо.

– Мне никуда не надо, – уголки его губ дергаются вверх.

– Прекрати меня преследовать!

– Преследовать? – переспрашивает удивленно.

– Ты постоянно за мной таскаешься! – выпаливаю возмущенно.

– Я⁈ – продолжая удивляться, таращит на меня глаза.

– Ну не я же за тобой хожу! Иди к своему кабинету! Сюда чего приперся?

– Так я и пришел, – разводит руками он.

– Всё моё расписание выучил, да?

– Зачем мне его учить? – Колхозник откровенно издевается надо мной, снова сверкает лучезарной улыбкой.

– Какой у тебя следующий урок?

– Английский в двадцать втором, – кивает на дверь кабинета соседствующую с дверью кабинета географии. – Я же сказал, Коренькова никогда не впускает опаздунов.

– Коренькова это кто?

– Химичка.

Чувствую, как меняется выражение моего лица.

– А яйца ты с собой просто так таскаешь? – смотрю на киндер лежащий на подоконнике рядом с моим рюкзаком.

– А как без них? Эм-м-м… Они как бы моя неотъемлемая часть, – чешет затылок, поджимает губы, продолжая смеяться глазами.

Отворачиваюсь, ощущая, как краска заливает лицо. С каких пор меня смущает такая фигня?

– Очень остроумно, – выпаливаю на автомате и мысленно луплю себя по губам. Зачем я вообще рот открыла⁈

Громкое дребезжание звонка спасает меня из идиотской ситуации. Подхватываю рюкзак с подоконника, тут же срываясь с места.

– Джерен! – кричит он мне в спину. Не знаю зачем оборачиваюсь. Делаю это самопроизвольно. – Ты забыла! – кидает мне киндер сюрприз. Рука сама ловит шоколадное яйцо в яркой обертке. – Расскажешь потом, что было внутри, – подмигивает мне, отталкиваясь от стены.

Коридор заполняется учениками. Колхозник скрывается в двадцать втором кабинете.

Глава 26

– Я сижу одна! – демонстративно задвигаю стул, пресекая попытку Мамая расположиться рядом со мной за последней партой.

В кабинете географии я оказалась первой. Спустя несколько минут, в класс стали подтягиваться мои новые одноклассники. Парни кидали мне короткие приветствия, будто мы знакомы много лет. Девки демонстративно игнорировали меня, искоса поглядывая в мою сторону, располагались за своими партами.

Усмехнувшись, Мамай выдвигает задвинутый мной стул и в наглую усаживается рядом со мной.

– Лучше тебе дружить со мной, мышь, – говорит шепеляво, в узких щелках его глаз читается надменная насмешка. Он ждет реакции с моей стороны, но он действительно застал меня врасплох. Он назвал меня мышью, такое я слышу в свой адрес впервые и действительно теряюсь, не сразу находя слова для ответа.

– Тебе лучше следить за своим языком, а еще лучше совсем не разговаривать со мной и держаться от меня подальше, – снимаю со спинки стула его рюкзак и бросаю вперед, там еще полно пустых парт, но рюкзак приземляется на парту к Сорокиной, занявшей вторую парту перед учительским столом. На первой сложены стопки контурных карт и рабочих тетрадей, иначе она сидела бы за ней.

Мамай скалится, поглядывая на Мирослава, сидящего уткнувшись в телефон.

– Мир, она не хочет со мной дружить! – с наигранной обидой произносит он. Мирослав поднимает глаза.

– Отстань от нее, – хмыкает он, возвращая взгляд на дисплей своего телефона.

Короткая перемена заканчивается быстро. Поэтому на ближайшие сорок пять минут я могу расслабиться. Четверка является после звонка, но раньше учителя, поэтому они беспрепятственно занимают свои места, не забыв посмотреть в мою сторону по несколько раз каждая. Все-таки чувствуется, что они слегка побаиваются меня. Вот и правильно, пусть ждут, я еще не решила, как отомщу им.

Урок заканчивается слишком быстро. Монотонный голос географички неожиданно перебивает звонок на перемену. Не знаю, как я буду существовать здесь ближайшие два года, мне уже хочется лезть на стену. Не только от скуки, но и от нервного напряжения. Мамай с Мирославом не переставали болтать весь урок, то и дело поглядывая в мою сторону. Отвратительное чувство тревоги, как капля ударяющаяся об голову во всем известной китайской казни, нарастала с каждой минутой все больше и больше.

И вроде бы ничего не происходит. Меня никто не трогает, со мной не пытаются заговорить, даже учителя ведут себя так, словно меня нет, но мне все равно тревожно. Зачем он спросил меня о маме вчера? Этот вопрос не дает мне покоя.

Чувствую себя экспонатом в музее. Вокруг царит незамолкающий гул и каждое слово в нем, словно камушек в мою сторону. Чувствую, что все окружающие люди обсуждают меня. Они шушукаются поглядывая на меня, улыбаются, так словно знают обо мне, что-то стыдное.

Может я накручиваю себя?

Что если Мамай видел ее валяющейся в какой-нибудь канаве? Я преувеличиваю, такого не может быть. Нет, пожалуй, я преуменьшаю, состояние, в котором мама явилась домой было близко к бессознательному.

– Есть разговор, – передо мной возникает Мирослав, он слащаво улыбается поглядывая в сторону своего пажа. Мамай сидит в противоположном углу пока еще полупустого класса, копается в телефоне делая вид, что не смотрит на нас. Молча смотрю на Мирослава скрестив на груди предплечья. – Помощь твоя нужна, – продолжает так, словно мы с ним приятели и не так давно не было того представления, в которое он пытался меня втянуть, пытаясь вынудить поразвлекать толпу. – Ты конечно провалила свое посвящение, но я готов дать тебе еще один шанс, за одну маленькую, – показывает пальцами расстояние в сантиметр, – услугу, – расплывается в коварной улыбке. – Кстати, я могу помочь тебе наказать этих дур. Толпой на одного, это подло, – качает головой. – Сильно тебя отбуцкали? – оглядывается на Мамая, делающего вид, что он не пытается подслушивать и занят своими делами. – Короче, нужно проучить одного человечка, – нагибается, опираясь локтями на мою парту. – Мне нужен снайпер, а ты меткая, – лыбится, – и классная, – окидывает меня сальным взглядом, от которого хочется блевануть. – Прогуляемся в одно местечко после уроков?

Какой же он отвратительный, а главное ж уверен в своей неотразимости.

– Нет, – коротко произношу я, продолжая равнодушно смотреть на его противную физиономию.

– Что нет… не прогуляемся или не поможешь? – его взгляд становится колючим и надменным.

– Не то и не другое.

– Уверена? – бросает короткий взгляд в сторону Бандака.

– Да, – не желая тратить слова на общение с ним, отвечаю я.

– А может подумаешь хорошо? – Мирослав обходит мою парту становясь у меня за спиной, склонившись надо мной, демонстрирует видеозапись на телефоне, на котором чётко видно, как я целюсь арбалетом в толпу. Видео взято с камер наружного наблюдения в его дворе. Мирослав жмет на боковую кнопку прибавляя звук. Мало того, что изображение достаточно четкое, так еще и звук… Отсчитываю секунды до момента как визг Виталины перекричит музыку. Видео обрывается как раз на этом самом вопле. – Подумай хорошо, может нам действительно лучше дружить, – скалится он, убирая телефон в карман.

Звенит звонок на урок. Класс моментально заполняется учениками, а я сижу словно пыльным мешком прибитая и думаю о том, что видеозапись с пьяной, невменяемой мамой навряд ли поставила бы меня в такое положение.

– Вебер, подожди! – Мир нагоняет меня на лестнице, когда я спускаюсь на первый этаж в гардероб.

– Я не буду тебе помогать, мне плевать на то, чем ты собрался меня шантажировать, – Мир оттесняет меня в угол лестничной клетки. Толкаю его в грудь, не позволяя зажать себя у стены.

– Какая дерзкая, – ржет он, повторяя попытку. По лестнице снуют ученики не обращая на нас внимания.

– Отвали! – снова толкаю его. – Чего вы ко мне привязались?

– Да, нравишься ты мне, что тут непонятного, – ржет этот придурок. Его смех обрывается ровно через секунду, когда он, а не я оказывается прижат к стене. Колхозник давит на его шею предплечьем, и бьет в живот, заставляя его тут же согнуться пополам и кряхтя разразиться матом.

– Пойдем, – подхватывает меня под локоть.

– Сука, я тебя раскатаю, – шипит Мирослав.

Полунин отпускает мой локоть и хватает Мирослава за воротник поло. По лестнице продолжают носиться ученики, я тоже следую их примеру, быстро скольжу кедами по ступенькам, спускаясь вниз.

Моя куртка находится не сразу. Мне приходится обратиться к дремлющей гардеробщице. Она отдает мне мою бежевую ветровку всю перепачканную в грязи.

– Я устала поднимать ее с пола. Пришей петельку, – бубнит бабка. Смотрю на ворот куртки с оторванной петлей и надорванной подкладой.

– Кто это сделал⁉ – показываю ей, возмущаясь.

– А я почем знаю? – выдает бабка. – Я три раза ее с пола поднимала!

– Вы что не видели, кто порвал мою вещь⁈

– А ты не кричи! Не кричи! Раскричалась! Ты что тут одна единственная, – уперев руки в бока верещит бабка.

– Что случилось? – Колхозник забирает из моих рук ветровку, осматривает ее. – Держи, – сделав несколько шагов в сторону, сдергивает с крючка свою куртку. – До дома добежишь.

– Не надо!

– Ну не станешь же ты надевать грязную куртку? – продолжает всучивать мне в руки свою вещь.

– Так дойду, – собираюсь сорваться с места, он перехватывает мою руку, набрасывает мне на плечи куртку, смотрит на меня с сожалением в глазах. – Там дождь, – за окнами и правда шумит дождь. Осень в этом году сырая и холодная.

– А ты? – скашиваю взгляд в сторону бабки, которая уже преспокойно разгадывает сканворд за своим столом, нацепив на красный, мясистый нос очки.

– А я так, – Колхозник улыбается, снова смотрит на меня своим фирменным взглядом. – Он больше к тебе не подойдет, – слегка склоняется надо мной. – А если вздумает снова обидеть, скажи мне. Ладно?

– Я сама разберусь, – собираюсь скинуть с плеч его куртку и вернуть ее ему.

– Давай, быстрей, – хватает меня за руку. От чего я столбенею как соляной столп. Его крепкая ладонь сжимает мои пальцы сначала довольно сильно, но потом слегка отпуская. – Провожу тебя. Мне еще вернуться придется.

– Не нужно меня провожать!

– Да, пойдем уже, – тянет меня в сторону выхода.

Глава 27

За окном непроглядная чернота, раздираемая на части яркими, искривленными венами молний. Эта гроза забрала мой сон.

Стук дождя по крыше – не ровный и убаюкивающий, а злой, настойчивый, зубастый. Он барабанит по старому шиферу дробью, похожей на торопливый стук чьих-то костяшек в дверь. Капли не просто падают, они вгрызаются, бьют с остервенением, словно пытаются проломить хрупкую защиту дома. Иногда порыв ветра швыряет в окно целую пригоршню воды, и та звучит как резкий неожиданный выдох – «Ах!».

На душе тяжело и зыбко, как и в этом разбушевавшемся небе. Сердце бьется где-то в горле, отдаваясь в висках в такт особо сильным ударам капель по жесткому отливу под окном.

Подсознательно я уже готова, к тому что завтра меня ждет день, который не принесет мне ничего хорошего. Стараюсь не думать о том, что теперь я на крючке у этих подонков, но эти мысли не смещают в сторону, даже мысли о брате, по которому я жутко скучаю.

Мне не хватает Германа. Особенно сейчас. Мы никогда не были настолько близки, чтобы считаться образцово показательными братом и сестрой, но связь между нами была всегда. Особенно раньше. Тогда, когда еще Герман был нормальным и не катился по наклонной. Я всегда знала, что могу пожаловаться ему на свои неудачи, могу просто выговориться, а он меня послушает. Он никогда не говорил много, но мог замечательно слушать, не перебивая и не насмехаясь над моими казалось бы детскими проблемами. Он слушал всегда сосредоточенно, а потом говорил: «Я в тебя верю, Джер! Ты надерешь всем им задницы!» – смеялся и дергал меня за хвостик или косичку, или трепал распущенные волосы. Мне очень не хватает его этого: «Я в тебя верю…» Потому что сама я в себя больше не верю. Я на дне.

Душа ждет плохих вестей. Предчувствие говорит, что все самое страшное впереди и эти страхи связанны не только с семьей, но и с школой. Местом, которое стало моей тюрьмой на ближайшие два года, и я должна отбыть это наказание, чтобы получить возможность стать самостоятельной. На самом деле я жуткая трусиха. Я в жизни не заработала ни копейки и мне безумно страшно сейчас перечить отцу, ведь без его финансовой поддержки нам придется действительно несладко. Как это унизительно бояться потерять поддержку человека, который сломал твою судьбу, прошелся по твоим мечтам в грубых ботинках, растоптал все планы и надежды, а потом бросил, не оставив возможности, на реализацию мечты, которая навсегда останется несбыточной.

Телефон лежит рядом на тумбочке, черным молчаливым прямоугольником. Экран безжизненен, но мне почему-то кажется, что сейчас он вспыхнет, разрезав темноту не менее пугающе, чем молния. Дождь стучит: тук-тук-тук… Ветер бросает в окно воду жменями. Экран загорается яркой вспышкой, заставляя меня вздрогнуть всем телом.

«Ты посмотрела, что внутри?» – вопрос из четырех слов, заставляет мое сердце биться быстрее. Моментально вспотевшие ладони, сжимают край одеяла. Экран гаснет.

Колхозник сегодня обнаглел в край. Мало того, что притащил меня домой за руку, не реагируя на мое сопротивление. Он еще и попрощался со мной совершенно непривычным образом. Поцеловал меня в щеку у калитки, заставив одновременно офигеть и онеметь. Похоже он очень в себя поверил, раз перешел к активной фазе наступления.

«Как ты можешь спать в такую грозу? Ты ведь не спишь? Уверен, что не спишь.» – загорается на экране спустя пару минут.

Меня одолевает внутренняя щекотка. Теперь я не усну, даже если прекратится гроза.

К шуму дождя и ветра присоединяйся лай собаки. Резко сажусь в постели, прислушиваясь к шорохам за окном. Что если он вздумает прийти? Да, нет… Не в такой дождь и не в три часа ночи. Новый раскат грома, отдается в ушах громким, грохочущим выстрелом. Том лает еще громче.

Это он из-за грозы, – пытаюсь успокоить себя. – Он ведь совсем молодой пес, вчерашний щенок. Конечно он боится грозы.

Тук-тук-тук… Это точно не дождь. Подскакиваю с постели, на ходу натягивая футболку пониже, слегка сдвигаю занавеску в сторону.

Отрицательно мотаю головой, глядя на вымокшего, улыбающегося Колхозника, стоящего за окном. Читаю по его губам: «Открой!» и перевожу взгляд на внушительный, колючий букет чертополоха в его руке. Колхозник проводит ладонью по заливающемуся дождем стеклу. Подсвечивая себя фонариком телефона.

Я теряюсь. Зачем я встала? Нужно было делать вид, что я сплю и не слышу его. Меня бросает одновременно и в жар, и в холод. Он продолжает стоять под дожем, терпеливо ожидая, когда я открою окно. Еще раз отрицательно кручу головой и задергиваю штору. Он стучит по окну сильнее. Пальцы мнут плотную ткань, снова сдвигая ее в сторону.

– Иди домой, – произношу подавшись ближе к окну.

Он должен меня понять, ведь я не только произношу это, но еще и указываю ему на его двор. Он же, вместо того, чтобы уйти, еще раз настойчиво шлепает ладонью по стеклу. С трудом разбираю фразу, которую он произносит. Темнота и льющаяся с неба вода не позволяют не разглядеть, не расслышать, но мое шестое чувство подсказывает мне, что он намерен добиться своего любым способом. Он поворачивает голову в сторону входа и направляется к двери, что заставляет меня моментально сорваться с места и кинуться сломя голову к входной двери, пока он не поднял бабушку или маму. Они то в отличие от меня спят. А что если не спят⁈ В темноте проношусь по коридору и прокручиваю ключ в замочной скважине, ровно в тот момент, когда он заносит руку над дверью. Выскакиваю за дверь и падаю на нее спиной. Дышу так, словно преодолела не несколько метров, а пробежала марафон.

– Ты нормальный⁈ – зло выплевываю ему в лицо.

Сырость моментально пробирает меня до костей. Просторная футболка выполняющая роль сорочки, совершенно бесполезная тряпка в такую погоду. Ветер забивает дождь на крыльцо, я вымокаю фактически моментально. Босые ноги сами поднимаются на носочки, пытаясь минимизировать контакт с мокрым, холодным настилом крыльца.

– Я знал, что ты не спишь! – с его волос стекает вода, капли бегут по лицу, сбегая по шее за ворот футболки. Он тоже выскочил налегке, в шортах и белой майке, которая облепила его торс как вторая кожа. Он протягивает мне букет. – Не дотерпел до завтра! Осторожно, о-о-о-очень колючие, – вкладывает мне в руку стебли, обмотанные пленкой в несколько слоев.

Я смотрю на букет, Колхозник смотрит на меня. Поднимаю глаза в тот момент, когда он резко подается ко мне и молниеносно касается моих губ своими холодными, мокрыми и дрожащими. Всего секунда, не больше.

– Я зайду за тобой утром. Не убегай, ладно? – смотрит на меня быстро моргая. Мне ничего не остается, как коротко кивнуть и скрыться за дверью.

На контрасте с улицей в доме тепло, даже жарко. Жесткие листья, не спрятанные за пленку, колются, заставляя держать цветы от себя на расстоянии. Щекотка, просыпающаяся внутри, в те моменты, когда Колхозник появляется поблизости, похоже стала моим хроническим заболеванием.