Текст книги "Никому не говори (СИ)"

Автор книги: Марина Зимняя

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)

Глава 21

В этом году непривычно холодный сентябрь. Жаркое, душное, совершенно невыносимое своим зноем лето испарилось как облачко пара, образующегося от моего дыхания. Прячу озябшие руки в карманы ветровки, сминая в пальцах подкладу куртки.

– Эй, Вебер! Куда так притопила? – слышу в спину, но не реагирую на оклик, лишь только ускоряю шаг.

Позади слышится топот, нагоняющих меня ног. Останавливаюсь и резко разворачиваюсь на месте.

– Че надо? – делаю несколько шагав навстречу троице.

Ника, Аня и Олеся останавливаются в шаге от меня, скалятся оборачиваясь назад. Ждут указаний своей королевы. Виталина не торопится. Не идет, а плывет на своих высоченных каблуках, улыбается наигранно демонстрируя свое особое положение среди этих шавок.

– А ты куда так торопишься, дорогуша? – Ника и Аня слегка расступаются позволяя Виталине занять место между ними. – Что, думала отсидишься дома несколько дней и все забудут о твоей выходке? – Вита разговаривает нараспев, тянет слова будто они резиновые, рассматривает свой маникюр пока говорит. Это выглядит немного забавно. Только мне сейчас не до забав… – Девочки, вам не кажется, что Джерен мне кое-что задолжала? – таким же дурацким голосом произносит она, наконец оторвав взгляд от своих когтей.

– Что, например? – кривая усмешка дергает уголок моих губ.

– Для начала извинения, а дальше посмотрим на твое поведение.

Тяжело вздохнув, разворачиваюсь собираясь уйти, но кто-то резко дергает меня за куртку сзади. Рывок за волосы заставляет мою голову запрокинуться назад. Неожиданная боль ошпаривает голову кипятком. Пытаюсь вырваться, но тут же получаю удар по голени, лечу на землю. Удары сыплются со всех сторон, прячу лицо за предплечьями. Удар в живот выбивает из моих легких глухой вскрик. Не в состоянии сделать вдох, хватаю ртом воздух ощущая новые и новые удары.

– Тащите ее! – слышится где-то в стороне.

Меня тут же подхватывают под руки, волоком тащат через дорогу. – Пустите, суки! Вы за это ответите! – наконец ко мне возвращается голос и силы, пытаюсь вырваться, но чья-то грязная ладонь накрывает мой рот. Они гораздо крупнее меня и силы не равны. Аня и Ника волокут меня в заброшенный двор, третья шавка подталкивает меня в спину. Вита руки не марает, идет впереди, толкая покосившуюся, заржавевшую калитку заброшки.

Кое-как мне удается оттолкнуть одного из моих конвоиров. Мой локоть врезается ей в живот, заставляя ослабить хватку. Вырывав руку луплю кулаком по лицу вторую пиявку, но третья снова хватает меня за волосы, заставляя громко вскрикнуть от боли.

Я снова на земле, но на этот раз лицом вниз. Девки лупят меня молча. В безветренном воздухе слышны лишь звуки ударов и их сбившиеся дыхания.

– Лицо не трогать! – визг Виталины режет слух острой бритвой. – Хватит!! Достаточно… – звучит спокойнее и на тон ниже.

Твари тут же реагируют на ее приказ оставляя меня в покое.

Все тело ломит от жуткой боли. Кажется, на мне не осталось ни одного живого места. Спина, живот, ноги, руки и даже грудь будто одна сплошная гематома. Кожа головы горит огнем словно с меня только что сняли скальп. Переворачиваюсь на спину, широко распахнув глаза. Их режет от песка, как от соли. По ясному небу плывут перистые облака, пытаюсь сфокусировать взгляд на белой полосе, оставляемой самолетом. Осторожно нащупываю кусок стекла, который выхватил мой взгляд, когда я летела на землю. Я заприметила его за доли секунды, но схватить не смогла. Скребу пальцами по земле, острые края осколка впиваются в кожу.

– Ну как ты? – надо мной склоняется Вита. На ее лице нарисовано ложное волнение. – Девочки, вы похоже переборщили! – произносит взволнованно, но это волнение лишь игра, ее выдают, искрящиеся счастьем глаза. – Извини, они немного перегнули, – подает мне руку она.

Игнорируя ее жест поднимаюсь с земли, держа на мушке притаившуюся у ветхого забора троицу. На Виту поглядываю боковым зрением. Осколок режет ладонь, но я по-прежнему крепко сжимаю его.

– Вообще-то, ты меня разочаровала, – надув губы, гундосит Виталина.

Я все еще не восстановила дыхание, рука прижимается к животу, пульсирующему от боли.

– Я думала, ты будешь сражаться как амазонка, а ты сразу свалилась как куль с мукой. Спортсменка… – хмыкает она, – получается без оружия, ты ничего не можешь.

– Ходи и оборачивайся, сука, – мой голос совсем на себя не похож, но я и не пытаюсь придавать ему грозной тональности. Адская боль продолжает прошивать мое тело.

– Аха-ха-ха-ха-ха!!! Чего ты там пищишь⁈ Девочки, вы слышали, она мне угрожает? – продолжает покатываться со смеху эта дура.

Делаю резкий выпад в ее сторону и обхватив локтем шею, прижимаю к себе. Грязное стекло касается ее щеки. Она выше меня на полголовы, да еще на своих ходулях, но мне удается зафиксировать ее в совершенно неудобном для нее положении.

Троица стоит у забора, не решаясь сдвинуться с места.

– Отпусти ее! – выкрикивает, кажется Ника.

Вита скосив взгляд на зеленое бутылочное стекло, похоже забыла, как дышать, вся замерла в немом ожидании.

– Полегче, Вебер! – голос Мамая звучит откуда-то из-за забора. Ржавая калитка скрипит, привлекая к себе всеобщее внимание. Мамай заходит во двор.

– Пусти, дура, – пытается шипеть Вита.

Ее тело словно одеревенело, она стоит согнувшись в три погибели и еле дышит. Я же, больше не чувствую боли, сжимаю ее еще крепче, но на стекло стараюсь не давить.

– Я тут кинчик снял, – улыбается Мамай редкозубой улыбкой и делает взмах трубкой. – Девки, ну и жесткач вы тут устроили. Не зря физ-ру прогулял. Ой, не зря! Отпусти ее, Вебер. Нахер тебе проблемы? Если что, у меня все зафиксировано. Хоть щас в ментовку побои снимать.

– Банадак, ты охренел⁈ – вопит кто-то из девок.

– Елисей, ты больной что ли? Какая ментовка? Ей нужно было преподать урок!

Вита начинает ерзать.

– Пусти, – блеет еле слышно.

– Лучше это засними! – орет третья. – Мы оружие не применяли! А она, получается, уже второй раз не с голыми руками!

– Да, отпусти ты ее! Говорю же, щас натворишь дел на адреналине! – повышает голос Мамай. – Дергайте отсюда, курицы! – прикрикивает на девок. – Без вас разберемся.

– Бандак, удали видео! – Ника не собирается покидать двор.

– Да, валите вы уже, – цедит сквозь зубы Виталина, продолжая стоять оцепенев от страха.

– Покажи, что ты снял! Подойди, – произношу слегка вибрирующим голосом.

– Думаешь брешу? Смотри! – делает несколько шагов в нашу сторону, демонстрирует мне увеличенное изображение, заснятое издалека. За двором почти ничего не разобрать, он был слишком далеко, а вот из-за забора снял четко.

– Скинь мне его.

– Диктуй номер.

– Ты его знаешь.

– Не знаю. Зачем мне он? – с ухмылкой произносит Мамай.

– Пиши, – диктую номер, пытаясь прислушаться к сигналу телефона. Он лежит в кармане ветровки, по нему несколько раз прилетело ногой так, что возможно, он больше не жилец. Но телефон вздрагивает, запустив по моему телу волну мурашек, пробудившихся ни с того, ни с сего.

– Отправил. Пусти ее, – Мамай смотрит мне в глаза, слегка приоткрыв пухлый рот. Только сейчас мне доходит почему его голос так странно звучит. Он всегда дышит ртом, у него заметно искривлена носовая перегородка. Нос ломаный и ломаный достаточно жестко.

Ослабив хватку, позволяю Витке дернуться в сторону, но стекло держу наготове.

– Больная!! – выплевывает она, спотыкаясь на каблуках отбегает к забору, пятится к калитке.

– Иди уже! – подгоняет ее Мамай. – Дергай отсюда! Джерри сейчас вооружена и очень опасна, – выдает с усмешкой, протягивая мне мой рюкзак, который по всей вероятности, он подобрал на дороге. Протягиваю руку, подхватываю испачканный в грязи рюкзак.

Витка материт меня за забором.

Вытаскиваю телефон из кармана. Смахиваю блок с разбитого дисплея.

«НИЧЕГО НЕ БЫЛО», – красуется на экране вместо видео.

Вот сученыш, – поднимаю на него глаза.

– Девки перегнули. Но ты сама виновата. Тебя хотели принять как свою, а ты Витке на хвост вздумала наступить. Вот теперь пожинай плоды своей самоуверенности. Я бы на твоем месте, сам к ней подошел и извинился. Может еще подружками станете. Ты ж должна понимать, что тебе с нами два года чилить… или чалить, – добавляет, выдержав паузу. – Решай сама…

Глава 22

– Джерен! – окликает меня Мамай, когда я подхожу к калитке, слегка оборачиваюсь, замерев на ходу. – Ты ведь с бабушкой живешь? – молча упираюсь ладонью в изъеденный ржавчиной металл. – И с мамой… так ведь? – такое ощущение, что я только что получила пулю в затылок, но все еще жива. Во рту моментально появляется привкус соли. Прикушенная изнутри щека, начинает пульсировать. Наваливаюсь на шершавую поверхность, и выскальзываю на улицу.

К чему он это спросил? Все знают, что я внучка учительницы. Но мама… Причем тут мама?

Меня начинает потряхивать от догадки, назойливо долбящей в висок. Это ведь деревня. Пара улиц, три двора… здесь все друг друга знают.

Тело охватывает слабость. От лёгкого головокружения плывет в глазах. Нужно ускориться. Вполне возможно, что шестой урок уже закончился. Не хватало попасть ему на глаза в таком виде. Ускоряю шаг, практически переходя на бег. Хватит с меня того позора. Ноги пружинят от гравийной дороги, чувствую каждый острый камень под тонкой подошвой кед, но все равно бегу. Бегу, что есть сил.

– Джерри, это ты? – крик доносится из летней кухни.

Быстро взлетаю на крыльцо дома, на ходу стягивая испачканную в грязи куртку. Сразу несусь в ванную, радуюсь, что не попала на глаза бабушке. О маме не думаю. С ней я в ссоре. Да и не заметила бы она ничего, у ней другая беда – Герман. Ей, как обычно, не до меня.

Стаскиваю с себя грязные вещи. Сразу засовываю в стиральную машинку джинсы и ветровку. Водолазка и носки летят в корзину. Тру мылом руки. Грязь набилась под ногти. В ход идет старая зубная щетка. Поднимаю взгляд в зеркало и не раздумывая шагаю через бортик ванной. Резко дергаю штору, обрывая четыре кольца…

– Джерри, – бабушка стучит в дверь, когда я отключаю воду. – У тебя все нормально? – завернув волосы в полотенце, соорудив на голове тюрбан и запахнув плотнее мамин махровый халат, выглядываю из ванной. Машинка переходит в режим полоскания, громко накачивая воду в барабан.

Кивком спрашиваю у бабушки, что она хотела.

– Ты так пронеслась быстро, – бабушка смотрит на меня очень внимательно.

– Да? Я тороплюсь просто. В школе игра. Наши парни играют в баскетбол с интернатовскими. Я хотела сходить. Решила принять душ после физкультуры, – выскальзываю за дверь, шлепая босыми ногами по полу. – Мама, где?

– В магазин пошла.

Замираю в дверях в свою комнату.

– Зачем? – спрашиваю не оборачиваясь.

– За подсолнечным маслом, – отвечает бабушка. – Джерри, прекрати на нее обижаться, – вкрадчиво произносит она. – Маме сейчас тяжело. Мы должны ей помочь, пережить это сложное время.

– Маме давно пора взять себя в руки, – сдергиваю с полки шкафа джинсы, с плечиков кофту. Бросаю одежду на кровать.

То, что она устроила в воскресенье невозможно забыть. Я бы хотела стереть себе память и забыть этот эпизод своей жизни навсегда. Я даже не знаю, что страшнее то, что это в принципе произошло или то, что всему этому стал очевидцем Колхозник. Казалось бы, мне должно быть безразлично, что он может подумать о нас, но мне к сожалению, не все равно. Мне настолько не все равно, что хочется выть. Хочется рвать и метать! Хочется провалиться сквозь землю!

Мама явилась домой настолько пьяной, что едва держалась на ногах. Видимо валяться в грязи у нас семейное, а еще… с ней случилось то, что произошло с Волькой после приступа эпилепсии, виной которому стала я. На ее голубых джинсах, этот позор был виден куда сильнее чем на темных форминых брюках Вольки. А Колхозник вышел следом за мной. Да еще бросился помогать ей подняться с пола. Она ведь грохнулась сразу, едва переступила через порог. Естественно бабушке было не до соседского пацана. Она чуть с ума не сошла от волнения за маму. А вот я сгорала от стыда в буквальном смысле. К утру у меня поднялась температура и продержалась два дня. Еще три я просидела дома симулируя болезнь. Но в понедельник врач местной поликлиники меня выписал, не найдя причин для продления больничного. Мне пришлось идти в школу. С того вечера я ни разу не пересеклась с соседом, потому что не высовывалась на улицу. А сегодня решила сбежать с физ-ры, уверенная что он за мной не увяжется, поскольку Колхозник отличник и он точно не станет прогуливать химию, стоящую у одиннадцатого класса последним уроком.

Постояв с минуту у кровати, закидываю одежду обратно в шкаф.

– Ты передумала идти?

– Да! – хлопаю дверцей.

– Может поможешь мне тогда? Я с картошкой затеялась, там немного перебрать осталось.

– У меня уроков много, – начинаю выкидывать на стол учебники из грязного рюкзака.

– Что с твоей сумкой? – бабушка смотрит на разводы грязи.

– Что с моей сумкой? – поднимаю на нее взгляд.

– Почему она в таком состоянии?

– Не понимаю, о чем ты.

– Джерри, неужели ты не видишь, что она грязная?

– Нет, не вижу, – сверху учебников летит толстая общая тетрадь для всех предметов сразу.

– Ты же взрослая девушка!

– Ты знаешь, что я не хочу ходить в школу! Не лезь ко мне со своими нравоучениями, ладно? Скажи спасибо, что я вообще ношу это все с собой!

– Это нужно в первую очередь тебе!

– Мне не нужно! Я не хочу! Мне противно здесь находиться! Я ненавижу этот дом! Ненавижу школу! Ненавижу отца, из-за которого я здесь! Ненавижу маму, которой на меня наплевать! Оставь меня в покое, пока я не возненавидела тебя!!

– Джерри! Что ты такое говоришь⁈

– Уйди! Оставь меня в покое! – слезы бегут по щекам. Вытираю глаза запястьями. Я до сих пор чувствую резь в глазах, поэтому слез выскальзывающих из глаз гораздо больше чем должно быть. Бабушка делает шаг ко мне, я отступаю назад. – Я сказала уйди и оставь меня в покое! Всем плохо! Маме плохо! Герману плохо! Одной мне хорошо!! Одна я всем что-то должна! Уйди!

В выходные я слушала бабушкины нотации по поводу того, что я должна учиться. Учиться именно в школе, потому что так хочет отец. Колледж он мне оплачивать не станет, а бюджетное место мне не светит ни в этом, ни в следующем году. Пока я учусь он помогает нам финансово. Сдаю экзамены, поступаю в университет, за который он согласен платить, живу дальше на его обеспечении, это его условие. Брошу учебу, мы останемся без средств к существованию. На бабушкину пенсию мы не проживем. Я несовершеннолетняя, Герман нуждается в терапии, мама ни дня в жизни не работала и работу для нее нужно еще поискать. Бабушка хотела вернуться в школу, но на ее место уже взяли молодую учительницу. Теперь она может пойти разве что гардеробщицей или уборщицей, на край помощником повара в школьную столовую.

Слезы продолжают жечь глаза. Отворачиваюсь. Слышу, как начинает лаять соседский пес. Колхозник вернулся из школы.

– Я погрею тебе обед, – тихо произносит бабушка.

– Не хочу.

– Джерри, прекрати, – она сжимает мои плечи подойдя сзади. – Всем сейчас тяжело.

– Ага, – киваю, дергая плечами, сбрасываю ее руки. – Пожалуй, я схожу на игру, – снова сдергиваю с полки одежду.

– Поешь сначала.

Жду, когда бабушка покинет комнату и только потом начинаю переодеваться. Ощущения меня не подвели. Все тело, особенно бедра и живот в синих пятнах. Я не разглядывала их в ванной, а теперь не могу отвести взгляда от синяков. Сейчас мне кажется, что лучше бы я еще раз перенесла побои, чем снова и снова вспоминала позор, который пережила в прошлое воскресенье.

Глава 23

В хлам изгрызаный колпачок ручки наконец отваливается от корпуса, слетая с резьбы. Стержень проваливается, оставляя вмятину на странице раскрытой тетради.

В комнате полумрак. Сквозь едва заметную щель между темных штор мне виден кусочек двора. Не нашего… соседского. Нашего тоже конечно, но именно часть соседского огорода постоянно магнитит мой взгляд, не позволяя сконцентрироваться на задании. Все тело ломит от тупой, ноющей боли. Пытаюсь отвлечься, вновь и вновь вчитываясь в задание, но ничего не выходит. Взгляд мечется между мелким шрифтом решебника, пустым листом в клетку и узкой прорехой между двух задернутых штор.

Желудок требует ужин, но вместо того, чтобы пойти на кухню и нормально поесть, я сижу на старом деревянном стуле, подтянув колени к груди и грызу соленую соломку, завалявшуюся в моем рюкзаке еще, наверное, с весны.

Бабушка дважды звала меня пообедать. Мама давно вернулась и гремит на кухне кастрюлями. Теперь она все время, что-то готовит. Вероятно, пытается быть полезной. Вот только есть ее стряпню некому. А если учесть то, что ее кулинарные шедевры с каждым днем становятся все менее съедобными, бабушке в пору заводить поросенка.

Некогда хрустящий крекер, стал совсем дубовым, но я упорно не хочу подниматься с места. Яркая вспышка света под навесом соседского двора, заставляет мое тело дернуться, как от удара тока. Я подаюсь вперед и отодвигаю штору на несколько сантиметров в сторону. Одновременно с этим гашу лампу. До слуха доносится лай собаки и бряцание металла об бетон. Этот звук заставляет меня подскочить с места. Колики пробегают по телу от ног, до самой макушки. Я слишком долго сидела в неудобной, неподвижной позе, теперь кажется, что у меня отнимаются ноги.

Концентрирую слух на бряцание металла, подмечая тихий жалобный скулеж.

Его что, посадили на цепь?

Дергаю штору в сторону, полностью открывая окно. Мое внимание словно раздваивается: одно ухо слушает, как мама жалуется на меня бабушке, другое, как жалобно поскуливает Том. Открываю окно, перевешиваясь через подоконник. Мне ни черта не видно. Да и звуки затихли. Пес замолк. Сейчас слышно только кваканье лягушки из канавы, пролегающей вдоль дороги.

Первый порыв выбраться во двор через окно, гасит боль, простреливающая ребра. Надеюсь они не сломали мне их. Эта боль возвращает меня на полдня назад. В голове сами собой рисуются планы возмездия. Я этого так не оставлю. Выловлю их по одной…

Глубоко вдохнув, забираюсь на подоконник. Собираюсь спрыгнуть вниз.

– Джерри! – мама зовет из кухни. – Ты есть сегодня собираешься? – судя по приближающимся звукам, она идет ко мне. Так и есть. Дверь открывается в тот момент, когда я спускаюсь на пол и захлопываю окно. – Давай на кухню, – кивком приглашает меня покинуть комнату.

– Я не голодная, – усаживаюсь за письменный стол.

– Джерри, прекрати! Хватит уже! Ты всю жизнь теперь будешь на меня обижаться.

– Я не обижаюсь на тебя, – принимаюсь переписывать условия уравнения.

Она не помнит всех подробностей своего падения. Думает, что она тихо вернулась домой, искупалась, переоделась, легла спать и проспала больше суток. То, как мы с бабушкой отмывали ее и приводили в чувства осталось за границами ее памяти. Естественно, теперь она недоумевает, от того что я отказываюсь с ней разговаривать. Я просто не могу себя заставить. Мне трудно забыть то, что забыть невозможно. Внутри меня все еще сидят горечь, обида и жгучий стыд.

– Пойди поешь. Ты совсем на себя не похожа стала, – мама собирается опуститься на кровать, и чтобы предотвратить это, я выпаливаю:

– Сейчас приду!

Так и не успев присесть, мама покидает комнату.

В одной кастрюле лежат давно остывшие котлеты. Во второй склеившиеся макароны бантики. Мама продолжает наводить суету на кухне, совершено непонятным мне образом, она умудряется творить вокруг себя вместо порядка хаос. Именно хаос и беспорядок. Иными словами – бардак. Бабушка ведет себя достаточно терпеливо, но даже по ее лицу нет-нет проскальзывает недоумение. Бабушкина тесная кухня превращена в поле боя, на котором проиграло все, от рассыпанной банки муки, до почти подчистую перебитой посуды.

Беру тарелку, кладу на нее две котлеты. Бросив взгляд на начищающую духовой шкаф мать, кладу еще две.

– Я в комнате поем, – прохожу мимо нее.

– А гарнир? Там еще салат на столе! – летит мне вслед.

– Не хочу, – захлопываю за собой дверь.

Тарелка с грохотом приземляется на подоконник. Натягиваю толстовку, морщась от простреливающей ребра боли. Осторожно открываю окно…

– За что тебя так наказали? – шепчу, просовывая руку сквозь сетку, бросаю котлету лежащему рядом с будкой Тому.

Пес тянется лапой к котлете. Не достает. Начинает скулить, скребя цепью об бетон.

– Подожди. Я сейчас что-нибудь придумаю, – кручу головой по сторонам, пытаясь высмотреть какую-нибудь палку. На глаза попадает черенок прислонённый к стене сарая.

Просовываю черенок от граблей в сетку подталкивая котлету к псу. Длины хватает едва-едва. Пес помогает мне лапой, подгребая котлету к себе. Клацает зубами.

Вот бы погладить его. Если бы не цепь, он бы ко мне подошел. Закидываю ему следующую котлету. Том подскакивает и не прикасаясь ко второй котлете, начинает потявкивать, радостно виляя хвостом.

Котлета продолжает лежать у лап собаки нетронутой.

– Он больше не будет ваших кур драть. Не нужно его травить, – шепчет Колхозник мне на ухо, подкравшись сзади. Я вся цепенею застыв на корточках у межи. – Видишь, я принял меры.

Медленно поворачиваю голову.

– Привет! – Колхозник стоит позади склонившись надо мной. Снова лыбится.

Вот, что ты улыбаешься⁈

Подскакиваю на ноги. Он в этот момент зачем-то подается ко мне. Я ударяюсь головой об его челюсть. Отскакиваю назад, хватаясь рукой за лоб.

Колхозник смеется, потирая подбородок.

– Ты что здесь забыл? – цежу злобно сквозь зубы.

– К Наталье Ивановне заходил. Смотрю, а ты пса моего травишь. Решил предупредить тебя, что возмещу ущерб за задушенных кур. Курятник ваш починить надо, в выходные займусь.

– Я его не травила, а угощала, – стреляю глазами в глубокую тарелку, стоящую в траве у сетки.

Колхозник поднимает с земли тарелку. Делает вид, что принюхивается.

– Сама готовила? – подхватывает котлету, откусывая от нее половину. Его глаза округляются, выражение лица перестает быть веселым.

Перекидываю взгляд на Тома, он продолжает сидеть поскуливая, но ко второй котлете не прикасается.

– Влюбилась что ли? – с трудом проглотив котлету, произносит Колхозник прочищая горло. – Водички бы теперь. Не вынесешь?

– Дома попьешь! – забираю у него тарелку, шагаю к своему окну.

– Тебя подсадить?

Игнорируя его предложение, забираюсь в комнату обратно через окно.