Текст книги "Никому не говори (СИ)"
Автор книги: Марина Зимняя
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)
Глава 11
– Папа, что ты делаешь⁈ Прекрати! Папа, прошу тебя не надо! Пожалуйста! – бросаюсь на отца пытаясь остановить этот кошмар. Его длинные руки словно гибкие плети обрушивают на Германа одну оплеуху за другой. Отец отталкивает меня, швыряет в сторону как тряпичную куклу.
– Роберт, хватит! – в углу опустившись на корточки рыдает мама. – Прекрати… – зажав ладонями рот, пытается заглушить всхлипы.
– Ах ты паскуда! Ах ты дрянь неблагодарная, – отец продолжает лупить Германа, тот даже не пытается сопротивляться. – Я тебя… Я тебя в психушке закрою. Сгниешь у меня в четырех стенах… – ревет отец, как раненый зверь.
Я снова бросаюсь на него.
– Мама! Он же убьёт его!! – оборачиваюсь.
Мама лежит на полу. Бросаюсь к ней. Пытаясь облегчить настигнувший ее приступ. Отец прекращает избиение Германа, приходит ко мне на помощь…
Я вернулась домой в самый разгар бойни. В коридоре до сих пор валяется отцовский чемодан, его пиджак брошен на пол. Поднимаю его с пола, вешаю на плечики и убираю в гардероб. За стеной стонет Герман. Я уже обработала ссадины на его лице и дала ему таблетку обезболивающего. Мне кажется у него сломано ребро или несколько ребер, но отец запретил вызывать скорую. В спальне плачет мама, отец в полголоса говорит о какой-то больнице.
Папа не должен был прилетать сегодня. Но по обрывкам фраз я поняла, что Гер каким-то образом умудрился снять крупную сумму с его счета. Отец отреагировал моментально. Вылетел домой первым же рейсом. Я догадываюсь, на что Гер потратил эти деньги. Скорее всего он задолжал их кому-то. Герман никогда не работал, но жил очень вольготной жизнью. Я не раз заставала его под кайфом. Где-то же он брал деньги на эту дрянь. Выходит, что занимал.
Волнения, терзающие мою душу всю дорогу домой отошли на второй план. Я запретила пацанам бить Вольку, сказала, что напугаю его так, что он больше никогда рта не откроет. Велела привести его в заброшенную часть парка, работы по его преображению начались лет пять назад, но заморозились. Теперь городской парк разделен на две части, одна благоустроенная с мощёнными дорожками, подстриженным газоном и освещением, а вторая отгорожена забором и зелёной изгородью. Там Волька и получил свой урок. Сиди и молчи в тряпочку, тем более, что тебя никто ни о чем не спрашивает. Нечего геройствовать, особенно если понимаешь, что силы не равны.
От мыслей меня отрывает звонок маминого телефона. Стандартная мелодия раздается за дверью и обрывается через пару секунд. Сердце отчего-то замирает, а затем разгоняется до нереальной скорости. Застываю на месте вытянувшись в струну. В голове сам собой начинается обратный отсчёт: десять, девять, восемь, семь, шесть…
– Джерррррри!!! – слышу жуткий вопль отца и стиснув челюсти крепко зажмуриваю глаза.
Взгляд против воли прилипает к полоске кожи снятой с какого-то неведомого животного. Теперь она темная гибкая и словно живая. Все замирает, воздух сгущается до состояния вязкого и липкого сиропа.
Он не посмеет. Он не сделает этого… Пячусь назад до тех пор, пока спина не упирается в стену. Где-то за дверью снова плачет мама.
Облизываю вмиг пересохшие губы, пытаясь поймать взгляд отца.
Этого не будет. Отрицательно качаю головой…
В ушах начинает звенеть тишина. Время расщепляется, оно тянется и рвется одновременно. На самом же деле все происходит со скоростью мысли: «Сейчас будет больно!»
В последнее мгновенье между замахом и ударом рождается странное, нелепое наблюдение. Запах пыли витающий в воздухе, луч заходящего солнца пробегающий по стене, собственное прерывистое дыхание. Мир сужается до этих деталей и до темной полосы с блестящей на конце пряжкой.
Взмах. Удар.
Удар обрушивается на меня жгучей, пульсирующей болью. Инстинктивно прикрываю лицо руками, сжимаясь в комок. Тяжелая пряжка рвет кожу на тыльной стороне ладони, это могла быть моя щека. Горло сжалось выдав лишь приглушенный хрип. Второй удар приходится по плечу… Падаю на пол поджимая ноги, сворачиваюсь в клубок. Я не буду просить у него пощады… У меня больше нет отца.
Я чувствую лишь жгучий стыд за свою беспомощность и жжение на коже. Мне гораздо больнее от унижения, которое я пережила, нежели от физической боли.
– Дети, что же вы творите? – раскачиваясь из стороны с сторону сидя на кровати Гера, стонет мама.
Брат спит, отвернувшись лицом к стене. Я разглядываю в зеркале свое преображение. Первой мыслью было уйти из дома. Просто схватить первые попавшиеся вещи и уйти в никуда. Сейчас из дома ушел отец. Могу ли я надеяться, что сделал он это на всегда? Вряд ли…
Осторожно касаюсь пальцами рассечённой скулы. Под глазом уже наливается синяк.
Входная вверь хлопает. Отец вихрем залетает в комнату.
– Поехали, – хватает меня за руку, но застывает взглядом на моем лице. Лицо отца каменеет, мышцы челюсти напрягаются.
– Что… красивая? – вырываю руку, делая шаг назад. – Никогда! Никогда, слышишь⁈ Не смей больше прикасаться ко мне! Не смей меня трогать! Больше я такого не стерплю, в следующий раз я тебе отвечу и тебе вряд ли понравится мой ответ, – чеканю каждое слово глядя ему в глаза.
– Из лука пристрелишь? – цедит сквозь зубы.
– Нет, – отворачиваюсь к зеркалу, – побои сниму.
– Это не мои дети! – вопит отец на кухне. Они снова сцепились с мамой, причем мама в кой то веки встала на нашу сторону. – Мои дети не могут себя так вести! Один наркоман, по другой колония плачет! Это все твое воспитание!!
– А твое воспитание тогда где⁈
Ложусь позади Германа, обнимаю брата, утыкаясь лицом между его лопаток. Он дышит прерывисто и беспокойно, мне хочется погладить его по голове, но я лишь крепче прижимаюсь к нему стараясь согреть его дрожащее тело.
Не буду я ни перед кем извиняться, а крыса Мухина мне за это ответит. Тварь!
Глава 12
Мне казалось, что страшнее того, что случилось со мной после того жуткого вечера, уже ничего не случится. Как же сильно я ошибалась. Я никогда не прощу отцу ни ту порку, ни унижения прилюдных извинений перед Мурзой и Волькой. Все это было как во сне. Поверить не могу, что он заставил меня это сделать. Он просто меня сломал. Сломал, как и мой лук вместе с моими стрелами, полностью уничтожив мою жизнь.
– Я не пойду ни в какую школу! Что за бред⁈ – с грохотом ставлю на стол чашку с чаем. Он расплескивается через край, оставляя на столе темную лужу. – Я не собираюсь поступать ни в какой университет. Я вообще не собираюсь больше учиться!
Мы как образцово показательная семья завтракаем все вместе. Жаль, что от семьи здесь ничего не осталось, одна лишь оболочка. Мама снова пересолила кашу, такое ощущение, что она вообще не с нами, ее приступы обострились и повторяются чаще обычного. На прошлой неделе было два, а на позапрошлой четыре.
Герман теперь похож на гуманоида. Его только две недели назад, как выписали из больницы. Он сильно похудел, осунулся, почти не разговаривает и не выходит из своей комнаты. Отец перевел его на заочное обучение, теперь ему незачем покидать квартиру в принципе.
Я тоже просидела все лето взаперти. Мне больше некуда ходить. Спасибо моему дорогому папочке. Он не пожалел свою дочь и ославил ее на весь город так, что теперь даже то к чему я не причастна вешают на меня.
Кто поджог заброшенные склады на окраине города? Я! Кто ж еще⁈
Кто изрисовал стену детской поликлиники похабными изображениями и надписями? Тоже я. Во мне же с рождения живет художник, который рвется из меня наружу при любом удобном случае и нет бы рисовать как все нормальные дети, в рисовальных кружках на акварельной бумаге, я рисую там, где меня накроет вдохновение. Вот свежевыкрашенная стена поликлиники, находящейся по соседству с нашим домом подвернулась. Чем не холст?
Голиков повесил свою выходку на меня и все поверили. В первую очередь поверил отец, ведь он обнаружил в моей комнате толстовку, перепачканную черной краской и не важно, что эта черная краска закрасила красную. Факт остаётся фактом. Я даже возражать не стала.
Кто два года назад битой разгромил старую девятку, припаркованную рядом с гаражами? Ее хозяин попал в больницу и больше полугода не мог забрать свою машину, а когда пришел за ней, забирать пришлось просто груду металлолома. Вот здесь не я. Но по моей наводке. Это ж тоже случилось в нашем районе, а того, кто это сделал так и не нашли.
Все это дошло уже до какого-то абсурда, что еще немного и мной начнут пугать детей, позабыв о наскучившем всем бабайке. «Не будешь делать уроки, придет Джерри с луком и поставит тебе на голову яблоко. Не будешь нормально кушать, с тобой случится тоже самое. Будешь плохо себя вести, вспоминай Джерри и то, что случилось с ней, после ее выходок.»
Из истории с Волькой раздули такую бучу, я даже стала героиней пабликов местных СМИ, просто чудо какое-то, что это не распространилось шире. И мне не пришлось сидеть на диванчике в каком-нибудь «Пусть говорят» и доказывать всем свою правоту. Я и сама понимаю, что не права. Но признаваться в этом не собираюсь. Я поступила так, как поступила. Все! Нечего больше обсуждать!
– Ты будешь делать то, что я тебе говорю, – отец закидывает в рот кусок омлета, жует. На меня не смотрит, смотрит в телефон, одновременно с едой пролистывая новостную ленту. – Если я сказал, что ты должна окончить одиннадцать классов, значит ты их окончишь, – отпивает кофе, поднимает на меня глаза. – Я не буду содержать дармоедку. Окончишь школу, поступишь в университет, получишь образование и вперед на вольные хлеба! Дальше я умываю руки. Но до тех пор, пока ты на моем полном содержании ты будешь меня слушаться. Вам было дано достаточно свободы и что из этого вышло? – смотрит мне в глаза пристально.
– Если ты забыл, меня исключили из школы, – складываю на груди руки, откидываюсь на спинку стула.
– Если ты забыла, я решил эту проблему.
Отец действительно ее решил. Аттестат об основном общем образовании я получила, не побывав ни на последнем звонке, ни на выпускном. Я ни дня больше не ходила в школу и даже экзамены не сдавала. В своей школе я появилась лишь раз, в его сопровождении, тогда, когда зажили ссадины на моем лице, тогда, когда я пережила самое жуткое унижение в своей жизни.
Окидываю взглядом сидящую за столом семью. Мама кутается в теплую кофту и смотрит в окно. Конец августа, а она мерзнет. Это же ненормально замерзать, когда на улице плюс двадцать восемь. Перед ней рядом с неотпитым ни разу кофе стоит тарелка с нетронутой овсянкой. Мама сильно похудела, под ее глазами залегли темные круги. Сейчас ей ни за что не дашь сорок лет, на вид ей не меньше пятидесяти. Герман тупо пялится в свою тарелку, как ребенок ковыряясь в каше. Эта гробовая тишина бесит. Мне хочется сбежать в свою комнату, накрыться с головой одеялом и крепко уснуть. Хочется забыться и представить, что мне не шестнадцать, а хотя бы шесть. Хочется видеть улыбающиеся лица. Красивую маму с укладкой и макияжем, веселого, живого Германа, который как комбайн постоянно жует, каждые полчаса заглядывая в холодильник. Хочется забраться на колени к отцу, обнять его, уткнуться носом в колючую шеку, вдохнуть аромат его парфюма вперемешку с запахом табака и дыма и нажаловаться ему на тренера, показать ссадину на коленке и похвастаться своими успехами.
– Я не буду ездить в ту школу.
– Не езди, можешь перебраться к бабушке, а на выходные приезжать домой, – отец продолжает с аппетитом уплетать свой завтрак.
– Сплавить меня решил? – перекидываю взгляд на маму, на ее лице по-прежнему ноль эмоций.
– Когда тебе уже дойдет, что во всех твоих бедах виновата только ты сама, – отец подаётся ко мне, смотрит через стол, сверля взглядом. – Если бы не бабушка Наташа, вышла бы из школы со справкой.
– Ты хотел сказать, ели бы не твои деньги…
– Ели бы не мои деньги и не старания человека, сорок лет отработавшего в той школе. Ты можешь себе представить какой это стыд, просить за такую внучку?
– И дочку, – фыркаю, отворачиваясь к окну. – Ну простите… какая есть!
Глава 13
2 сентября
Хмурое сентябрьское утро повисло над моей головой тяжелым, серым, промозглым покрывалом. Сложно поверить, что меньше недели назад я ехала сюда задыхаясь и плавясь в салоне допотопного пазика.
Всю ночь по старой, шиферной крыше дома барабанил дождь. Он и сейчас идет, но гораздо тише. Воздух пахнет сырой землей, раскисшей от влаги и запахом бабушкиного двора. Этому месту присущ определенный запах и сейчас он настолько густой и концентрированный, что его не возможно не чувствовать. Это место никогда не ассоциировалось у меня с чем-то приятным. Я не проводила у бабушки Наташи каникулы и выходные в детстве. Но те редкие моменты, в которые мама пыталась навести мосты с дедом, совершенно бесполезно используя меня с Гером, для возобновления общения, въелись мне в память вместе с этим запахом. Я узнаю его из тысячи, как запах Питерского метро или аромат лукового пирога бабушки Фриды. Здесь пахнет перезрелыми яблоками, разбившимися о землю под раскидистой кроной старой яблони, прелой травой, птичьим двором и ароматом сладкой сдобы.
– Джерен, а как же завтрак⁈ – позади послышался суетливый, слегка подрагивающий голос бабушки Наташи.
– Я не завтракаю, – бросила ей через плечо, намереваясь шагнуть под упругие струи дождя.
– Не выдумывай! Давай, живо на кухню! – с кухни почти сразу донеслось позвякивание посуды.
Молча сделала второй шаг, сбежав с крыльца, накинула капюшон толстовки на голову.
– Ну куда ты, Джерри? – разочарованный голос бабушки настиг меня у калитки. Обернулась на секунду, мазнув по ней взглядом. – И без зонта! Вернись хоть за зонтом! – бабушка перетаптывалась с ноги на ногу под козырьком прикрывающим старое деревянное крыльцо.
– Не растаю, – бросила ей, выскользнув за калитку.
Проигнорировать ее совсем, не вышло. Да я и не задавалась такой целью. Мне просто пока некомфортно рядом с ней. Она для меня чужая… Я вижу, как она старается наладить со мной контакт. Вижу, как пытается угодить, как заглядывает мне в глаза словно извиняясь за все годы прохладного отношения.
Бабушка решила проблему моей аттестации, не без отцовской финансовой поддержки конечно, но все же. В городе меня не взяли ни в одну школу, а здесь помог ее немалый учительский стаж, если бы не он, то и здесь бы мне ничего не светило, ну либо отцу пришлось бы попрощаться с еще более внушительной суммой. Думаю, он до конца своих дней будет напоминать мне о том, благодаря кому я получила эти никчемные бумажки.
Передо мной нарисовалась улица. Широкая грунтовая дорога была покрыта пятнами луж, дрожащих от бесчисленные ударов тяжелых капель. По правую и по левую сторону шли соседские дворы, деревянный штакетник заборов сменялся, сплошными лентами металлических листов профнастила. Школа находилась в десяти минутах ходьбы быстрым шагом. Я проигнорировала первое сентября сославшись на головную боль, бабушка не стала настаивать, и я провалялась в постели почти до полудня. Вечером позвонил отец и устроил мне очередную выволочку. Снова давил на то, что я живу на его содержании, но к концу разговора, сбавил тон и просто попросил меня взяться за голову. Не ради него, не ради себя, а хотя бы ради мамы. Все произошедшее сильно ударило по ее здоровью. Потеря отца, зависимость Гера, да ещё тут я со своим отчислением, конечно же она пережила сильный стресс. Отец сказал, что хотел бы положить ее в клинику, но она противится, поэтому попросил хотя бы мне постараться не трепать ей нервы, ведь с Гером все сложно. Он снова пропадает неизвестно где, домой является через день, через два и никакие отцовские отповеди на него не действуют.
Перескакивая с камня на камень, дабы не запачкать белые кроссовки в раскисшей земле, двигаюсь в направлении школы. Это не загибающаяся деревня, обычный поселок за городом, в котором селятся люди, ценящие тишину. Здесь полно современных домов, выстроенных в последние годы, но асфальтированных дорог почти нет. Асфальт проложен ровно до автостанции, до которой следует рейсовый автобус, а дальше грунтовка. Я могла бы каждый день ездить из дома, закладывая на дорогу лишние сорок минут времени, но жить дома я больше не хочу. Да собственно говоря, меня никто и не уговаривал остаться. Геру плевать. Мама где-то в прострации, а отца я видеть не могу, и чтобы окончательно не возненавидеть его, я решила переехать. Качать права больше нет смысла. Стрельба для мне в прошлом. Меня больше не возьмут в секцию, тренер высказалась очень категорично. Бабушка Фрида, поддержала отца. Моя выходка с Волькой оказала на нее слишком сильное воздействие, и она завуалировано пояснила свою позицию насчет меня. Она не готова брать ответственность за меня. Боится, что я создам ей проблемы. Я даже не обиделась на нее нисколько. Я ожидала подобной реакции.
Голова всю дорогу так и норовит обернуться назад. Делаю над собой усилие, чтобы не повернуть ее. Ощущение, что бабушкин сосед плетется следом, не покидает меня до самой калитки.
Мы не общаемся. Даже не здороваемся, но я все время чувствую, что он крутится где-то неподалеку и подглядывает за мной. В первую ночь я не задернула ночные шторы и проспала до утра с распахнутым окном. Было очень душно, и я спала без одеяла. Длинная футболка служившая мне ночной сорочкой задралась, и я светила трусами даже не подозревая, что кое-кто шарится по нашему двору. Оказывается, Колхозник притащил бабушке сбежавшую курицу, которая сделала подкоп под забором и чуть не была растерзана его собакой. В полудреме я слышала, как надрывался соседский пес и как спустя время звякнул засов калитки. Меня не покидает ощущение, что он смотрел на меня. Я проснулась не потому, что выспалась, а потому что почувствовала себя неуютно и захотела укрыться.
Трехэтажное здание из красного кирпича предстает передо мной спустя десять минут. И зачем я вышла так рано? Ныряю в распахнутую калитку, меряя шагами пространство школьного двора. Толстовка на мне промокла насквозь, скинув с плеча рюкзак снимаю ее на ходу, проскальзывая за дверь. Охранник не тормозит меня, но в здании удивительно безлюдно. Бросаю взгляд на большие настенные часы, понимая, что я не просто пришла слишком рано. Я пришла одна из первых.
Глава 14
– Привет! – над моим ухом раздается знакомый голос и меня тут же передергивает.
Поворачиваю голову, слегка поднимая взгляд. Так и знала, что он шел вслед за мной. Колхозник улыбается во все тридцать два, с его челки падают капельки воды, он взъерошивает мокрые волосы, брызги летят на меня.
Недовольно хмурюсь и отворачиваюсь от него продолжая бесцельно пялиться в информационный стенд с расписанием.
– Ты будешь учиться в десятом «А», – Колхозник поднимает руку и тычет пальцем в верхнюю часть стенда. – Хочешь, я проведу для тебя экскурсию?
– Не надо. Разберусь как-нибудь, – фотографирую свое расписание и убрав телефон в задний карман джинсов, иду в направлении широких двухстворчатых дверей.
– Десятый в этом году один. Всего семнадцать человек набралось, – Колхозник идет рядом, даже не думая от меня отставать.
– Слушай, – останавливаюсь, поворачиваюсь к нему, пытаюсь взглянуть в его глаза, но почему-то тут же отвожу взгляд. – Не таскайся за мной… Мне не нужна компания, – отвернувшись, ускоряю шаг.
Колхозник остается стоять на месте. Позади слышатся шаги и громкие разговоры. Слегка оборачиваюсь дойдя до угла и приостановившись на секунду. Около Богдана стоят две девчонки. Высокая блондинка на каблуках и в экстремальном мини. И точно такая же цапля, но брюнетка. Темненькая одета поприличней, но смеется как лошадь, активно жестикулируя рассказывает, что-то моему Колхознику.
Заворачиваю за угол, поднимаюсь на второй этаж. Школа мало чем отличается от моей прежней. Может быть размером слегка, а так, те же стены, та же череда дверей с номерами кабинетов, те же облезшие, жесткие лавки вдоль стен и пожухшие цветы в кадках. Бросаю рюкзак на подоконник, остановившись напротив кабинета русского языка. Увеличиваю расписание на телефоне, едва сдерживая стон разочарования, сегодня: русский, физкультура, химия, физика, литература и алгебра. Чует мое сердце, что пятница будет одним из моих самых нелюбимых дней недели. Хотя любимых дней в стенах школы у меня не может быть в принципе. Хорошо, что впереди два выходных. Я решила смотаться домой. Возьму кое-какие вещи и взгляну на маму. Может действительно попытаться уговорить ее лечь на обследование.
Потихоньку мои новые одноклассники подтягиваются к кабинету. На мое счастье, они не отличаются особой общительностью. Так, стреляют в меня взглядами исподтишка, но не подходят. Продолжаю смотреть в окно, изредка поглядывая на кучкующихся парней и девчонок.
– Ты новенькая? – передо мной возникает долговязый додик, по всей видимости мнящий себя местным Казанова. Парень опирается плечом на стену, разглядывает меня сверху вниз. – Мирослав, – продолжая улыбаться, представляется он.
– Мир, ты где? – тут же доносится с другого конца коридора. Цокая каблуками в нам летит та самая блонди, которая притормозила Колхозника. Девчонка виснет на парне, он обнимает ее за талию, притягивая к себе. – Это Виталина.
Девчонка взглядом спрашивает у него: «Кто это?». Переводит взгляд на меня. – Новенькая. Тебя кажется Джерен зовут, так ведь? – долговязый продолжает лыбиться как идиот.
– Так ведь, – отвечаю ему сухо, тяжело вздохнув.
Когда уже прозвенит этот гребаный звонок?
– Народ, подходите знакомиться!! – выкрикивает парень, обращая на себя внимание остальных одноклассников. – Это Джерен.
– Да мы, собственно говоря, в курсе, – из толпы вываливается невысокий, круглолицый пацан с раскосыми глазами и приплюснутым носом. – Елисей, – тенят мне мелкую пухлую кисть.
Прячу ладони в задних карманах. У меня совершенно нет желания, прикасаться к посторонним людям. Обойдемся без этого.
– Саня.
– Рита.
– Настя.
– Илья… – окружив меня в полукольцо, начинают представляться мои новые одноклассники.
– Ты внучка Осиповой?
– Угу, – подтверждаю коротким кивком.
Бабушка ушла из школы, когда заболел дед. Неудивительно, что они ее знают.
– Тогда понятно, – хмыкает Елисей, но я бы скорей назвала его монголом или Мамаем.
– Что тебе понятно? – впиваюсь в его лицо цепким взглядом.
– Блатная, – тянет со смешком узкоглазый.
Закатываю глаза. Можно подумать бабушка у меня не историю преподавала, а была как минимум директором этой школы.
– А ты реально белке в глаз из лука попадаешь? – подает голос мелкий шкет, выглядывающий из-за пухлой девчонки, имя которой я не запомнила.
– Никогда не стреляла в белок.
– Сдались ей твои белки! – тут же вставляется Елисей. – Если что, мы все про тебя знаем, – улыбается он, обнажая редкие зубы. – Че в городе, все школы дали от ворот поворот?
Не успеваю ответить на его вопрос, по барабанными перепонкам бьет дребезжащий звук звонка.
А дальше все как обычно. Сижу одна, за последней партой. Сама с собой играю в крестики нолики на полях тетради. Руссичка – суетливая бабулька эпохи мамонтов, не обратила на меня никакого внимания. Первые пятнадцать минут неустанно поздравляла всех с началом учебного года, потом поинтересовалась не нужны ли кому щенки немецкой овчарки. По классу разнеслись смешки, по поводу того, что немецкой ее овчарка была поколений десять назад, но Елена Петровна сделала вид, что не расслышала этих подколов, а может действительно не расслышала. Училка велела выполнить первый тест в специальных рабочих тетрадях, которых у меня пока нет, и принялась за чтение «Анны Карениной» изредка поглядывая на класс поверх очков.
Я сегодня без формы поэтому физкультуру провожу сидя на лавке. Парни играют в баскетбол с одиннадцатым классом, одним из учеников которого оказался Колхозник. Ничего удивительного. Большая часть учеников ушли из школы после девятого. Оставшихся объединили в один класс. Так было в прошлом году, точно так же случилось и в этом.
Немного поодаль от меня сидят мои одноклассницы, судя по их внешнему виду, они не жалуют треники и кроссы.
– Давай позовем?
– Да ну.
– Ну, а что? Нам два года учиться вместе.
Одна из девчонок двигается ко мне.
– Джерен, мы хотим собраться завтра у Мира. Ты с нами? – смотрит на меня приторно улыбаясь.
– Я завтра в город.
Рядом со мной, на лавку падает Мирослав. Он весь взмокший, но улыбается так, словно чувствует себя неотразимым. Он закидывает руку мне за плечи и притягивает к себе. Веду плечами, высвобождаясь, отодвигаюсь, всем видом показывая, что трогать меня не стоит.
– Девчонки позвали тебя?
Неожиданно ему в голову прилетает баскетбольный мяч. Парень заваливается за лавку, ударяясь затылком об стену.
– Полунин! – орет психованный физрук.
Мирослав подскакивает и подхватив мяч несется на середину зала, где физрук во всю отчитывает Колхозника не стесняясь в выражениях.
Спустя минуту, Колхозник падает на лавку рядом со мной.
Девки помчались вслед за подбитым Казанова в медпункт, поэтому я сижу одна.
– Он уже звал тебя к себе?
– Тебе то что?
– Если позовет, не ходи.
– Тебя спросить нужно? – поворачиваюсь к нему, смотрю на слегка раскрасневшееся лицо и влажную челку.
Колхозник пристально на меня смотрит, сглатывает, не отводя взгляда от моего лица, чертит зубами по нижней губе, на мгновенье оставляя на ней бледные следы. Смотрю на него так же пристально. Пусть он первый отведет взгляд. От чего-то чувствую легкое покалывание и тепло на щеках.
Да чего ты пялишься? Не смотри на меня! – хочется возмутиться, но я молчу, стараясь не раскрыть свое из неоткуда взявшееся смущение.
– Чего расселся, Полунин⁈
Меня спасает вопль физрука.
– Не ходи, – произносит он, поднимаясь с места. Отворачивается и идет в центр зала.
